Любовь во тьме

Голден-Оук, Орландо 6 июля 2026 года Поездка в Диснейуорлд призвана заставить вас забыть об ипотеке, экзистенциальной тоске и о том, что при слишком резком подъеме у вас хрустят колени. Шейн, впрочем, никогда не умел просто отпускать ситуацию. Но он старается. Старается вот уже пять лет, с тех самых пор, как родилась его дочь и стала центром его вселенной. Она — единственное, что когда-либо заставляло его поверить, будто расслабиться в принципе возможно. Он любит дочь больше жизни, но подозревает, что согласие на поездку, подразумевающую ежедневные десятимильные марш-броски по болотам, — верный способ схлопотать тепловой удар и оказаться в сводках таблоидов. Прямо сейчас она стоит на четвереньках на кухонном полу их дома в Голден-Оук. Темные волосы пострижены под прямую челку, обрамляющую лицо, как у маленькой фарфоровой куколки, а остальные пряди рассыпаются по плечам спутанными волнами, всё еще влажными после бассейна в «Four Seasons». На ней надеты ушки Минни Маус — она не снимает их с самой зоны выдачи багажа, — а личико сморщено от напряжения. Она поднимает на него взгляд, и полуденное солнце золотит густую россыпь веснушек на переносице и щеках. У нее огромные, влажные ореховые глаза, и она прекрасно знает, как пустить их в ход, когда хочется мороженого перед ужином, но сейчас ее взгляд лазером сфокусирован на плитке. — Папочка! — она с силой дергает его за подол футболки, заставляя посмотреть вниз. — Бабуля сказала, тут есть спрятанные Микки! По всему дому! — Угу. — Шейн прислоняется к кухонному островку, наблюдая за ней. Дом совершенно абсурден: колоссальная вилла в тосканском стиле, нашпигованная настолько идеальными диснеевскими деталями, что кажется, будто ты попал на аттракцион, а не в чье-то реальное жилище. Его мать купила его два года назад в качестве «инвестиции», что, как подозревает Шейн, было кодовым словом для «места, где я смогу баловать внучку до безобразия, и никто меня не осудит». План сработал. Айри просто без ума от этого дома. Она без умолку болтает о нем за месяцы до каждого приезда, чуть ли не каждый день спрашивает, когда они вернутся, помнит наизусть, где находится каждый найденный ею спрятанный Микки, и ведет им строгий счет в блестящем фиолетовом блокноте. — Нашла! — Его дочь победоносно указывает на плитку, которая, насколько может судить Шейн, является просто плиткой. — Вот тут, папочка. Видишь? Три кружочка? Шейн садится рядом с ней на корточки, прищуриваясь: — Ого. Глаз-алмаз, малышка. — Это уже семь! — Она поднимает пальцы, затем хмурится и пересчитывает их себе под нос. — Подожди. Восемь! Я нашла уже восемь! А мы ведь только приехали! — Ты настоящий эксперт по спрятанным Микки. — Я знаю. Она так во всем уверена. И совершенно не боится признавать собственные таланты. Это в ней точно не от него. — Бабуля сказала, что Папа тоже приедет, — добавляет Айри, продолжая изучать пол. — Чтобы помочь мне найти остальных. Сердце Шейна замирает, словно кто-то дернул стоп-кран всей его кровеносной системы. — Что ты сказала, милая? — Папочка? — Айри поднимает на него свой абсолютно невинный ореховый взгляд. — Бабуля сказала, что Папа приедет, и мы все сможем побыть вместе. — Она расплывается в улыбке, такой широкой, что становится видна щербинка на месте первого зуба, выпавшего в прошлом месяце. — Разве это не самое-пресамое лучшее, что только может быть? Мысли Шейна сталкиваются разом и аннулируют друг друга, оставляя его парализованным, онемевшим, стоящим на руинах собственных синапсов. Мама пригласила Илью. — Ты уверена, что бабуля сказала именно так? — с нервной улыбкой спрашивает Шейн. — Насчет приезда Папы? — Ага! Она сказала мне вчера! По телефону! — Айри серьезно кивает. — Она сказала, что это будет большой сюрприз для тебя, но… — Внезапно она зажимает рот обеими ладошками, ее глаза округляются. — Ой-ой… мне нельзя было это рассказывать? — Нет, всё… всё в порядке, солнышко. — Голос Шейна звучит сдавленно. — Всё хорошо. Я рад, что ты мне сказала. Он абсолютно не рад. Он почти уверен, что у него вот-вот начнется паническая атака. Потому что женщина, которая его вырастила, которая была менеджером его карьеры, которая держала его за руку в периоды всех кризисов, неверных решений и разбитых сердец — эта женщина только что организовала самую изощренную засаду за всю его жизнь. И у нее даже не хватило совести его предупредить. Шейн мертвой хваткой сжимает телефон, готовый звонить и требовать объяснений, кричать, что так дела не делаются, но на какую-то краткую долю секунды тишина в доме разбивается вдребезги. В следующее мгновение с улицы доносится хруст гравия, от которого он леденеет. Он медленно поворачивается к окну и к своему ужасу слишком поздно замечает, что черный «Рендж Ровер» уже паркуется на подъездной дорожке. Он смотрит, как распахивается водительская дверь, и из нее прямо в солнечный свет с непринужденной уверенностью выходит фигура — ходячий, дышащий кошмар ростом под два метра. Комната погружается в мучительную тишину, когда на него обрушивается реальность. Илья действительно здесь. Шейн наблюдает за ним через окно — смотрит, как тот выпрямляется, разминает плечи и бросает взгляд на дом с раздражающе нечитаемым выражением лица. И вот он, Илья, во плоти, в облегающей черной футболке с V-образным вырезом и джинсах; сплошь широкие плечи, растрепанные русые кудри и та самая тщательно выверенная небритость, с которой он теперь ходит постоянно. Он выглядит так, словно ему было лень нормально побриться, но при этом он будто только что сошел со страниц брутальной фотосессии GQ на природе. — ПАПА! Визг разрубает напряжение. Айри вскакивает с пола и несется к входной двери; ее ушки Минни подпрыгивают, а ручки уже раскинуты для объятий. — Айри, стой… Но ее и след простыл. Выскочила за дверь, пробежала по веранде, сбежала по ступенькам. Шейн идет следом. У него нет выбора. Его дочь на всех парах мчится ко второму отцу, и ноги предают Шейна, вынося его за дверь и на веранду как раз вовремя, чтобы увидеть столкновение. Илья бросает сумку и садится на корточки, ловя Айри, когда та с разбегу бросается на него. — Malyshka. — Голос Ильи звучит одновременно хрипло и нежно. Он крепко прижимает ее к себе, бережно обхватывая огромной ладонью затылок, и закрывает глаза. — Moya malyshka. Я скучал по тебе. — Я тоже по тебе скучала, Папа. Глаза Ильи резко распахиваются. Он поднимает взгляд, встречаясь с глазами Шейна поверх плеча Айри, и в животе у Шейна вспыхивает нечто похожее на панику или адреналин. Он видит, как на лице Ильи проскальзывает растерянность, за которой тут же следует озарение. Илья тоже не знал. Он не знал, что Шейн не в курсе. Шейн мысленно чертыхается. Юна Холландер. Она сыграла на них обоих, как по нотам. Шейн замирает на веранде, глядя на мужчину, которого он любил десять лет и которого пять лет пытался стереть из памяти. Илья смотрит в ответ. Флоридское солнце палит нещадно и ярко. Где-то вдалеке поет птица, со стороны парка доносятся слабые, веселые мотивы диснеевской музыки, и Шейн с истеричной ноткой думает: «Это должно было быть самое счастливое место на Земле. Ну да, конечно». Илья кивает ему, и его лицо превращается в маску. — Холландер. — Он произносит это безлико. Так, как он раньше произносил это на льду, в те времена, когда они притворялись соперниками для прессы, когда весь мир думал, что они готовы друг друга поубивать. Не «Шейн». Не так, как он привык шептать это в темноте, в гостиничных номерах, в квартире Шейна — во всех тех тайных убежищах, которые они выкраивали только для себя. Шейн моргает, сглатывает злость и вскидывает подбородок. — Розанов. — Голос звучит ровно. Крошечное, бесящее чудо. Айри отстраняется, чтобы заглянуть Илье в лицо, в блаженном неведении о том, что над ее головой ее отцы прямо сейчас ведут безмолвный диалог, состоящий исключительно из обвинений и паники. — Папа! Смотри! Там бассейн! — заявляет она, подпрыгивая на мысочках. — А папочка сказал, что мы сможем смотреть салют! Прямо с заднего двора! Она делает глубокий вдох, хватая его гигантскую ладонь своей крошечной ручкой. — А бабуля сказала, что тут везде спрятанные Микки, и мы должны их всех найти. Ты поможешь мне? Я нашла уже восемь! — Всего восемь? — Илья скептически изгибает бровь. — Это очень мало. Я ожидал от тебя большего, Айри. — Па-а-ап. — Она возмущенно бьет его по руке. — Помогай давай! — Отговорки. — Но Илья уже улыбается — той самой ленивой, кривоватой улыбкой, от которой у Шейна раньше ухал вниз живот. У него и до сих пор от нее ухает вниз живот, если быть честным — но он не честен. Он потратил пять лет, упражняясь во лжи самому себе, и достиг в этом олимпийских высот. — Папа! Пойдем! Я должна показать тебе свою комнату! Там принцессы на стенах! — Она ахает, вспомнив самое главное. — И... и кровать! Это кровать в виде тыквы! Она тянет его к веранде, прямо на Шейна, и Шейн с содроганием понимает, что ему придется сдвинуться с места. Ему придется отступить в сторону и впустить Илью Розанова в свой дом. Ему придется дышать одним воздухом с этим человеком на протяжении... Блядь, на сколько? Как долго, по задумке матери, они должны в это играть? Неделю. Эта поездка на целую неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Илья поднимается по ступенькам веранды, надвигаясь всё ближе. — Шейн. — Илья произносит это тихо. Всего лишь его имя. И что-то в груди Шейна трескается — едва заметная микротрещина, сквозь которую просачивается старая боль. — Илья. Они стоят там, разделенные метром наэлектризованного воздуха, а их дочь скачет между ними, как шарик в пинболе, связывая их за руки. — Ты знал? — напряженно спрашивает Шейн. — Нет. — Челюсти Ильи сжимаются. — А ты? — Нет. Айри тянет их обоих вперед, не обращая внимания на скрытые взрослые смыслы. — Ну идем, — хнычет она. — Я хочу всё показать Папе! — Конечно, малышка. — Шейн заставляет свой голос звучать почти нормально — или хотя бы так, будто он не стоит на пороге панической атаки. — Всё, что захочешь. Он отступает в сторону. Илья проходит мимо него в прохладу виллы, они едва не соприкасаются плечами. Для публики Шейн Холландер — серьезный, дисциплинированный капитан «Монреаль Вояжёрс», который по стечению обстоятельств стал отцом-одиночкой благодаря суррогатному материнству. А Илья Розанов — его бывший соперник, ставший «другом семьи», холостяк с репутацией сложного, высокомерного человека с аллергией на чувства. Но Илья Розанов соткан из противоречий. В этом высоком, широком, вечно сутулящемся теле кроется переизбыток высокомерия — естественный результат статуса лучшего хоккеиста в мире с восемнадцати лет — и колоссальный запас колючести. Но под дизайнерской футболкой и русским стоицизмом скрывается самый яростно-оберегающий и втайне перепуганный отец, которого Шейн когда-либо знал. Шейн подходит к кухонному островку. — Я распечатал маршрут, — говорит он, сверля взглядом стену. — У нас бронь на 5:30. Если выйдем сейчас, успеем на парад. — У тебя таблица, — констатирует Илья. Он прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. Ткань натягивается на его бицепсах, и мозг Шейна на секунду спотыкается. Блядь. — У меня расписание, — ощетинившись, поправляет Шейн. — В Диснее нельзя просто импровизировать, Илья. Если действовать наобум, всё закончится тем, что ты будешь плакать на парковке, давясь сухой ножкой индейки. — Я не плачу, — отзывается Илья. — И мне нравятся ножки индейки. — Ты возненавидишь очереди. — Я буду очаровывать людей, — с абсолютно невозмутимым лицом парирует Илья. — Они меня полюбят. — Ты злодей, — говорит Шейн, наконец поднимая на него свирепый взгляд. — Ты буквально самый ненавидимый человек в лиге. — Это моя работа с девяти до пяти, — отвечает Илья с до бешенства самодовольным видом. — Ты просто кошмар, — огрызается Шейн. И, глядя на него — самодовольного, красивого, стоящего на его кухне, — Шейн знает, что это правда. Илья — его личный кошмар ростом под два метра. Пять минут спустя он взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Врывается в главную спальню — комнату с кроватью под балдахином, которая выглядит так, словно ее вынесли из летней резиденции Габсбургов, и балконом с видом на безупречно-подстриженную, пугающую в своей искусственности безмятежность района, — и захлопывает дверь. Он прислоняется спиной к дереву, сползает на пару сантиметров вниз, но тут же одергивает себя. Нет. Никакого сползания. Сползают по стенам люди, у которых нет плана антикризисного управления. Сползают люди, которые не выигрывали «Харт» дважды. Выхватив телефон из кармана, он жмет на быстрый набор мамы. Она берет трубку после первого же гудка. — Машина приехала вовремя? — спрашивает мама. Никаких «привет». Никаких любезностей. Только деловой, отрывистый тон женщины, которая прямо сейчас управляет PR-империей, воспитывает пуделя-чемпиона и методично разрушает жизнь собственного сына, и всё это — еще до того, как ей принесут салат «Кобб». — Водитель, Гэри? У него были отличные отзывы в Убере, но меня беспокоят татуировки на его шее. — С Гэри всё было прекрасно, — говорит Шейн. Он отталкивается от двери и начинает мерить комнату шагами, протаптывая тропу в дорогущем ковре. — Гэри был просто прелесть. Знаешь, кто не был прелестью? Двухметровый русский скример, поджидающий на подъездной дорожке. — О, — отзывается мама. — Он уже там? Отлично. Я волновалась, что его рейс из Оттавы задержат. На северо-востоке ужасная погода. — Мама. — Шейн останавливается перед зеркалом в позолоченной раме. Он смотрит на свое отражение: темные волосы в оправданной панике, глаза расширены, белая футболка облегает грудь, которую словно сдавило гидравлическим прессом. — Почему Илья Розанов в моем доме для отпуска? — Это дом Айри для каникул, — плавно поправляет она. — А он ее отец. В этом месяце у нее день рождения, Шейн. Она его попросила. — В прошлом году она просила пони, — рявкает Шейн. — Мы не стали покупать ей лошадь. Мы купили ей плюшевую игрушку и продолжили жить дальше. — Это другое. — В чем? В чем разница? Ты пригласила моего бывшего… — Твоего друга, — встревает она. — Согласно пресс-релизу, который мы выпустили восемь лет назад, вы «поддерживающие друг друга друзья». Друзья ездят вместе в отпуск. Друзья празднуют пятый день рождения своей дочери в «Мэджик Кингдом» без риска получить инфаркт. — Мы не друзья! — шипит Шейн, понижая голос так, будто у стен есть уши. Что, зная корпорацию Дисней, вполне вероятно. — Мы... кем бы мы там ни были. Бывшие соперники. Со-родители. Знакомые, которые общаются исключительно смсками о приемах у стоматолога и балетных концертах. — И чья это вина? Шейн замирает. Он пялится на телефон с отвисшей челюстью. — Прошу прощения? — Шейн, — вздыхает его мать. Это тот самый вздох, который подразумевает, что он усложняет всё нарочно. — Я твоя мать. Я люблю тебя больше жизни. Но наблюдать за тобой последние пять лет? Ты увядаешь, Шейн. — Мам. Я не комнатное растение, — защищается Шейн. — Я очень успешный профессиональный спортсмен. Я только что выиграл «Харт Мемориал Трофи». Опять. — Ты несчастен, — отрезает она. — Ты сидишь в этом огромном пустом доме в Монреале, натираешь свои кубки и смотришь «Лучшего пекаря Британии» до двух часов ночи, потому что не можешь уснуть. — Мне нравится шоу про выпечку, — слабо бормочет Шейн. — Оно успокаивает. Они там поддерживают друг друга. — Это жалко, — произносит Юна с той жестокой прямотой, на которую способна только мать. — Тебе тридцать три года, Шейн. У тебя прекрасная дочь, блестящая карьера и эмоциональный диапазон устрицы. Тебе это нужно. Тебе нужно побыть с ним в одной комнате дольше часа. Тебе нужно вспомнить, что ты человек, а не просто хоккейный робот, запрограммированный на завоевание чемпионских титулов и подавленную грусть. — Мне не грустно! — Еще как грустно, — говорит она. — Ты не можешь просто так устраивать мне засады, мам, — произносит он, проводя ладонью по лицу. — Это жестоко. — Это необходимо, — парирует она. — Иногда, когда ты застрял, тебе нужен толчок. Считай это пинком. Очень дорогим пятизвездочным пинком люкс-класса. А теперь иди вниз. Намажься солнцезащитным кремом — ты обгораешь, даже если просто слишком напряженно думаешь о солнце, — и будь мил с отцом своего ребенка. Айри смотрит. — Мама… — Пока, Шейн. Волшебного вам дня. В трубке раздаются короткие гудки. Шейн медленно опускает телефон. Смотрит на экран, на фотографию Айри, стоящую на заставке: она улыбается, беззубая, в джерси «Вояжёрс», которое велико ей на два размера. Он в ловушке. В ловушке в замке с драконом, только дракон — его бывший парень, и единственный выход — выдержать неделю принудительного семейного веселья. Он делает глубокий вдох. — Ладно, — говорит он пустой комнате. — Ладно. Он идет в ванную, плещет в лицо холодной водой и вытирается полотенцем, которое пушистее, чем любое полотенце имеет моральное право быть. Он смотрит на себя в последний раз. Будь милым, говорит он себе. Айри смотрит. Он с этим справится. Он отлично умеет притворяться, что всё в порядке, пока здание вокруг него полыхает. Он расправляет плечи, сует телефон в карман и выходит обратно, чтобы встретить последствия лицом к лицу. А точнее, Илью Розанова, распевающего «Отпусти и забудь» на кухне. Что, честно говоря, в тысячу раз хуже. Если Шейн что-то и знает о своей дочери, так это то, что она — генетический коктейль, взболтанный барменом с извращенным чувством юмора. Она унаследовала его глубоко укоренившуюся нетерпимость к внезапным сменам текстуры в еде и подозрительность к новой обстановке. Но эти черты сочетаются в ней с абсолютной уверенностью Ильи в том, что весь мир — это сцена, построенная специально для ее бенефиса. — Мне не нравятся эти зеленые штуки, — жалуется Айри. Она сидит за кухонным островком и дуется на тарелку с пастой. — Это базилик, — говорит Шейн, уже протягивая руку, чтобы выловить подозрительные вкрапления. — Это листик. Ты постоянно ешь листья. Вчера ты ела салат. — Салат хрустит, — парирует Айри, скрещивая руки на груди. — А этот мокрый. — Тут она тебя уделала, Холландер, — произносит Илья. Он прислонился к холодильнику, скрестив руки на груди. — Мокрые листья — это мерзость. Как будто болото ешь. — Спасибо за поддержку, — сухо отзывается Шейн. — Пожалуйста, продолжи убеждать ее выживать исключительно на сливочном масле и воздухе. Это отлично скажется на ее развитии. — Она наполовину русская, — говорит Илья, отталкиваясь от холодильника. Он подходит, берет вилку Айри и накалывает гигантский кусок пасты, вместе со всеми зелеными штуками. — Мы состоим из крахмала и грусти. С ней всё будет в порядке. Он протягивает ей вилку. — Ешь, Myshonok. Это сделает тебя сильной, как Папа. А потом ты сможешь впечатать папочку в борт. Упоминание насилия — даже гипотетического хоккейного насилия — мгновенно находит отклик у розановской половины его дочери. Айри открывает рот и принимает угощение. С момента приезда Ильи прошло три часа. Три часа Шейн ждал, когда грянет гром, когда неловкость задушит их, когда вежливая фикция их «дружбы» треснет под тяжестью их общего прошлого. Но Илья ведет себя... нормально. Он бесит, да. До скрежета зубовного. Как и всегда. Он уже успел раскритиковать арендованную Шейном машину («Это минивэн, Шейн, имей хоть каплю достоинства, ты же икона») и переложить всё в кладовой, потому что снеки были «недостаточно доступны». Но с ним также... легко. Илья заполняет пробелы в отцовстве Шейна так естественно, словно никуда не уходил, словно не провел последние пять лет в другом телефонном коде, видясь с дочерью только в строго отведенные недели и по праздникам. К восьми вечера диснеевская магия начинает прокисать, предвещая неизбежный диснеевский коллапс. Энергия Айри, до этого бившая ключом, стремительно падает. В одну минуту она объясняет Илье сложную мифологию своих мягких игрушек, а в следующую — уже медленно моргает, и ее голова кренится набок, как у корабля, набирающего воду. — Так, — говорит Шейн, глядя на часы. — Пора спать. У нас завтра подъем в семь утра, если мы хотим успеть к самому открытию парка на «Питера Пэна». — Нет, — невнятно тянет Айри, хотя ее глаза уже слипаются. — Я не устала. Я хочу... найти еще Микки. — Найдешь их во сне, — отвечает Шейн, делая шаг, чтобы взять ее на руки. — Я понесу. Илья оказывается рядом быстрее, чем Шейн успевает согнуть колени. Он подхватывает Айри с такой легкостью, что у Шейна рефлекторно напрягаются собственные мышцы. Айри не протестует; она мгновенно сворачивается клубочком на груди Ильи, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и вцепившись крошечной ручкой в ворот его футболки. — Какая ты тяжелая, — бормочет Илья ей в макушку, но держит ее так, будто она ничего не весит. — Настоящий мешок картошки. Мешок очень милой картошки. Шейн идет за ними вверх по лестнице. Он держится на пару шагов позади, наблюдая, как широкая ладонь Ильи накрывает спину их дочери, как защищающе изгибаются его плечи. Эту картину Шейн рисовал в голове тысячу раз — обычно в три часа ночи, когда накатывала бессонница, — но увидеть ее наяву оказалось совершенно новым видом боли. На вилле пять спален, но Айри настояла на том, чтобы спать в «папочкиной кровати» вместе с ними обоими, и ни один из них не смог отказать — Илья опускает ее на матрас. Она просыпается ровно настолько, чтобы понять, что ее переложили. — Ванна? — бормочет она, потирая глаза. — Пузырьки? Шейн делает шаг вперед; включается автопилот. Он здесь главный родитель. Он тот, кто знает рутину: какую именно температуру воды она любит, в каком порядке нужно расставить резиновых уточек. — Я искупаю, — говорит Шейн, потянувшись к собранной им сумке с туалетными принадлежностями. — Можешь пока разобрать свои вещи, Илья. Я сам. Но Илья так и остается стоять у кровати, глядя на Айри, которая в этот момент пытается снять носки, отчаянно дрыгая ногами в воздухе. — Нет, — говорит Илья. Шейн замирает, держа руку на молнии несессера. — Что? — Я искупаю, — повторяет Илья. Он поднимает на Шейна взгляд, в котором читается такая тоска, что внутри у Шейна что-то переворачивается. — Я хочу это сделать. Пожалуйста. Шейн иногда забывает. Забывает о том, что хотя на нем лежит весь груз ежедневной рутины — истерики, температура, бесконечная стирка, — ему же достаются и все лавры. Ему достаются утренние объятия. Брызги в ванной. Запах ее шампуня и тяжесть ее головы на его груди каждый божий вечер. Илье достаются звонки по FaceTime и одна неделя в месяц. Илья получает нарезку лучших моментов, но пропускает само шоу. — Она моется клубничным мылом, — говорит Шейн, бросая Илье флакон. — И следи, чтобы вода не попала в глаза, иначе она будет орать так, будто ты ее убиваешь. Илья ловит флакон одной рукой. На его лице расцветает искренняя улыбка. — Я профессионал, — заявляет он. — У меня элитная зрительно-моторная координация. Иди отсюда, Холландер. Иди считай свои таблички. Шейн никуда не уходит. Он возвращается в спальню, якобы чтобы разобрать чемоданы, но на самом деле просто топчется возле открытой двери ванной, прислушиваясь. Он слышит шум воды и глухой стук пластиковых игрушек о фарфор. — Папа, смотри! — Голос Айри эхом отражается от плитки. — Я русалочка! — Очень красивая русалочка, — соглашается Илья. — Мы должны вымыть водоросли из твоих волос. — Нет! — всплеск. — Я нападаю на корабль! — О как? — Голос Ильи переключается в регистр «игривого злодея». — Ты нападаешь на мой корабль? Думаешь, тебе по силам потопить Ужасного Пирата Розанова? Раздается мощный всплеск, за которым следует восторженный визг Айри. Шейн подходит к двери. Он ничего не может с собой поделать. Внутри творится настоящая бойня. Вода просто везде. Коврик на полу промок насквозь. Илья стоит на коленях возле ванны; его дорогая черная футболка промокла до нитки, а к щетине прилипла пена. Сейчас он совершенно не похож ни на капитана команды НХЛ, ни на угрюмого, загадочного русского суперстара, способного одним взглядом довести новичков до дрожи. Он похож на отца. — Еще пузырьков! — командует Айри, хлопая ладошкой по воде. — Мы на пределе вместимости, — предупреждает Илья, но уже тянется за флаконом. Он выливает в струю гидромассажа какое-то безответственное количество мыла. Пена поднимается, словно пенный монстр, грозящийся поглотить всю ванную целиком. — Папа, у тебя борода! — Айри зачерпывает горсть пены и шлепает Илье на подбородок. — У меня и так есть борода, — замечает Илья, смахивая пену с губ. — Белая борода! Как у Санты! — Я не Санта, — говорит Илья, зачерпывая шматок пены и роняя его Айри на голову. — Я Йети. И я сейчас съем твои пальцы на ногах. Илья ныряет под воду за ее ногой. Айри визжит, отбиваясь с такой силой, что окатывает водой джинсы Ильи и половину ванной в придачу. Любой здравомыслящий взрослый уже прикидывал бы риски затопления, масштаб уборки и истерику перед сном, к которой всё это приведет. Шейн же просто прислоняется к дверному косяку, скрещивает руки на груди и с удовольствием наблюдает, как эти двое пытаются совершить водное смертоубийство в люксовой ванне. Илья поднимает взгляд. Ловит на себе взгляд Шейна. С его носа капает вода. Он выглядит нелепым и счастливым одновременно. — Она первая начала, — говорит Илья, указывая мокрым пальцем на Айри. — Я видел, — мягко отзывается Шейн. — Ты развел бардак. — Чистый бардак, — защищается Илья. Он поворачивается обратно к Айри, которая теперь пытается соорудить пенную шляпку для резиновой уточки. — Ладно, русалочка. Пора смывать шампунь. Откинь голову назад. И, к огромному шоку Шейна, она слушается. Айри, которая бьется с Шейном не на жизнь, а на смерть каждый раз, когда он пытается смыть ей шампунь, откидывается на локоть Ильи с абсолютным доверием. Илья зачерпывает воду своей огромной ладонью и льет ее ей на лоб так бережно, прикрывая ее глаза с такой бесконечной нежностью. Шейн отворачивается, пока не сделал какую-нибудь глупость — например, не расплакался, или не вошел туда, чтобы обнять их обоих. Он возвращается к чемодану; его руки слегка дрожат, пока он складывает футболку, которая и так уже была сложена. Семь дней. Ему нужно было просто пережить семь дней. Шейн стоит внизу, залитый лунным светом, льющимся через кухонный островок. Требуется какое-то время, чтобы тишина окутала тот плотный комок тревоги в его груди, с которым он прожил последние пять лет. Он ведет рукой по столешнице, нащупывая бутылку бурбона, которую приметил еще днем. Наливает в стакан на два пальца, безо льда. По пути вниз алкоголь обжигает резким, целенаправленным жаром. Он никогда не любил вкус алкоголя, никогда не понимал, в чем кайф пить ради удовольствия, а не из-за социальных обязательств, но сегодня тепло разливается по груди, заменяя собой те вещи, которые ему иметь не позволено. На вилле тихо, но в этой тишине воспоминания всплывают отрывками. Призрак смеха за ужином. То, как Айри смотрела на Илью — так, словно он лично повесил на небо луну, звезды и салют над Замком Золушки. И то, как Илья смотрел на нее в ответ. Шейн делает еще глоток и прислоняется к островку, прекрасно осознавая, что Илья сейчас наверху — часть того прошлого, которое, как клялся Шейн, он выжег дотла. И словно вызванный этими мыслями, на лестнице раздается тихий шорох шагов. Шейн вытягивает шею, и вот он — Илья, стоит в тенях коридора. Он переоделся из мокрой одежды и теперь на нем низко сидящие бежевые треники и заношенная черная футболка, которую Шейн помнит еще по тренировочному лагерю трехлетней давности. Волосы влажные и вьются на лбу, делая его мягким, доступным, человечным. — Она отключилась, — говорит Илья. Он останавливается в паре метров от Шейна, прислонившись бедром к островку. — Хватило трех страниц книги про луну, и она захрапела. — У нее был долгий день. — Ммм. — Взгляд Ильи падает на стакан в руке Шейна. Брови ползут вверх в едва заметном удивлении. — Ты пьешь. — Это был долгий день, — повторяет Шейн. Он тянется к бутылке на столешнице и берет второй стакан. — Будешь? Илья медлит, изучая Шейна пару секунд, сканируя его лицо так, словно считывает состояние льда. — Давай. Шейн наливает приличную порцию и толкает тумблер по мрамору. Илья берет его, нюхает и снова вскидывает бровь. — Бурбон? Ты же ненавидишь бурбон. Ты говорил, что он на вкус как «злые деревяшки». — Я распробовал, — отзывается Шейн, делая глоток и отказываясь встречаться с ним взглядом. — Люди меняются, Илья. — Некоторые люди, — бормочет Илья. Он делает глоток, довольно мыча. — Не я. Я стабилен. — Ты упрям, — говорит Шейн. — Стабилен, — настаивает Илья. Он легонько чокается своим стаканом о стакан Шейна. — За победителя. «Харт Трофи». И пятый Кубок. Ты становишься жадным, Холландер. У тебя уже пальцев на кольца не хватает. Придется переходить на пальцы ног. Шейн был счастлив. Одуряюще, до изнеможения счастлив, поднимая Кубок над головой перед ревущей толпой, пока товарищи по команде наваливались на него сверху, а конфетти падало, словно снег. Это было всё, ради чего он работал всю свою жизнь. Всё, ради чего шел на жертвы. А потом он вернулся домой, в свою пустую квартиру, сел на диван и подумал: «Как бы мне хотелось рассказать ему». — Спасибо, — говорит Шейн, и эта похвала отзывается где-то внутри, мягко и болезненно. — Слышать это от парня, который в прошлом году наконец-то привез Кубок в Оттаву? Ты выглядел так, будто собираешься официально заключить с этим трофеем брак. — Это был долгий путь, — признает Илья; на его лице расплывается медленная, самоироничная улыбка. — Я уж начал думать, что, может, я проклят. — Ты не проклят. — Нет. — Илья делает еще один глоток. — Просто люблю страдать. Это шутка, но в ней кроется и доля правды. Шейн знает географию боли Ильи — он знает о матери, потерянной в двенадцать лет, об отце, который относился к хоккею не как к игре, а как к спасательному люку, как к возможности отчаянно выкарабкаться из жизни, которая перемалывала их обоих в труху. Шейн знает всё это, он изучил рельеф его прошлого наизусть, и этого всё равно недостаточно. В Илье есть скрытые, отгороженные стенами части, высокие башни, до которых Шейн никогда не доберется, как бы сильно ни старался. Старался, некстати подсказывает ему мозг. Прошедшее время. Он больше не имеет права стараться. — Она спрашивала о тебе, — произносит Шейн. Слова срываются с губ самовольно, в одно мгновение разрушая демилитаризованную зону их хоккейного разговора. — Айри. На прошлой неделе. Илья замирает, его стакан останавливается на полпути ко рту. — О чем она спрашивала? — Она хотела знать, почему ты не ходишь на ее концерты, — говорит Шейн, крепче сжимая стакан обеими руками. — Почему она должна держать в секрете от друзей то, что ты ее отец. Желвак дергается на скуле Ильи. — Что ты ей сказал? — Правду. — В голосе Шейна звучит обреченность, тяжелая от изматывающей усталости. — Или ту ее версию, которая вписывается в мир пятилетнего ребенка. Что семьи бывают разными. Что у нее есть два папы, которые любят ее до безумия, и это единственное, что имеет значение. Глаза Ильи внезапно стекленеют от той самой особой, влажной скорби, грозящей вот-вот пролиться через край. — Но она не понимает, — хрипло говорит он. — Нет, — с болезненной полуулыбкой отвечает Шейн. — Не понимает. Вибрация телефона о мрамор прерывает их. Они оба опускают взгляд. Телефон Ильи лежит экраном вверх. Экран блокировки загорается — на нем фотография Айри, когда она была еще младенцем, — а в поле имени звонящего вспыхивает имя, которое Шейн прекрасно знает по таблоидам: Микаэла. Реальность врывается на кухню, как кирпич сквозь окно. Шейн делает шаг назад, увеличивая дистанцию. Микаэла Волков. Балерина. Тридцатилетнее само совершенство, с которым Илья встречается вот уже два месяца. Человек, который действительно имеет право звонить ему в час ночи. Илья медлит секунду, глядя на экран, затем берет телефон. — Я сейчас вернусь, — говорит он, выходит на террасу и задвигает за собой стеклянную дверь. Шейн стискивает свой стакан. Ему бы вылить остаток бутылки в раковину. Ему бы пойти спать. Ему бы не стоять здесь, вслушиваясь в приглушенный ритм голоса Ильи сквозь ураганопрочное стекло, чувствуя себя лишним. Дверь снова отъезжает в сторону. Шейн едва не подпрыгивает. Прошло от силы две минуты. Илья возвращается в кухню с раздраженным видом и со стуком бросает телефон на столешницу. — Всё... всё в порядке? — спрашивает Шейн, ненавидя себя за то, что он тот самый бывший, который вынужден расспрашивать о нынешней девушке. — Она не против, что ты здесь? — Она не против, — сухо бросает Илья. — Потому что она не имеет права указывать, где мне быть. В голове Шейна внезапно становится пусто. — Что? — Мы расстались. — Илья пожимает плечами, будто это ничего не значит. — Мне жаль, — на автомате выдает Шейн. — Я не знал. — Откуда тебе знать? — Тон Ильи звучит абсолютно буднично. С чего бы тебе знать? Ты не спрашиваешь. Я не рассказываю. Теперь это работает так. — Три недели назад. Мы всё закончили. Шейну стоило бы на этом остановиться. Ему стоило бы просто кивнуть и позволить разговору умереть естественной смертью. У него нет абсолютно никакого права лезть во внутреннюю кухню романтической жизни Ильи. Это, можно сказать, грубое нарушение Кодекса Поведения Бывших Парней. Но Шейн никогда не знал, когда нужно вовремя остановиться. Именно поэтому у него два «Харт Трофи». Его рот открывается быстрее, чем мозг успевает его заткнуть. — Тогда почему она звонила? — отважно спрашивает он. — Спросить, почему я не на ее «Лебедином озере» в Лондоне, — отвечает Илья. Он взбалтывает остатки бурбона на дне стакана. — Она думает, что я совершаю ошибку. — А почему ты... не там? — спрашивает Шейн. — Потому что Айри пять, — говорит Илья таким тоном, словно объясняет теорию относительности. — И пять ей исполняется только один раз. — У нее день рождения только на следующей неделе. — Ради этого я бы пропустил реальный библейский апокалипсис, — произносит Илья. — Она — приоритет. Всегда. Микаэла... она этого не поняла. Она думала, что должна быть на первом месте. — Он издает короткий смешок, лишенный всякого юмора. — Никто не может быть важнее моей дочери. Шейн сглатывает, и этот звук кажется слишком громким в тихой кухне. Никто не может быть важнее Айри. Это правильный ответ. Это ответ, который дает хороший отец. Морально безупречный ответ идеального родителя. Но он также означает, что Шейн в безопасности. Илья здесь не из-за всё еще тлеющего, магнетического притяжения их общего прошлого. Он здесь не потому, что хотел увидеть Шейна. Он здесь ради Айри. А Шейн — просто логистическое препятствие, которое Илье приходится преодолевать. — Верно, — тихо произносит Шейн. — Конечно. — Уже поздно, — говорит Илья. Он ставит пустой стакан на столешницу и выпрямляется. Момент разрушен, дистанция стремительно возвращается, заполняя пространство между ними. — Нам завтра к открытию парка. Айри хочет увидеть, как мышь открывает ворота. — Да, — отзывается Шейн. — Увидимся утром. — Спокойной ночи, Шейн. Шейн смотрит, как он уходит, смотрит, как тени поглощают его на вершине лестницы, и с внезапной, безжалостной ясностью понимает, что предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Предпочел бы поймать щелчок шайбой в горло. Предпочел бы стоять посреди горящего здания. Предпочел бы позволить океану поглотить себя целиком, лишь бы не чувствовать этой удушающей пустоты комнаты теперь, когда в ней нет Ильи. Его мама права. Он жалок. Он думал, что пережил это. Думал, что пять лет расстояния, трофеи и тщательно выстроенные стены его жизни в Монреале сделали свое дело. Он думал, что разорвал эту связь. Но теперь, когда его грудь сжимается до боли, он понимает, что ничего он не разрывал. Он просто всё это время натягивал поводок, растягивая его через весь континент и притворяясь, что это натяжение и есть свобода. Он в ловушке. И дело не в отпуске и не в маминых интригах. Он прикован к воспоминанию, которое отказывается стареть. Он застрял здесь. Как бы сильно он ни старался, как бы быстро ни катался, сколько бы отвлекающих маневров ни бросал себе под ноги, он находится ровно там же, где и пять лет назад: В ожидании звонка, который прозвенит не для него. Неспособный отпустить.