Любовь во тьме

Глава 6: Поездка Оттава, Онтарио, 16 июля 2021 года В коттедже тихо. Уже два часа ночи; мир за окном погрузился во тьму и замер, если не считать редких криков гагары на той стороне озера. Внутри тишину нарушает лишь уютное потрескивание дров, которые Илья разжег в камине, да тихое, ритмичное дыхание крошечного существа на его руках. Илья сидит в кресле-качалке, которое сам собрал три недели назад. Он вымотан до предела. Позавчера «Кентавры» играли с «Бостоном», и после матча он рванул прямо сюда. С тех пор он толком не спал. Но никогда в жизни он не был так счастлив, как сейчас, баюкая на руках свою дочь. Они стали родителями ровно четырнадцать часов назад, и Илья уже решил, что до конца своих дней не будет заниматься ничем другим. Он просто будет сидеть в этом кресле и держать свою малышку, пока не погаснет солнце. Стоит ему слегка сменить позу, как она тихонько кряхтит. Илья замирает. Он задерживает дыхание, пока девочка снова не успокаивается, прижав сжатый кулачок к его груди. — Всё хорошо, — успокаивающе шепчет он. — Всё хорошо. Она такая маленькая. И именно это раз за разом поражает его больше всего. Вся ее ручка — с растопыренными пальчиками, рефлекторно хватающими воздух, — меньше его большого пальца. Личико — сморщенный розовый комочек, глазки крепко зажмурены, губки сложены крошечным бантиком. А еще у нее на удивление густые темные волосы, тонкие, как шелк, и торчащие во все стороны. Волосы — точь-в-точь как у Шейна. — Ты такая красивая, — шепчет ей Илья. Его голос хрипит от усталости, переизбытка эмоций и оттого, что бóльшую часть дня он то и дело плакал. — Ты — самое прекрасное создание, что я когда-либо видел. Только не говори своему папе, что я так сказал. Он-то искренне уверен, что самый красивый в семье — он. Шейн спит в соседней комнате. Роды были тяжелыми — двенадцать часов боли, ругани и такой мертвой хватки на руке Ильи, что тот всерьез опасался за свои собственные кости. В какой-то момент у Ильи даже мелькнула мысль, что именно так и закончится его карьера: не от жесткого силового приема, не от травмы колена, а от того, что муж просто сломает ему руку. Но Шейн справился. Он был великолепен. Упрямый, неистовый и невероятно красивый. Когда врач наконец положил малышку Шейну на грудь — всё еще мокрую, орущую и абсолютно идеальную, — его лицо озарилось таким выражением, для которого у Ильи не нашлось слов ни в английском, ни в русском языках. И когда Илье стукнет восемьдесят, когда половина воспоминаний растворится в тумане, когда он забудет свой номер телефона или что ел на завтрак, он всё равно будет мысленно возвращаться в эту самую секунду. К лицу Шейна, впервые увидевшего свою дочь. К лицу, на котором читалась чистая, абсолютная любовь. Илья боится пошевелиться. Боится, что если сдвинется хоть на миллиметр, то разбудит ее, или сделает больно, или каким-то нелепым образом разрушит это хрупкое, идеальное создание, которое они с Шейном сотворили вместе. Вопреки всему. Вопреки биологии. Вопреки здравому смыслу. Он снова смотрит на свою девочку. Ей нужно имя. Они спорили из-за имени несколько месяцев. Шейн хотел что-то традиционное, не привлекающее лишнего внимания. Сара. Эмили. Джессика. Илья же хотел имя с характером. Чтобы в нем звучал отголосок тех мест, откуда она родом — смесь льда и бури. — Айри, — тихо произносит Илья, пробуя имя на вкус. Шейн предложил его вчера, находясь в тумане болевого бреда. «По-японски это означает "возлюбленная"», — сказал он тогда. «Это любимое имя моей мамы». Илье оно нравится. Звучит воздушно. Как ветер. Как само дыхание. — Айри, — повторяет он. — Айри Холландер. Но ей нужно второе имя. Илья сразу вспоминает о матери. О ее смехе, ее тепле, о том, как она пела ему, когда зимы в России были слишком холодными и беспросветно темными. Ирина. — Ты бы ей очень понравилась, — бормочет он, разглядывая спящее личико дочери. От этих слов щемит в груди. От них всегда больно, сколько бы лет ни прошло. — Айри Эрина, — шепчет он. — Айри Эрина Холландер. Холландер. Не Розанова. И не Холландер-Розанова. Просто Холландер. Девочка будет носить фамилию Шейна. Только его фамилию. Потому что именно Шейн будет вписан в свидетельство о рождении. Именно он будет возить ее по врачам, записывать в школу и подписывать разрешения на школьные экскурсии. Для всего остального мира Илья останется просто «дядей». Другом семьи. Может быть, крестным. — Прости меня. Прости, что не могу дать тебе свою фамилию. Но я дам тебе всё остальное. Папа обещает. Я буду защищать тебя, — шепчет он, касаясь губами ее макушки. Малышка возится и тихонько сопит. — От всего. И от всех. Жизнь с новорожденным напоминает бесконечный транс, сотканный из хронического недосыпа, детских срыгиваний и всепоглощающей, до одури пугающей любви. Илья узнает, что сон — это абстрактная концепция, а не реальность. Он узнает, что человек способен выживать на трех часах отдыха и диете, состоящей исключительно из кофе и остатков лактационного печенья Шейна (которое, между прочим, чертовски вкусное). И еще он узнает, что Шейн — жесткий, педантичный маньяк контроля и капитан «Монреаль Вояжерс» — превращается в абсолютную лужицу, когда дело касается трехкилограммового диктатора. — Она опять голодная, — хрипло ото сна говорит Шейн в четыре утра. Он сидит в постели, а Айри жадно присосалась к его груди. — Она растет, — отзывается Илья из дверного проема. Он только что вернулся с пробежки. — Будет лайнбекером. — Она будет центрфорвардом, — зевая, поправляет Шейн. — Это же очевидно. Илья подходит и садится на край кровати. Тянется и проводит пальцем по щеке Айри. Кожа у нее немыслимо мягкая. Малышка на секунду прерывается, чтобы перехватить его палец своей крошечной ручкой, и сжимает на удивление крепко. — Сильные руки, — бормочет Илья. — Отличный хват для клюшки. Шейн фыркает: — Да ты помешался. — Я провидец. Я зрю в будущее. — В ее ближайшем будущем должен появиться полноценный ночной сон, — многозначительно заявляет Шейн. — Пожалуйста. — Я с ней поговорю. Соберем командное собрание. Илья берет на себя почетную обязанность носить дочку «столбиком». Он прижимает Айри к плечу — ее крошечное тельце ощущается таким теплым и упругим у него на груди. Медленно, круговыми движениями поглаживая ее по спинке, он шепчет ей что-то по-русски. Рассказывает про коттедж, про озеро, про звезды. Про голы папы Шейна и шикарные голевые передачи папочки Ильи. Сейчас Айри шесть недель, и у нее на всё есть свое мнение. Она ненавидит мокрые подгузники (что логично). Ненавидит, когда солнце светит в глаза (тоже логично). Но больше всего на свете она ненавидит, когда Илья перестает ходить. — Она тиран, — заявляет Илья. Он меряет шагами гостиную, покачивая Айри на плече. Стоит ему замереть хоть на секунду, как она издает звук, похожий на вопль умирающего птеродактиля. — Она просто готовит меня к тренировочному лагерю. Считай, что это кардио. Шейн лежит на полу, делая растяжку. Восстановление идет хорошо. Доктор Тейлор говорит, что связки и кости таза заживают отлично, но Илья всё равно замечает, как муж морщится, уходя в выпад слишком глубоко. — Продолжай ходить, — командует Шейн с пола. — Моя вахта начнется через десять минут. — У меня завтра тренировка, — жалуется Илья, хотя ходить не перестает. — Мне нужно беречь силы. — У тебя тренировка? — Шейн садится. Лицо его тут же вытягивается. — Ты уезжаешь в Оттаву? Илья замирает. Айри моментально начинает хныкать, и он поспешно возобновляет шаги. — Да. Тренировочный лагерь стартует через две недели. У меня встречи с генеральным менеджером. И работа с прессой. Волшебный пузырь лопается. Лето в изоляции, когда в этом лесу существовали только они втроем, подходит к концу. Реальный мир уже скребется в дверь, требуя впустить его обратно. — Понятно, — глухо говорит Шейн, опуская взгляд на коврик для йоги. — Лагерь. — Я буду приезжать на выходные, — быстро добавляет Илья. — И в любые свободные дни. Тут всего пара часов езды. — Я знаю. — Шейн натягивает улыбку, и Илья прекрасно видит всю ее фальшь. — Всё нормально. Мы знали, что этот момент настанет. Мы должны... должны вернуться к нормальной жизни. К нормальной. «Нормально» — это когда Шейн один в Монреале строит из себя холостяка. «Нормально» — это когда Илья в Оттаве улыбается на камеру, делая вид, что его сердце не осталось в другом городе. Илья подходит к Шейну. Садится на корточки, привычно балансируя с Айри на руках. — Эй. Это не навсегда, — мягко говорит он. — Мы играем вдолгую. Забыл? — Играть вдолгую — отстой, — бормочет Шейн, грустно улыбаясь. — Знаю. — Илья наклоняется и целует его. Затем поворачивает голову и целует пушистую макушку Айри. От нее пахнет детской присыпкой и Шейном. — Но только посмотри, какой у нас главный приз. Айри громко отрыгивает ему прямо в шею. Шейн смеется — неожиданно и абсолютно искренне. — Это да. Приз что надо. — Вся в тебя манерами, — усмехается Илья. Он встает и протягивает свободную руку, чтобы помочь Шейну подняться. — Пойдем. Отнесем ее на пирс. Ей нравится, когда обдувает ветерком. — Илья. — Да? Шейн стоит рядом, крепко сжимая его руку. — Ты правда хороший отец, Илья. Я слишком редко тебе это говорю. Но это так. Ей повезло с тобой. — Я знаю, — отвечает он, пряча ноющую боль за усмешкой. — Я во всем лучший. А теперь пошли. Твоя дочь требует свежего воздуха.

***

Оттава, Онтарио. 20 сентября 2021 года Солнце низко висит над озером, раскрашивая воду фиолетовыми и оранжевыми мазками. Именно о таких вечерах обычно пишут поэты, и именно такие вечера Илья обычно игнорирует, потому что слишком занят: торчит в телефоне или маниакально проверяет заточку коньков. Но сегодня он замечает всё. Сегодня всё должно быть идеально. Илья стоит на веранде коттеджа, критически оглядывая плоды своих трудов. Он развесил по перилам ретро-гирлянды (дорогие, а не какую-то дешевую рождественскую мишуру) и накрыл небольшой столик белой скатертью. На столе — бутылка элитной минералки (для Шейна), бутылка водки (для него самого, на потом) и тарелка с суши, за которыми пришлось пилить сорок минут в одну сторону. У Шейна сейчас такой период: он питается исключительно сырой рыбой и кейлом. — Что скажешь? — спрашивает Илья у своего маленького босса. Айри сидит в детском шезлонге, усердно обмусоливая беззубым ртом собственный кулачок. На ней боди с надписью «Мой Папа — лучший Капитан», которое Илья купил специально, чтобы побесить Шейна. Потому что технически Илья тоже капитан. Надпись восхитительно двусмысленна. Айри пускает слюнявый пузырь. — Согласен, — торжественно кивает Илья. — Освещение отличное. Атмосферное. Он смотрит на часы. 18:45. Шейн должен вернуться с минуты на минуту. Он ездил в Торонто на какую-то «деловую встречу» с агентом — хотя Илья подозревает, что на самом деле это встреча по поводу спонсорских контрактов, или, возможно, Шейн втайне снимается в еще одной рекламе, где ему нужно выглядеть задумчивым и типично канадским. Не то чтобы Илье было до этого дело. Он просто хочет, чтобы Шейн поскорее вернулся домой. Он похлопывает по карману джинсов. Бархатная коробочка на месте — ощутимая квадратная тяжесть давит на бедро, и Илья вдруг испытывает к ней абсурдную благодарность. Он носил это кольцо с собой месяцами. Прятал в ящике с носками, в бардачке, в кармане спортивной сумки. Оно уже прожгло ему все карманы и истощило остатки терпения. Но сегодняшний вечер кажется тем самым, идеальным. Тренировочный лагерь закончился. Сезон еще не начался. Ребенок сыт и счастлив. Вопреки всему, они живыми выбрались из окопов первых месяцев младенчества. Сегодня, думает Илья, он сделает всё по-настоящему. — Мы станем настоящей семьей, — сообщает он Айри, поднимая ее брошенную погремушку. — Я спрошу его. Он скажет «да». Потом расплачется. А потом... — Илья делает паузу для драматического эффекта. — Составит свадебную таблицу с цветовым кодированием. Айри дрыгает ножками, явно в восторге от перспективы работы с таблицами. Это хороший знак. На подъездной дорожке хрустит гравий, и сердце Ильи делает двойной кульбит. Он разглаживает бледно-желтую рубашку, которая Шейну особенно нравится, и поправляет волосы. — Ладно, — шепчет он. — Шоу начинается. Он берет переноску с малышкой и заходит в дом. Шейн как раз переступает порог, и выглядит он... Что ж. «Разбит» — это еще мягко сказано. На нем темно-синий костюм, но галстук ослаблен, а волосы растрепаны. Кожа серая, и веснушки выделяются на ней так резко, словно брызги грязи. — Ты жив, — говорит Илья с улыбкой. — Я уже собирался вызывать конную полицию. Шейн моргает, будто искренне удивлен тем фактом, что стоит в собственной прихожей. — Привет. — И тебе привет. — Илья ставит переноску на пол, подходит и обнимает Шейна за талию. — Выглядишь ужасно. Пробки задолбали? Обычно Шейн тает в таких объятиях. Обычно он утыкается лбом Илье в плечо и жалуется на идиотизм онтарийских водителей. Но сегодня он напрягся, как деревянный. — Да, — роняет Шейн. — Пробки. Илья отстраняется и прикладывает ладонь ко лбу мужа, проверяя температуру. Кожа слишком горячая. — Ты заболел? Тебе принести воды? — Я в порядке. — Шейн высвобождается из объятий. Он проходит мимо Ильи на кухню, увеличивая дистанцию между ними. — Просто долгий день. Встреча затянулась. — Подписал контракт? — Что? — Шейн замирает у раковины, добела вцепившись пальцами в столешницу. — А. Нет. Никакого контракта. Что-то не так. Но Илья знает, как справляться с тревожностью Шейна — на самом деле, он справляется с ней уже много лет. Шейну нужна еда. Ему нужен план. И прежде всего, ему нужно, чтобы кто-то четко сказал ему, что делать. — Иди переоденься, — мягко командует Илья. — Надень треники. У меня для тебя сюрприз. Шейн оборачивается, непонимающе нахмурившись. — Сюрприз? — Да. Иди давай. — Илья делает отгоняющее движение руками: кыш. — Пять минут. Иначе я начну сюрприз без тебя. Шейн закусывает нижнюю губу. Его взгляд мечется от Ильи к Айри в переноске и обратно. В глазах стоит странный, влажный блеск. — Илья, я сейчас не совсем в настроении для... — Дело не в настроении, — перебивает Илья, намеренно сохраняя легкий тон. — Это обязательно. Иди. Переодевайся. Шейн обреченно кивает и скрывается в спальне. Илья выдыхает. Он цепляет радионяню на пояс, берет Айри и выносит ее на веранду, укладывая в переносную люльку в углу. Она уже наполовину спит, убаюканная свежим воздухом. Затем он зажигает свечи и наливает минералку. И в последний раз проверяет кольцо в кармане. Пять минут спустя стеклянная дверь отъезжает в сторону. Шейн выходит на веранду. Он переоделся в худи и спортивные штаны, но всё равно выглядит так, словно замерз — плечи сгорблены под легким сентябрьским бризом. — Что всё это значит? — спрашивает Шейн, оглядывая гирлянды, суши, свечи. — Свидание, — объявляет Илья. Он опирается о перила с нарочитой небрежностью, хотя сердце бешено колотится о ребра. — Раз уж мы не можем пойти в ресторан, я устроил ресторан дома. Шейн смотрит на тарелку с суши. Но не делает к ней ни шагу. — Илья. — Я взял хорошего тунца, — продолжает Илья. — И не взял соевый соус, потому что натрий, бла-бла-бла. — Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию. — Иди сюда. Шейн остается стоять как вкопанный. — Ты всё это сделал, пока меня не было? — Да. Айри помогала. Из нее вышел отличный су-шеф. — Илья протягивает руки и берет ладони Шейна в свои. Они ледяные. Он начинает растирать их между своими теплыми ладонями. — Ты же совсем окоченел. — Илья, — снова произносит Шейн, и его голос срывается. — Тш-ш. — Илья смотрит на него сверху вниз, на то, как огоньки свечей мерцают в темных глазах Шейна. Он настолько красив, что Илье становится физически больно. — У меня к тебе вопрос. Шейн вырывает руки. — Не надо. Илья замирает. — Чего не надо? — Не делай... — Шейн обводит дрожащим жестом стол, гирлянды. — Чем бы это ни было. Я сейчас не могу. — Можешь, — мягко говорит Илья. — Это очень простой вопрос. Он лезет в карман. Шейн замечает это движение. Его глаза расширяются от неподдельного ужаса. — Подожди, — говорит он, в панике качая головой. — Илья. Илья опускается на одно колено. Он достает из кармана бархатную коробочку и со щелчком открывает ее. Овальный бриллиант ловит свет ламп Эдисона, раскалываясь на тысячу крошечных радуг. Тяжелый. Золотой. Идеальный. Словно застывшая слеза счастья. — Шейн, — произносит Илья, глядя на него снизу вверх. — Я знаю, что у нас всё очень запутано. Знаю, что мы должны скрываться. Но я смотрю на тебя, смотрю на нее... — Он кивает в сторону люльки. — И понимаю. Я хочу всё. Хочу дом. Хочу собаку. Хочу обменяться кольцами. Из груди Шейна вырывается тихий, болезненный стон. Он обеими руками зажимает себе рот. — Выходи за меня, — говорит Илья. — Мы сделаем всё в тайне. Никто не узнает. Только мы. Пожалуйста. Шейн отчаянно мотает головой из стороны в сторону. — Встань. — Скажи «да», и я встану. — Встань! — кричит Шейн. Улыбка медленно сползает с лица Ильи. Он захлопывает коробочку и поднимается на ноги. Внутри вдруг становится до одури холодно. — Кольцо не по размеру? — глупо спрашивает он. — Я могу поменять оправу. — Дело не в кольце. — Шейн опускает руки. Его лицо искажено мукой. — Я не могу выйти за тебя, Илья. Эти слова лишены всякого смысла. Как будто Шейн произнес их на чужом языке. — Что? — Не могу. — Шейн обхватывает себя за плечи, до побеления впиваясь пальцами в собственные бицепсы. — Я больше так не могу. — Как «так»? — Илья делает шаг вперед. Шейн отшатывается, с глухим стуком ударяясь спиной о стеклянную дверь. — Не можешь поужинать вместе? Не можешь жениться? — Я больше не выдерживаю «нас», — говорит Шейн. Последовавшая за этим тишина оглушает сильнее, чем крики гагар над озером. Сильнее, чем шум ветра в кронах деревьев. Она звенит в ушах Ильи высоким, пронзительным воем. — Ты просто устал, — глухо говорит Илья. Он выдавливает смешок, но звук больше похож на хруст битого стекла. — Встреча затянулась, ты на нервах из-за ребенка. Всё нормально. Мы поговорим завтра. — Нет. — По щекам Шейна катятся слезы. — Нет, Илья. Послушай меня. С меня хватит. — Хватит? — Между нами всё кончено. — Шейн судорожно вдыхает. — Я хочу, чтобы ты уехал. Завтра же. Возвращайся к себе в Оттаву, в тренировочный лагерь. И оставайся там. Илья словно забывает, как дышать. Ощущение такое, будто он получил подлый удар клюшкой в спину и со всей дури влетел в борт, не успев сгруппироваться. — Ты меня бросаешь? — Да. — Почему? — Шок начинает сменяться жгучим гневом. — Потому что это слишком сложно? — Потому что это невозможно! — взрывается Шейн, отчаянно взмахивая рукой в сторону темного озера, коттеджа, их самих. — Посмотри на нас, Илья! Мы тут прячемся! Мы до усрачки боимся курьера с пиццей! Это не жизнь. Это тюрьма. — Это наша жизнь, — отчаянно спорит Илья. — И мы ее строим. — Нет! — кричит Шейн. — Есть только вот это! Вечные прятки! Вранье всем подряд! Я больше так не выдержу. Я не могу так жить. — Значит, перестанем прятаться. — Илья цепляется за эту мысль, как утопающий. — Мы всё расскажем. Сделаем каминг-аут. Да пошли они все. К черту лигу. Мне плевать. — А мне не плевать! — срывается на крик Шейн. Он тяжело дышит, грудь ходит ходуном. — Мне не плевать, Илья. Мне важна моя карьера. Важна моя репутация. Я всю жизнь вкалывал, чтобы стать Шейном Холландером. Чтобы стать Капитаном. Стать лучшим. — Он яростно растирает слезы по лицу. — И я не собираюсь спускать всё это в унитаз. Ни ради тебя. Ни ради «нас». Эти слова выбивают почву у Ильи из-под ног, оставляя его болтаться над бездной. — Я подожду, — говорит он, и это самое жалкое, что он когда-либо произносил в своей жизни. — Десять лет. Двадцать. Пока мы не состаримся. Я могу подождать, Шейн. Он — лучший игрок в мире, человек, сотканный из железа и высокомерия, и всё же он стоит здесь, на веранде, умоляя и предлагая поставить собственную жизнь на бесконечную паузу. Потому что жизнь без Шейна Холландера — это мир, в котором краски выцвели, победы потеряли вкус, а Илья Розанов — всего лишь имя в сухой статистической таблице. С сокрушительной, давящей тяжестью он осознает, что не просто строил жизнь вместе с Шейном — он выстроил вокруг него всего себя. Без Шейна для Ильи больше не существует понятия «дом». Он просто дрейфует. Он — спутник, потерявший свою орбиту, обреченный бесконечно скитаться в темноте, пока у него не закончится кислород. Из груди Шейна вырывается всхлип. — Я не могу просить тебя об этом. — Ты и не просишь. Это я сам предлагаю. — Илья делает еще один шаг вперед, протягивая руку к человеку, которого стремительно теряет. — Пожалуйста. Мы всё исправим. Шейн поднимает на него глаза. Теперь это два черных провала, полных боли. — Я не хочу, чтобы ты ждал, — произносит он. Каждое слово — как ржавый гвоздь прямо в сердце Ильи. — Я хочу, чтобы ты ушел. Хочу снова быть просто Шейном Холландером. Хочу вернуть свою жизнь. Илья замирает. — Ты что... стыдишься нас? Стыдишься меня? Всё становится предельно ясно по тому, как Шейн прячет взгляд. По тому, как он стоит у двери, уже наполовину шагнув обратно в ту жизнь, где Ильи просто не существует. В этот момент Илья отчетливо понимает: он Шейну больше не партнер. Он для него — обуза. — Я стыжусь самого себя, — глухо отвечает Шейн. И это, думает Илья, самое худшее, что он только мог сказать. Илья кивает. Теперь всё встало на свои места. Он — ошибка. Он — грязный секрет, который Шейн наконец-то устал скрывать. Он — черное пятно на безупречной репутации идеального канадского мальчика Шейна Холландера. — Хорошо, — роняет Илья. — Хорошо. Он опускает глаза на бархатную коробочку, которую всё еще сжимает в пальцах. И прячет ее в карман. Какой же он дурак. Невероятный, жалкий дурак. — Я соберу вещи. — Илья уже чувствует себя так, словно находится за тысячи миль отсюда. — Илья... — Нет. — Илья обрывает его на полуслове. Он даже не может заставить себя посмотреть на Шейна. Потому что если посмотрит, то рухнет на колени и начнет умолять, а у него еще осталась жалкая капля гордости, чтобы избавить их обоих от этого унижения. — Хочешь вернуть свою жизнь, Холландер? Я возвращаю ее тебе. Он отворачивается от человека, который заменял ему весь мир, и идет к люльке с дочерью. Ему отчаянно хочется схватить ее в охапку и сбежать. Хочется наорать, что раз уж Шейн вышвыривает его вон, то он не имеет права оставлять себе еще и лучшую часть Ильи. Но одного взгляда на сжавшегося Шейна достаточно, чтобы всё понять. Шейн будет драться за Айри насмерть. А Илья просто не переживет войну с человеком, которого привык защищать. — Илья, пожалуйста, — тихо, словно побитая собака, скулит Шейн. — Не надо, — бросает Илья. — Не говори мне «пожалуйста», пока ты меня убиваешь. Он проходит мимо Шейна. Возвращается в теплый, красивый коттедж, который должен был стать их настоящим домом. Проходит мимо их первой семейной фотографии на каминной полке, направляется в спальню и молча собирает чемодан. Он оставляет коробочку с кольцом на кухонном острове. Прямо рядом со своими ключами от коттеджа. Это последнее, что он делает, прежде чем выйти за дверь. В темноту. В полное одиночество.

***

Дождь прекращается так резко, словно кто-то щелкнул невидимым выключателем. Мир за окнами «Рендж Ровера» влажно поблескивает в свете фар. Тишина, заполнившая салон машины, меньше всего похожа на умиротворение — скорее, на задержанное дыхание перед оглашением смертного приговора. Шейн тупо пялится на приборную панель. Он считает секунды, ожидая, когда Илья прикажет ему выметаться из машины. Когда этого не происходит, он нервно откашливается. — Спасибо, что подвез. Илья молчит. Шейн предпринимает вторую жалкую попытку. — Хочешь зайти? Я могу заварить чай. Снова оглушающая тишина. Илья просто сидит, вцепившись в руль, и смотрит на фасад коттеджа так, словно это место кровавого преступления, которое он изо всех сил пытается вычеркнуть из памяти. Это была идиотская идея. Илья не зайдет. Да и с какой стати? Для него это место, наверное, насквозь пропитано горечью поражения. И призраком того будущего, которое у них почти было, а теперь заживо гниет в этих стенах. Шейн уже готов сдаться — выскочить из машины и трусливо броситься к входной двери, — когда Илья вдруг тянется к ключу зажигания и глушит мотор. Щелк. Двери разблокируются. Илья молча выбирается наружу, оставляя Шейна сидеть в салоне с открытым ртом, как полного идиота. К тому моменту, как Шейн его нагоняет, Илья уже поднимается по ступенькам крыльца. Пальцы Шейна трясутся так сильно, что ему требуется три попытки, чтобы попасть ключом в замочную скважину, и от нервов он начинает нести околесицу прежде, чем успевает прикусить язык. — Тут небольшой бардак, — слышит Шейн собственный писклявый голос, толкая входную дверь. — То есть, не грязно, конечно, клининг был во вторник, но Айри везде разбрасывает свои игрушки. Она искренне считает, что «время уборки» — это скорее рекомендация, чем обязательное правило. Шейн щелкает выключателем, заливая прихожую теплым светом, от которого всё вокруг кажется уютнее и мягче, чем есть на самом деле. Илья тяжело переступает порог. В этот момент мозг Шейна играет с ним абсолютно садистскую шутку: прокручивает на ускоренной перемотке каждое воспоминание об Илье в этом доме. Вот Илья спит на диване с новорожденной Айри на груди. Вот Илья на кухне в два часа ночи, сонный, жующий хлопья прямо из картонной коробки. Вот Илья на веранде пять лет назад, с коробочкой для кольца в руках, которую он молча оставит на столешнице, прежде чем выйти за дверь, навсегда забрав с собой весь солнечный свет из жизни Шейна. После того вечера Шейн всё здесь перекрасил. Кремовые стены вместо старых серо-голубых обоев. Новый ковер, новые диванные подушки, новое всё, что только можно было заменить, не снося к чертям сам фундамент. Он заполнил пустоту присутствием Айри — ее рисунками пальчиковыми красками, крошечными кроссовками со светящимися подошвами и саундтреком из «Холодного сердца» на бесконечном повторе. Но дом всё равно всё помнит. Стены умеют хранить память. А может, это просто сам Шейн так и не смог ничего забыть. Илья впитывает всё это с той предельной, хирургической сосредоточенностью, которую обычно приберегает для разбора видеозаписей проигранных матчей. Выстроенная в ряд обувь у двери — розовые резиновые сапожки Айри рядом с практичными беговыми кроссовками Шейна. Детская клюшка, прислоненная в углу. — Ее здесь нет? — осторожно спрашивает Илья. Тем самым бесстрастным тоном, с которым он обычно отшивает назойливых журналистов. — Нет. Она осталась с ночевкой у моих родителей. — Шейн нервно скидывает обувь. Илья коротко кивает. И не двигается с места. Просто застывает в прихожей так, будто прямо сейчас пытается решить, не было ли огромной ошибкой вообще сюда заходить. — Я за чаем, — объявляет Шейн в пустоту, спасаясь позорным бегством на кухню, пока сгустившаяся тишина окончательно не перекрыла ему кислород. Он наполняет чайник и достает из шкафчика две кружки — свою клубную кружку «Вояжерс» с первого сезона в лиге и желтую, с отбитым краем и надписью «Лучший в мире Папа». Он понятия не имеет, откуда вообще взялась эта кружка. Она просто однажды появилась — как появляются вещи, когда ты пускаешь собственную жизнь на самотек. Пока вода греется, Шейн бросает осторожный взгляд через плечо. Илья переместился к камину; руки всё так же засунуты в карманы, а взгляд прикован к каминной полке, которая представляет собой настоящую галерею главных достижений их дочери. Школьные фотографии, где она без передних зубов. Экшен-кадры из парка, где она по уши в грязи. Фотка на льду в полной экипировке: девочка держит клюшку так, будто готова раскатать по льду всю лигу. — У тебя много ее фотографий, — говорит Илья. — Она мой ребенок. — В голосе Шейна звенят оправдательные нотки. И он действительно обороняется. — Я имею право запечатлевать, как она растет. — Это с прошлого года? Шейн приносит кружки — с ромашкой, потому что это единственный чай в доме, от которого его не будет трясти до самого рассвета. Илья указывает на фото с детского хоккейного турнира Timbits, и Шейн кивает. — Ее первая тренировка. Она упала семнадцать раз. Дважды расплакалась. И потребовала, чтобы на обратном пути я купил ей Гаторейд, как взрослым хоккеистам. Губы Ильи изгибаются в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. А затем его взгляд цепляется за другую рамку, и сердце Шейна с размаху ухает в бездну. Нет. Он же собирался ее спрятать. Он держал ее в руках сотню раз, приказывая себе убрать фото подальше, перестать расковыривать рану. Но оно стоит прямо там, на каминной полке, на самом видном месте: они втроем на задней веранде в то самое первое совместное лето. Шейн спит в гамаке с Айри на груди, а Илья делает селфи, улыбаясь как идиот, прижавшись щекой к щеке Шейна. Они выглядят счастливыми. Выглядят как люди, которые не ведают, что творят. Шейн впихивает желтую кружку Илье в руки — слишком быстро, слишком резко, — и их пальцы соприкасаются. Всего на секунду. Но этого достаточно, чтобы нервную систему Шейна закоротило, как табло на арене. — Горячо, — глупо ляпает он. Илья берет кружку, задумчиво рассматривая ее. — Спасибо. Шейн отходит обратно к кухонному острову, воздвигая между ними гранитную преграду. Илья следует за ним, делает глоток и морщится так, словно Шейн только что поднес ему яд. — Омерзительно. Ты всё еще покупаешь дешевый чай. — Он органический. По идее, полезный. — «Органический» не равно «вкусный». На вкус как заваренная тоска. Шейн смотрит, как Илья всё равно пьет это пойло, и сцена кажется настолько сюрреалистичной, что ему почти хочется истерически рассмеяться. Илья Розанов, стоящий на его кухне в полночь, пьющий ромашковый чай и страдающий от каждого глотка. Пять лет назад это было бы нормой. Сейчас это ощущается как сбой в матрице. — Это ромашка? — спрашивает Илья, морща нос. — Ага. — Всё еще не спишь? — Иногда, — отвечает Шейн, потому что это безопаснее, чем сказать «почти всегда». Безопаснее, чем признаться, что тишина в его доме настолько оглушающая, что будит его посреди ночи, когда его рука шарит по холодным простыням в поисках тела, которого там нет уже пять лет. — Иногда, — ровным тоном повторяет Илья. — Всё нормально. Я в порядке. Илья не развивает тему. Он просто прислоняется к столешнице, ведя пальцем по краю нового кафельного фартука. — Ты здесь кое-что переделал. — Пол отслаивался. Айри споткнулась. — Шейн вцепился в свою кружку так крепко, что сам удивляется, как она до сих пор не треснула в ладонях. — Травмоопасно. — М-м. — Илья на секунду замолкает, а затем спрашивает: — А то окно ты уже починил? В Уэстмаунте? Из которого вечно дуло? И вот так просто Шейна отбрасывает в 2019-й: они забрались под пуховое одеяло во время жуткой метели, Илья ругается на канадских строителей, а Шейн смеется так сильно, что не может дышать. Он помнит холодные руки Ильи, скользящие по теплой коже. Помнит свою оглушающую мысль о том, что он никогда не был так счастлив. — Я продал ту квартиру, — говорит Шейн. Илья застывает. — Продал. — Да. Восемь месяцев назад. — Почему? — Я купил дом в Оттаве. Повисает пауза. Долгая. Илья очень осторожно ставит кружку на стол. — В Оттаве. — Да. — Почему именно в Оттаве? Шейн уже частит; слова сыплются нервным потоком, потому что, если он остановится, то скажет что-нибудь честное и до жути пугающее. — Финансово это имело смысл. Рынок недвижимости в Монреале стабилизировался. В Национальном столичном регионе наблюдается стабильный рост — четыре процента в год. Это просто грамотное управление активами. Диверсификация. Ну и потом, это ближе к моим родителям и к коттеджу, так что с точки зрения логистики... — Ты переехал в мой город, — перебивает Илья, — из-за логистики? — Это не твой город. — Я Король Оттавы. — Вообще-то нет. — И то, что я играю именно там, — произносит Илья, — это просто... совпадение? Шейн отворачивается к раковине и начинает споласкивать свою кружку, хотя она всё еще наполовину полная. — Я бы не назвал это совпадением. Скорее, незначительной переменной. Я рассудил, что мы всё равно никогда не пересечемся. Ты вечно либо на катке, либо скупаешь свои жуткие дизайнерские шмотки. — Мои рубашки — это искусство. — Твои рубашки выглядят так, будто взорвалась фабрика по производству красок. — Где дом? — внезапно спрашивает Илья. Руки Шейна замирают под струей воды. — Что? — Дом. В Оттаве. Где именно? Абсолютно точно нет. Шейн не собирается признаваться, что купил дом в Уэстборо, в шести минутах езды от арены и в восьми минутах от жилого комплекса Ильи. Не собирается признаваться, что иногда без всякой причины медленно проезжает мимо его здания, вытягивая шею, чтобы посмотреть, горит ли там свет, и высчитывая нужные окна, словно маньяк, выслеживающий собственное глупое сердце. — Возле канала, — врет Шейн. — Канал пять километров в длину. — Это хороший район. Много деревьев. Отличные школы. Для Айри, когда она подрастет. В конечном итоге. Наверное. — Он уже вытирает руки, грубо комкая полотенце между пальцами. — Это просто дом. — Ты ненавидишь переезды. — Не ненавижу. Вообще-то, всем сердцем ненавидит. — У тебя есть таблица под названием «Протокол спонтанности». — Это называется «предусмотрительность». Илья смотрит на него с тем самым выражением лица, которое появляется у него, когда он читает чужую комбинацию на льду еще до того, как она случится. — Значит, ты переезжаешь в Оттаву. Продаешь дом, который любил. И никому не говоришь. — Я говорил людям. — Но не мне. — Мы с тобой не то чтобы ходим вместе пить кофе, Илья. — Голос Шейна звучит более оправдывающимся, чем ему хотелось бы. — И что я должен был сделать? Написать тебе смс? «Эй, чисто для информации, я теперь живу в твоем городе, постарайся не психовать»? Илья на это никак не реагирует. Он просто наблюдает за Шейном своими пугающе проницательными глазами, и Шейн чувствует себя так, словно его просвечивают рентгеном. Правда в том, что в их жизнях просто не осталось места для случайных смсок. Как и места ни для чего другого, кроме сурового Расписания. Все эти пять лет они вели себя так, будто совместное воспитание — это секретная военная спецоперация. Они не разговаривают. Они координируют. Синие блоки в календаре — для папочки Шейна. Красные блоки — для Папы Ильи. Серые блоки — для передачи ребенка, которой занимается исключительно мама Шейна, потому что нахождение Шейна и Ильи в одной комнате, судя по всему, официально признано угрозой национальной безопасности. Их переписки похожи на сухие переговоры об освобождении заложников: Шейн: Ей нужны новые коньки. Илья: Заказал. Bauer Vapor 3X. Трек-номер в общей папке. Они руководят очень маленькой, очень дорогой корпорацией с одним невероятно милым, но хаотичным членом совета директоров. И Шейн позаботился о том, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах не пересекались. Потому что если это случится — если Шейну придется смотреть, как Илья встречается с кем-то другим, или видеть доказательства его счастливой жизни без него, или просто осознавать, что Илья спит в восьми минутах езды от его кровати, — крепость рухнет. А Шейн и так живет в руинах уже пять лет. Ему совершенно не нужно напоминание о том, как всё это выглядит вживую. — Ты думал, я бы разозлился? — тихо спрашивает Илья. — Если бы ты мне сказал? Шейн смотрит на логотип на футболке Ильи. — Думаю, у тебя и так хватает забот. Новая команда. Плей-офф. Тебе ни к чему, чтобы я слонялся по твоему городу, как какой-то жалкий призрак. — Оттава — очень скучный город. Ему бы не помешали призраки. — Рад поработать привидением. Губы Ильи дергаются. Едва заметно. Затем он берет свою кружку, молча смотрит на нее и ставит обратно. — Переезжаешь в мой город. Хранишь фотографии. Ты очень плох в этом деле, Холландер. — В каком? — В сжигании мостов. Шейн прикусывает язык. Ему нечего на это ответить. У него вообще ничего не осталось — только кольцо на цепочке под футболкой да пять лет ежедневного притворства, что он в порядке. Илья отталкивается от столешницы. — Мне пора. Чай отвратительный. Если выпью еще хоть глоток, мне станет совсем грустно. — Да. Ладно. До входной двери они идут в полном молчании. Шейн плетется следом, влекомый какой-то гравитационной силой, вырваться из которой ему так и не удалось. На пороге Илья останавливается. Его рука ложится на дверную ручку. Он не смотрит на Шейна. — Поцелуй ее за меня, — тихо говорит Илья. — Скажи, что Папа ее любит. — Обязательно. Илья открывает дверь. Внутрь врывается ветер — холодный и сырой, пахнущий озером и влажной землей. — Спокойной ночи, Холландер. Шейн мог бы сказать тысячу вещей. Прости меня. Я скучаю. Я всё еще люблю тебя. Останься. Но извинения ничего не исправят, а право просить Илью остаться Шейн потерял в ту самую ночь, когда сам безжалостно его оттолкнул. Поэтому он просто стоит в собственных дверях, глядя, как лучшее, что когда-либо случалось в его жизни, уходит от него во второй раз. — Веди аккуратнее, — глухо произносит Шейн. Дверь закрывается. Щелкает замок. И Шейн снова остается один — именно так, как он сам и выбрал. Вот бы только это не ощущалось так остро, как абсолютное поражение.

***

На следующее утро Шейн заруливает на своем — теперь уже заведенном и работающем — джипе на полукруглую подъездную дорожку родительского дома. Он находит дочь на заднем патио: она одета как крошечная анархистка, разграбившая магазин маскарадных костюмов во время блэкаута. На Айри неоново-розовая балетная пачка поверх пижамных штанов, резиновые сапоги и огромный шлем «Монреаль Вояжерс», который медленно, как ледник, сползает ей на лицо. Она вооружена пластиковым световым мечом и в данный момент вовлечена в то, что больше всего напоминает дуэль насмерть с дедушкой, который отмахивается аквапалкой с серьезностью человека, защищающего честь семьи. — УМРИ, ЧУДОВИЩЕ! — визжит Айри, лупя Дэвида по голени с поразительной для человека весом в пятнадцать килограммов силой. — СДАЮСЬ! — Дэвид падает на одно колено с театральным пафосом шекспировского актера. — Галактика ваша, Принцесса Генерал-Командор! — Сворачиваемся, Генерал, — окликает их Шейн. — Транспорт отбывает через десять минут. Айри резко оборачивается — шлем теперь полностью съезжает ей на нос — и каким-то образом умудряется сфокусироваться на нем сквозь защитный визор. Радость испаряется с ее лица так быстро, что Шейн почти слышит, как она с бульканьем утекает в невидимый водосток. Ее подбородок упрямо вздергивается — в точности так же, как у Ильи, когда тот в шаге от удаления до конца матча. (Шейн влюбился в это выражение лица, когда ему было восемнадцать. Он думал, что давно этим переболел. Он ошибался. Как и во многом другом). — Нет, — безапелляционно заявляет Айри. — Да, — говорит Шейн, направляясь к ней. — Нет. — Она бросает световой меч на газон и вцепляется в ногу Дэвида, как коала, которую пытаются выселить с ее законного эвкалипта. Ее лицо зарывается в деним его джинсов. — Не домой. Останусь у деда Ди. Дэвид неловко похлопывает внучку по шлему, отчего тот сползает еще ниже. Он бросает на Шейна взгляд, ясно говорящий: дальше ты сам, сынок. — Этим утром она была... весьма эмоциональна. У нас произошел небольшой инцидент с блинчиками. — Он был КВАДЛАТНЫЙ, — доносится приглушенный голос Айри откуда-то из района отцовской коленной чашечки. — Хотела КЛУГЛЫЙ! — Знаю, mon amour. — Шейн садится на корточки, поравнявшись глазами с визором шлема. Оттуда на него подозрительно и обиженно выглядывает один темный глаз. — Но послушай. У папочки кое-что припрятано в машине. Всхлипывания мгновенно прекращаются. — Фто? — У меня есть... — Шейн делает паузу для максимального драматического эффекта, — ...коробка тимбитсов. И я думаю — не уверен на сто процентов, но думаю, — что там завалялся один со вкусом праздничного торта. На самом деле там целых три таких пончика, потому что Шейн целенаправленно перерыл всю витрину в «Тим Хортонс», так как прекрасно знает свою дочь. Он знает, что тимбитсы со вкусом торта — это единственная валюта, достаточно мощная, чтобы прорвать любую осаду. Айри проводит мгновенный анализ затрат и выгод. На одной чаше весов: безлимитный бабушко-дедушкин рай. На другой: рафинированный сахар в форме мини-пончика. — Два тимбитса, — торгуется она, поднимая три пальца. — По рукам, — соглашается Шейн. Она тут же отпускает ногу Дэвида, подхватывает свой световой меч с травы и пулей мчится в дом с воплями: — ТОЛТИК ТОЛТИК ТОЛТИК ТОЛТИК! Дэвид смеется, стряхивая с джинсов невидимую пыль. — Удачи с неизбежным сахарным откатом. Пойду спрячу аквапалку, пока она снова не превратила ее в оружие массового поражения. Твоя мама в саду. Просила передать, что ты выглядишь «тревожно». — Тревожно, — бесцветным голосом повторяет Шейн. — Это даже хуже, чем «болезненно». Он оставляет отца разбираться с кризисом аквапалки и огибает дом. Мама стоит на коленях перед клумбой с гортензиями, яростно атакуя сорняки садовым совком. На ней широкополая шляпа от солнца, в которой она выглядит так, словно сошла со страниц романа Джейн Остин, и льняные перчатки, которые каким-то чудом остались безупречно чистыми, несмотря на ковыряние в земле. — Привет, мам, — говорит Шейн, засунув руки в карманы. Она даже не поднимает головы. Просто потрошит одуванчик одним жестоким рывком. — Ты опоздал. — Я приехал минута в минуту. Просто Айри взяла папу в заложники. — Я имела в виду, что ты опоздал на свою собственную жизнь, — говорит она, наконец подняв на него взгляд. Ее глаза — такие же темно-карие, как у него, — проходятся по фигуре сына так, что Шейн чувствует себя объектом полного диагностического сканирования. — Ты выглядишь слишком худым. Ты вообще ешь? — Я ем постоянно. Утром выпил смузи. — Смузи — это не еда. Смузи — это печаль, которую ты втягиваешь через трубочку. — Она встает, отряхивая землю с коленей, и стягивает перчатки. — Ты похож на тех карманных собачек, которые дрожат, даже когда тепло. — Это называется «быть в игровой форме». — Это называется «быть на грани нервного истощения». — Она подходит к каменной скамейке под плакучей ивой и похлопывает по месту рядом с собой. Отказаться от этого приглашения невозможно. — Садись. И рассказывай, зачем ты покупаешь дом в Оттаве, если играешь в Монреале. Шейн садится. Он сохраняет между ними осторожную дистанцию сантиметров в пятнадцать, но мама моментально ее сокращает. — Я никому не говорил, — произносит он. — Откуда ты знаешь? — У меня свои источники. — Мам. Серьезно. Ты взломала базу земельного кадастра? — Илья сказал, — просто отвечает она. Это имя бьет Шейна прямо в грудину, как шайба, пущенная щелчком. — Илья? — Его голос звучит сдавленно, на целую октаву выше обычного. — Ты... ты общаешься с Ильей? — Мы переписываемся. — Вы переписываетесь. — Сегодня утром он прислал мне сообщение. Хотел узнать, благополучно ли ты добрался до дома. — Она с огромным интересом разглядывает пятно грязи на своем большом пальце. — Сказал, что твоя машина вчера заглохла. И добавил, что ты выглядел... — Она делает паузу. — «Как мокрый кот, который окончательно сбился с пути». — Он такого не говорил. — Конечно я общаюсь с Ильей, — говорит мама, глядя на него так, словно он спросил, мокрая ли вода. — Он отец моей внучки. Естественно, мы общаемся. Он присылает мне фотографии. Мы обсуждаем рецепты. У него, кстати, замечательная манера вести переписку. Гораздо лучше твоей, когда ты неделями шлешь мне только «ОК» и «Эмодзи с большим пальцем». Мозг Шейна коротит. Пять лет он охранял границы между своей семьей и Ильей со всей серьезностью ядерного договора. Он отправляет родителям строго отредактированные новости. Илье сообщает только сухие, необходимые факты. Он следит за тем, чтобы эти потоки никогда не пересекались. Он думал, что он здесь — Страж Врат. Думал, что работает измотанным регулировщиком в их жизнях. И всё это время его мать преспокойно обменивалась рецептами кимчи и суши с Ильей Розановым прямо у него за спиной? — Поверить не могу, — в шоке бормочет Шейн. — Я думал, вы не общаетесь. Я думал, ты на моей стороне. — Это не война, Шейн, — режет мама достаточно резко, чтобы пустить кровь. — Здесь нет сторон. Есть только семья. А Илья — это наша семья. — Он мой бывший. Технически. — Технически. — Она произносит это слово так, словно брезгливо соскребает его с подошвы. — Вы и ваши формальности. Ты относишься к своей жизни как к переговорам по контракту. «Если я сделаю X, то чувства будут равны Y». — Она вздыхает. — Он сказал мне, что ты купил дом. Он беспокоился. — Беспокоился? — Шейн тут же ощетинивается. — О чем? О моей ипотечной ставке? — Он написал: «Шейн выглядел слишком худым и напряженным». Но я умею читать между строк. — Она поворачивается к нему всем телом, и ее лицо становится пугающе серьезным. — Он волнуется за тебя, Шейн. Говорит, что ты втайне скупаешь недвижимость в его городе и пьешь ромашковый чай в полночь. Он думает, что у тебя нервный срыв. Шейн закрывает лицо руками и глухо стонет. — У меня нет срыва. Я диверсифицирую инвестиционный портфель. — Ты диверсифицируешь свое собственное несчастье. — Пауза. — Значит, ты его видел. Лгать абсолютно бесполезно. Она знала, когда он симулировал простуду в третьем классе. Знала, когда он тайком сбегал из дома в старших классах. И каким-то непостижимым образом знала, что он всё еще влюблен в Илью Розанова еще до того, как Шейн сам себе в этом признался. — Да. — Шейн бормочет это прямо в ладони. — Я его видел. — И? — И ничего. — Он поднимает голову. Солнечный свет кажется слишком резким, от него слезятся глаза — по крайней мере, именно на свет он планирует всё свалить. — Моя машина сдохла. Он меня подвез. Мы пили чай. Он высмеял мой ремонт на кухне. — Высмеял ремонт? — Мама искренне улыбается. — Вот и славно. Я же говорила тебе, что белая плитка «кабанчик» — это безвкусица. — Мам. — О чем вы говорили? — Ни о чем. — Слова вырываются помимо воли. — Мы говорили абсолютно ни о чем. Я заварил ему чай, он спросил про сквозняк из окна в том доме в Уэстмаунте, и это было похоже на вежливую светскую беседу с незнакомцем... за исключением того, что этот незнакомец когда-то знал, как я, блядь, выгляжу голым. Он осекается. Тут же отыгрывает назад. — Пожалуйста, забудь, что я это сказал. — Уже забыла, — ровным тоном отзывается она. — Шейн. Посмотри на меня. Мама тянется и берет его лицо в ладони, и Шейну внезапно снова семь лет, он приходит домой в слезах, потому что какой-то пацан в школе сказал, что он странно разговаривает. — Ты черепаха, — говорит она. — Вау. Спасибо, мам. Именно то, что мне сегодня было нужно услышать. — Так и есть, — настаивает она. — На льду ты самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю. Ты бросаешься под шайбу. Ты дерешься с мужиками, которые могут сломать тебя пополам. Но когда дело доходит до твоего сердца? — Она качает головой. — В ту же секунду, как на горизонте появляется опасность, ты прячешься в свой панцирь. — В панцире безопасно, — бормочет Шейн. — В панцире одиноко, — жестко парирует Юна. — И там темно. И холодно. — И что мне делать? — Ему тридцать три. Он капитан профессиональной хоккейной команды. Он не должен просить маму починить его жизнь, как сломанную в песочнице игрушку. — Он меня ненавидит. Он смотрел на меня как на абсолютно чужого человека. — Он тебя подвез, — напоминает Юна. — Выпил твой омерзительный чай. Написал мне, чтобы убедиться, что ты благополучно добрался. — Она ласково похлопывает его по щеке. — Илья Розанов никогда не делает того, чего не хочет. Если бы он действительно тебя ненавидел, он бы просто оставил тебя на обочине трассы отбиваться от медведей. — В Оттаве нет медведей. — Медведи есть всегда. Метафорически выражаясь. — Секунду она молчит. — Амэ футтэ дзи катамару. — Мам. — Шейн выглядит абсолютно растерянным. — Мой японский заржавел. Ты же знаешь. — «После дождя земля становится твердой», — переводит она. Проводит пальцем по его челюсти, и выражение ее лица становится грустным. — Бури уплотняют почву. Без дождя остается только рыхлая пыль, которую легко разносит ветер. Вы с Ильей были в буре очень долго, Шейн. Может быть, пришло время проверить, стала ли наконец земля под вашими ногами твердой. Шейн отстраняется, опуская взгляд на свои лоферы. — Там нет никакой земли. Я засыпал ее солью пять лет назад. Помнишь? — Ты был в ужасе. Ты был молод, напуган и поддался панике. — Сейчас я в порядке. — Ты покупаешь дом в одном городе со своим бывшим, потому что искренне веришь, что географическая близость каким-то образом заполнит черную дыру в твоей груди, — говорит мама, хирургически точным ударом вспарывая всю его защиту. — Это не «в порядке». Это патология. — Рынок Оттавы на самом деле переживает значительный... — Перестань нести мне эту чушь про рынки недвижимости. Я твоя мать. И я прекрасно знаю разницу между финансовым планированием и трусливым побегом. Шейн замолкает. Смотрит на озеро, которое всё так же продолжает делать свой безмятежный, умиротворяющий вид. — Ты вообще не сдерживаешь удары, да? — бормочет он. — Я здесь не для того, чтобы тебе стало легче. Я здесь, чтобы заставить тебя двигаться вперед. — Она встает, и льняная ткань шуршит, как сухие осенние листья. Мама смотрит на него сверху вниз в контровом солнечном свете. — А теперь иди и забери свою дочь, пока она не объелась до сахарной комы и не испортила тебе обивку в машине. И, Шейн? — М? Она поправляет поля шляпы. — Вы с Ильей оба заслуживаете счастья.

***

Расписание хоккейного лагеря напоминает мифическое чудовище — вычеркни один пункт, и на его месте тут же вырастают два новых. Всю неделю Шейн функционировал в режиме, который мысленно окрестил «Модулем Диссоциации»: профессионально проводил тренировки, дежурно улыбался родителям, которые пялились через защитное стекло, как на экзотических рыбок в аквариуме, и ел свою порционную еду в столовой ровно через два стула от Ильи Розанова. Это был театр одного актера под названием «Всё абсолютно нормально, и я совершенно точно не умираю внутри». — Соль? — спрашивает Илья за обедом во вторник. Шейн двигает к нему солонку по столу, не поднимая глаз от тарелки. — Держи. — Спасибо. — Угу. Просто захватывающе. Кому-то стоит выкупить права на экранизацию. Назовите это «Два мужика, одна приправа, ноль эмоциональной честности». Тем временем Айри проживает свою лучшую жизнь. Она стала неофициальным талисманом тренировочного лагеря и таскается за Ильей хвостиком, будто тот раздает бесплатных щенков. Шейн наблюдает за ними с другого конца катка — вот Илья подсаживает ее на бортик, вот Айри шепчет ему на ухо что-то, от чего он взрывается оглушительным хохотом, — и это ощущается так, словно Шейн смотрит старые домашние видео семьи, которой больше не существует. Но неделя подходит к концу. И Расписание — священное, нерушимое Расписание — диктует, что завтра начинается «Оттавская неделя». Раз в месяц Айри проводит целых семь дней с Ильей. Никакой страховки. Никакой экстренной бабушки на подхвате. Только Папа, любой хаос, который он придумает, и, судя по всему, огромное количество сахара с корицей. Прямо сейчас Шейн сидит в спальне Айри в коттедже, занимаясь своей любимой техникой борьбы с тревожностью: агрессивно-педантичным сбором вещей. Чемодан раскрыт на кровати. На экране телефона светится чеклист с цветовым кодированием. Купальник. Очки для плавания. Он складывает детский рашгард в идеальный квадрат и убирает в компрессионный несессер с ярлыком «ВОДНЫЕ АКТИВНОСТИ». Сверяется со списком. Пижамы (4 пары, плюс ночная рубашка с Эльзой). Планшет (полностью заряженный, с загруженными развивающими играми, которые она, конечно же, будет игнорировать в пользу тупых видео с распаковкой игрушек). Тимми (потрепанный фиолетовый плюшевый кролик. Присутствие не обсуждается). Солнцезащитный крем (SPF 100). ЭпиПен (на всякий случай. Да, у нее нет диагностированных аллергий, но Шейн есть Шейн). Он как раз взвешивает все «за» и «против» упаковки второй пары кроссовок, когда на тумбочке начинает вибрировать телефон. Мама. Зачем она звонит? — Да, мам? — отвечает он. — Шейн. — Что-то в ее голосе заставляет его мгновенно выпрямиться. — Это насчет Ильи. Каждая мышца в теле Шейна деревенеет, а мозг уже услужливо дорисовывает худшие сценарии. — Что случилось? Травма? Авария? — Он только что мне звонил. Он не сможет забрать Айри на этой неделе. Мозг Шейна отказывается обрабатывать эту информацию. — В смысле не сможет забрать? Это же его Оттавская неделя. Она была выделена цветом в календаре еще с марта. — Он заболел. — Заболел, — повторяет Шейн с такой интонацией, словно она только что заявила, что Илья вступил в секту. — Илья не болеет. Он отыграл целую серию плей-офф со сломанными ребрами. Концепция физической болезни к нему не применима. — Ну, теперь применима. Грипп. И звучит он просто ужасно. — В ее голосе сквозит неподдельное беспокойство, от которого желудок Шейна ухает куда-то в район колен. — Едва мог закончить фразу без кашля. Строго-настрого сказал, чтобы Айри не подпускали к нему на пушечный выстрел, пока он не перестанет быть заразным. Шейн тяжело опускается на кровать, прямо на идеально сложенные стопки детских вещей. Илья всё отменяет. За все пять лет их соглашения о совместном опекунстве Илья не отменял свои выходные ни разу. Ни единого раза. Обычно это Шейн всё отменяет — не успевает уложить дочь спать из-за овертаймов или звонит из залов ожидания в аэропортах, рассыпаясь в извинениях. Но Илья? Илья прилетает ночными рейсами ради совместных субботних блинчиков. Готов прорываться сквозь снежные бури ради весенних утренников в садике. Однажды он сбежал с благотворительного вечера прямо в смокинге, потому что Айри приснился кошмар, и ей срочно понадобилось, чтобы он почитал ее любимую книжку по фейстайму. Если Илья отменяет встречу, он не просто заболел. Он буквально при смерти. — Он был у врача? — Шейн сам не замечает, как начинает грызть ноготь на большом пальце — привычка, от которой, как ему казалось, он давно избавился. — Утверждает, что был. Говорит, что ему просто нужен покой. — Ладно. Хорошо. Значит, оставляем ее здесь, говорим Айри, что Папе нездоровится, и переносим всё на следующую неделю. — Сам ей и скажешь, — тут же отрезает мама. — Я не собираюсь разбивать сердце своей внучке. Она пакует свой рюкзачок с самого понедельника. — Мам... Звонок обрывается, и Шейну не остается ничего другого, кроме как спуститься вниз и сообщить эти тяжелые новости своему пятилетнему ребенку. Айри стоит у окна в кепке «Оттавских Кентавров» и подпрыгивает на мысках так, словно ждет задерживающийся праздничный парад. — ПАПОЧКА! — Она замечает его у подножия лестницы, и ее лицо начинает светиться, как рождественское утро. — Пора? Папа уже здесь? — Пока еще нет, милая, — говорит Шейн, чувствуя, как у него надрывается сердце. — Подойди-ка сюда на секунду. Она подлетает как торпеда и обхватывает его за ноги. — Я положила Тимми и тот особенный камень, который нашла. Папа обязательно должен его увидеть. Он точь-в-точь как картошка. — Это определенно критически важный камень, — соглашается Шейн. — И мы пойдем на канал, — продолжает она, слова вылетают из нее на огромной скорости. — И купим «Бобровые хвосты» — те самые, с сахаром и корицей, Папа обещал, — и будем смотреть «Моану». Она просто светится от возбуждения. И так уже несколько дней, а прошлой ночью будила Шейна каждые два часа, чтобы спросить: уже утро? уже можно ехать? солнышко уже проснулось? Шейн смотрит на ее сияющее личико. И думает об Илье: одиноком, в его оттавской квартире, который сейчас, наверное, выплевывает легкие от кашля, пялится в телефон и ненавидит себя за всё это. — Папочка? — Улыбка Айри начинает меркнуть. — А где Папа? Шейн делает глубокий вдох. И принимает решение, которое точно не пойдет на пользу его давлению, но кажется абсолютно необходимым. — Папа в Оттаве, — осторожно говорит он. — Но его машина... сломалась. — Сломалась? — Ее глаза становятся размером с блюдца. — Да. Так что он не может приехать сюда, чтобы забрать тебя. Катастрофа наступает мгновенно. Ее нижняя губа начинает дрожать так, словно собирается объявить независимость от лица. — Значит, я не увижу Папу? — Нет-нет, ты совершенно точно увидишь Папу. — Шейн начинает говорить быстрее. — Я сам отвезу тебя к нему. Дрожь прекращается. — Мы едем к Папе? — Таков план. Мы привезем Папе супчик, потому что он не очень хорошо себя чувствует, и будем ухаживать за ним вместе. Договорились? — Мы будем ухаживать за Папой, — произносит Айри, кивая так энергично, что кепка сползает ей на глаза. — Тимми может быть доктором. Тимми — отличный доктор. — Тимми — лучший доктор из всех, кого я знаю, — соглашается Шейн, целуя ее в макушку, прежде чем достать телефон. — Я везу ее в Оттаву, — сообщает он маме, едва та берет трубку. — Отлично. — В ее голосе нет ни капли удивления. Наоборот, в нем слышится откровенное самодовольство. — В морозилке есть куриный бульон. Захвати его. И Шейн? — М? — Постарайся не подцепить то, чем он там болеет, — говорит она. — И постарайся не сбежать с места преступления. — Я просто высажу ее у двери и уеду. — Угу, — отзывается мама тоном, который ясно дает понять, что она не верит ни единому его слову. — Веди аккуратнее. Звонок обрывается. Шейн хватает замороженный суп. Хватает чемодан. Хватает дочь за руку. — Ну что, Командор, — обращается он к Айри. — Пора в путь. Он знает с абсолютной уверенностью, что направил бы эту машину прямиком в извергающийся вулкан, лишь бы сохранить эту радость на ее лице. Остается только надеяться, что у Ильи есть аспирин. Потому что это будет та еще головная боль.