Любовь во тьме

Оттава, Онтарио 5 ноября 2020 года Илья наблюдает за Шейном с кровати. На часах пять утра — безбожное время для пробуждения, даже для профессионального спортсмена. Шейн пытается вести себя тихо, что довольно забавно, потому что Шейн физически не способен быть тихим. Он прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть джинсы так, чтобы пряжка ремня не звякнула об пол. Он выглядит растрепанным, измотанным и настолько красивым, что Илье хочется затащить его обратно под одеяло и оставить там навсегда. — Хватит пялиться, — бросает Шейн, даже не поднимая взгляда от носка, с которым ведет неравный бой. — Я чувствую твой взгляд. Это жутко. — Я любуюсь, — рокочет Илья. — Это разные вещи. Шейн наконец-то натягивает носок и бесшумно подходит к краю кровати. На нем уже надета дутая куртка, но он явно не торопится ее застегивать. Он садится на край матраса, и Илья тут же тянется к нему, обхватывая пальцами запястье Шейна. Шейн наклоняется. Он не просто целует Илью; он утыкается лицом в изгиб его шеи и глубоко вдыхает. Долгий, судорожный глоток воздуха. Для Шейна это странная привычка, ведь Илья прекрасно знает, как тот реагирует на других Альф. Он годами наблюдал это на льду. Во время потасовок у ворот, когда уровень адреналина зашкаливает, а феромоны льются из всех рекой, Шейн всегда выглядит так, будто его сейчас стошнит. На вбрасываниях он задерживает дыхание. Биология Шейна отторгает запах его собственной природы. Он — Альфа с аллергией на Альф. За исключением Ильи. Когда Шейн чувствует запах Ильи, у него не возникает рвотного рефлекса. Он тает. Он ищет запах Ильи — сандаловое дерево — так, словно это единственный чистый воздух во всем мире. — Ты опоздаешь, — замечает Илья, хотя и не отпускает запястье Шейна. — Знаю. — Шейн отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его глаза затуманены той самой мягкостью после секса, от которой у Ильи самая настоящая зависимость. — Я не хочу уезжать. Дорога будет отстойной. — Останься. — Не могу. — Шейн вздыхает, оставляя поцелуй на лбу Ильи, а затем на его губах. — Капитанские дела. Общение с прессой. Притворство, что враг не трахал меня всю ночь напролет. Илья мычит, поворачивая голову, чтобы поцеловать ладонь Шейна. В животе скручивается темная, собственническая мысль. Если бы Шейн был Омегой, Илье не пришлось бы его отпускать. Он мог бы приподняться прямо сейчас, вонзить зубы в железу на шее Шейна и оставить метку, которая кричала бы каждому человеку на планете: «Отойди. Мое». Он мог бы связать его узами. Мог бы пропитать его своим запахом так глубоко, что Шейн никогда бы не смог его смыть. Но Шейн не Омега. Он Альфа. Элитный Альфа с выдающимися результатами и тремя Кубками Стэнли. Биологически это не работает. Такой совместимости просто не должно существовать. И всё же, когда Илья смотрит на него, его инстинкты кричат «Пара» так громко, что это заглушает всё остальное. — Ты вкусно пахнешь, — блаженно бормочет Шейн, натираясь щекой о плечо Ильи. — Я пахну сексом и старым хэллоуинским гримом, — говорит ему Илья. — Лучший запах в мире. — Шейн целует его в последний раз, жестко и отчаянно, а затем встает. — Напишу, как пересеку границу. — Аккуратнее на дороге, Холландер. Илья смотрит, как он уходит. Когда дверь со щелчком закрывается, тишина в комнате кажется тяжелой, а запах Шейна — жимолость — висит в воздухе, словно насмехаясь над ним.

***

Монреаль, Квебек 18 декабря 2020 года Что-то не так. Илья понимает это в ту же секунду, как Шейн открывает дверь своей квартиры. Шейн выглядит паршиво. Его кожа приобрела какой-то сероватый, полупрозрачный оттенок, из-за которого темные круги под глазами кажутся настоящими синяками. Он одет в черные спортивки и свою любимую синюю толстовку, и он вынужден опираться на дверной косяк. — Выглядишь ужасно, — заявляет Илья, переступая порог, не дожидаясь приглашения. Он бросает спортивную сумку на пол. — Почему ты сказал, что всё нормально? Ты же явно при смерти. — Я не умираю, — хрипит Шейн. Он закрывает дверь и тут же идет — скорее, плетется, волоча ноги — к дивану в гостиной и рухает на него лицом вниз. — У меня грипп. Илья хмурится, скидывая ботинки. Он заходил в квартиру с намерением позлиться на то, что Шейн отменил их планы на поездку в загородный дом, но теперь всё, что он чувствует, — это ледяной укол тревоги. Он подходит к дивану, садится на край и кладет руку Шейну на спину. Шейн вздрагивает, затем расслабляется, издавая долгий, рваный выдох. — К командному врачу ходил? — спрашивает Илья. — Нет. — Голос Шейна звучит приглушенно из-за подушки. — Я сказал им, что заразен, чтобы не лезли. Я не могу... я не могу поехать на каток, Илья. — Потому что слишком болеешь? Шейн поворачивает голову, устраиваясь щекой на ткани. Он смотрит на Илью снизу вверх, и в его глазах читается неподдельный страх. — Потому что я не выношу запаха. Илья замирает. — Запаха? — Их запаха, — говорит Шейн. — Ребят. Раздевалки. Это... это в тысячу раз хуже, чем обычно. Я зашел туда во вторник, Джей-Джей прошел мимо меня, и меня буквально вырвало в мусорное ведро. Такое чувство, будто в меня пальнули химическим оружием. Илья знает, что Шейн чувствителен к запахам, но это уже крайность. Он протягивает руку, касаясь костяшками пальцев щеки Шейна. Шейн льнет к прикосновению, закрывая глаза. — А я? — тихо спрашивает Илья. Шейн делает вдох. Он втягивает воздух носом, обнюхивая руку Ильи, затем ведет носом вверх по его руке. Он ерзает, пододвигаясь ближе, пока не утыкается лицом Илье в живот. — Нет, — бормочет Шейн. — Ты пахнешь безопасностью. Илья зарывается пальцами в волосы Шейна, окончательно запутавшись. Если Шейн болен, его обоняние должно было притупиться, ну или ему было бы противно абсолютно всё. Но Шейн отчаянно цепляется за него. И тут Илья это чувствует. Запах слабый, погребенный под ароматом паники Шейна, но он улавливает сдвиг в его химии. Насыщенный и невыносимо сладкий. Как теплое молоко с медом. Илья чувствовал этот запах лишь однажды — от своей невестки много лет назад. Это запах гнездящегося Омеги. Рука Ильи застывает в волосах Шейна. Сердце колотится о ребра бешеным, рваным ритмом. Он смотрит на Шейна: на плоский живот, спрятанный под безразмерной толстовкой, на изнеможение, отпечатавшееся на его лице, на то, как он ищет у Ильи защиты от всего остального мира. — Шейн, — зовет Илья. — Ммм? — Когда у тебя в последний раз был гон? Шейн слегка отстраняется, открывая глаза. — Не знаю. Пару месяцев назад? Он нерегулярный. Врач сказал, это из-за стресса. — И тебя рвало? — давит Илья. — По утрам? — И по дням. И по вечерам. — Шейн садится, потирая лицо. — К чему ты клонишь? Илья хватает Шейна за руки. Он тянет его на себя, наклоняясь, чтобы вдохнуть запах на стыке шеи и плеча Шейна. Ошибки быть не может. Запах слабый, испуганный, замаскированный подавителями, но это самое сладкое, что Илья когда-либо обонял в своей жизни. — Илья? — Голос Шейна срывается, в нем сквозит паника. — Что ты делаешь? — Ты не болен, Шейн, — говорит он. И ему страшно, и он в эйфории, и он абсолютно не представляет, что будет дальше. — Ты беременен. — Ты рехнулся, — выдает Шейн. Он пытается вырваться, но его конечности слишком тяжелые и бесполезно вязнут в подушках. — Я Альфа. Я не могу забеременеть. Это... это биологически невозможно. Это грипп, Илья. Или пищевое отравление. Я ел те сомнительные суши в забегаловке на Сент-Кэтрин. — Это не суши, — настаивает Илья. Он не убирает руку с шеи Шейна, поглаживая большим пальцем пульсирующую венку. Запах сводит его с ума — до того он сладкий. — Я знаю, как пахнет отравление суши. Будрам траванулся в прошлом году. Он вонял дохлой рыбой. А ты пахнешь как... гнездо. — Я не пахну гнездом! — огрызается Шейн, хотя в его голосе нет обычного огня. Кажется, он вот-вот расплачется, его лицо раскраснелось и покрылось испариной. — Хватит так говорить. Это жутко. — Я звоню врачу. — Нет! — Шейн пытается сесть; в его глазах вспыхивает паника. — Никаких командных врачей. Если они решат, что я... если они решат, что с моей природой что-то не так, они усадят меня на банку. Засунут в список травмированных. Кроуэлл всё узнает. — Шейн. Тебя рвет. У тебя кружится голова. Ты пахнешь как Омега в состоянии стресса. Мы едем к врачу. — Илья встает, скрещивая руки на груди. — Если это грипп, тебе поставят капельницу. Если это... другое, нам нужно это знать. — Это не «другое», — бормочет Шейн, вдавливая основания ладоней в глаза. — Это буквально невозможно. — Тогда тебе не о чем волноваться, — парирует Илья. Он подбирает с пола брошенные Шейном носки и кидает их в него. — Надевай. Или я понесу тебя к машине босиком. Мне плевать. Я очень упрямый. Шейн свирепо смотрит на него. Это слабый, слезящийся и жалкий взгляд, но это чистый Холландер. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — говорит Илья, уже хватая ключи. — Я ужасен. Шевели давай. Шейн ворчит всю дорогу вниз до гаража, но тяжело опирается на Илью, практически позволяя тому нести на себе весь его вес. Сквозь толстовку чувствуется, как он горит. Сердце Ильи отбивает бешеный ритм. Он садится за руль собственной машины, бросив «Ауди» Шейна на его парковочном месте. — Куда мы едем? — спрашивает Шейн, пока Илья петляет по заснеженным улицам Монреаля; голова Шейна безвольно мотается, ударяясь о пассажирское стекло. — Не к командному врачу, — заверяет его Илья. — К частному. Мой врач в Оттаве ее порекомендовал. Она работает с випами. Никаких сливов в прессу. — В Монреале? — У меня есть связи, — лжет Илья. На самом деле, пока Шейн обувался, он просто загуглил «частный врач для знаменитостей монреаль», но Шейну об этом знать необязательно. Они приезжают в частную клинику в Уэстмаунте — гладкое, современное здание, больше похожее на спа-салон, чем на больницу. Здесь тихо. Дорогой, статусной тишиной. Илья паркует машину и помогает Шейну зайти внутрь, игнорируя то, как расширяются глаза администратора при виде двух капитанов НХЛ, вваливающихся в двери. — Шейн Холландер, — говорит Илья, нависая над стойкой. — Он болен. Нам нужна доктор Кэролайн Тейлор. Срочно. Администратор начинает неистово стучать по клавиатуре. — Э-э, да. Мистер Розанов? Мы... да. У доктора Тейлор как раз есть окно. Пожалуйста, пройдите сюда. Их провожают в смотровую. Шейн забирается на хрустящую бумагу смотрового стола; выглядит он при этом совершенно несчастным. Теперь его бьет дрожь, зубы стучат. — Мне холодно, — шепчет Шейн. — Илья. Илья шагает между коленями Шейна и обхватывает его руками. — Знаю. Я здесь. Он снова вдыхает запах Шейна, не в силах с собой совладать. Сладость стала просто оглушающей, смешавшись со стрессом Шейна-Альфы. Это такой сбивающий с толку, пьянящий коктейль, от которого Илье хочется одновременно пробить стену кулаком и построить шалаш из одеял. Дверь открывается, и в кабинет стремительно входит доктор Кэролайн Тейлор. Она молода, ей чуть за тридцать, медово-русые волосы уложены в резкое, стильное каре, обрамляющее линию подбородка. — Привет, — говорит она; на ее щеках проступают глубокие ямочки, когда она улыбается им. — Я доктор Тейлор. Простите, что заставила ждать. Она бросает взгляд на свой iPad, затем переводит его на Шейна. Ее выразительные, изогнутые брови слегка сходятся на переносице. — Выглядите вы неважно, Шейн. — У меня грипп, — говорит Шейн. — Мой… мой друг здесь считает, что я беременен, но он идиот. Пожалуйста, скажите ему, что у меня грипп, чтобы мы могли поехать домой. Доктор Тейлор моргает. Смотрит на Илью, потом снова на Шейна. Она не смеется. — Хорошо. Давайте посмотрим. Она действует быстро и четко, проверяя жизненные показатели Шейна. Вставляет градусник ему в ухо. — 39, — бормочет она. — Пульс учащен. Она ощупывает железы на шее Шейна, и он дергается, издавая тихий, непроизвольный рык. — Простите, — задыхаясь, выдавливает Шейн. — Чувствительные. Больно. Доктор Тейлор отступает на шаг, постукивая ручкой по подбородку. Она смотрит на Шейна с расчетливой проницательностью. — Шейн, вы не испытывали в последнее время никакой... агрессии? Обострения территориальных инстинктов? Чувствительности к свету или звукам? — Испытывал, — отвечает Шейн. — Потому что у меня мигрень. Из-за гриппа. Илья не сводит с Шейна глаз. Кожа Шейна пошла глубоким, неестественным красным пятном. Он насквозь пропотел в своей толстовке. А запах... он меняется. Сладость резко бьет по рецепторам, перетекая во что-то более мускусное. — Он пахнет так, будто у него гон, — тихо говорит Илья. Голова Шейна резко вскидывается. — Что? — Ты пахнешь гоном, — настаивает Илья. — Но... неправильным. Сладким гоном. Доктор Тейлор кивает. — Я назначу анализы крови. И анализ мочи. Просто чтобы кое-что исключить. — Исключить что? — возмущается Шейн. — Я Альфа! — Сделайте мне одолжение, — говорит доктор Тейлор, снова озаряя их улыбкой с ямочками на щеках, которая каким-то образом не терпит никаких возражений. Следующий час тянется как пытка. Шейн меряет шагами крошечную смотровую, затем падает на застеленный бумагой стол, затем снова начинает расхаживать. Илья сидит в углу, его колено отбивает лихорадочный ритм по металлической ножке стула. Он пишет Галине, чтобы отменить завтрашнюю тренировку. Пишет маме Шейна, что Шейн «приболел» и не сможет прийти на воскресный ужин. Когда доктор Тейлор возвращается, она больше не улыбается. Она держит в руках папку и выглядит... озадаченной. Тщательно закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней спиной. — Итак, — произносит она, глядя сначала на Шейна, потом на Илью. — Я провела стандартную панель на вирусы. На грипп — отрицательно. На ковид — отрицательно. — Видишь? — обращается Шейн к Илье, всплескивая руками. — Я же говорил. Я в порядке. А ты просто драматизируешь. — Но, — с заминкой продолжает доктор Тейлор. — Ваш уровень гормонов... он беспрецедентен. Она подходит к Шейну и протягивает ему листок бумаги. Шейн берет его, уставившись на цифры. С таким же успехом там могли быть нарисованы иероглифы. — У вас высокий тестостерон, — объясняет доктор Тейлор. — На уровне Альфы. Но ваши показатели эстрогена и прогестерона просто зашкаливают. В частности, человеческий хорионический гонадотропин. — Я не знаю, что это значит, — говорит Шейн. — Говорите по-человечески, док. — Это значит, — мягко произносит доктор Тейлор, — что вы беременны, Шейн. — Нет, — надменно чеканит Шейн. Он отпускает листок. Бумага, порхая, падает на пол, приземлившись текстом вверх. — У вас сломался тест. Я Альфа. У меня внешняя анатомия Альфы. У меня нет матки. Где бы этот ребенок вообще поместился? В моей селезенке? — У вас есть матка, Шейн, — говорит доктор Тейлор. — У меня ее нет! — кричит Шейн, вскакивая так резко, что стол начинает дребезжать. — Думаю, я бы знал, если бы у меня была матка! Мне делали МРТ! Мне делали КТ! Кто-нибудь бы упомянул о лишнем органе! — Скорее всего, она недоразвита, — говорит доктор Тейлор, сохраняя спокойный тон, пытаясь обезвредить бомбу, которой в данный момент является Шейн Холландер. — Или была таковой. До недавнего времени. Это состояние называется Атавистическая Реверсия. Крайне редкое явление. По большей части теоретическое. В медицинском мы изучаем его в качестве сноски — где-то между «самовозгоранием» и «одержимостью демонами». Илья медленно поднимается на ноги. Он делает шаг к Шейну, который выглядит так, словно сейчас потеряет сознание. — Атавистическая? — переспрашивает Илья. — Как в эволюции? — Именно, — отвечает доктор Тейлор с одобрением во взгляде, обращенном к Илье. — До того как принадлежность к тому или иному статусу стала столь жесткой, как сейчас, биология была более пластичной. В каждом был заложен потенциал как к вынашиванию, так и к оплодотворению. У большинства Альф гены вынашивания дремлют. Они полностью отключены. — Так почему мои включились? — требует ответа Шейн; его голос срывается на панический визг. Он смотрит на свой живот как на взрывчатку. Доктор Тейлор медлит. Переводит взгляд с одного на другого. — Обычно? Триггером становится истинная пара. Специфическая генетическая совместимость, которая настолько высока, что тело переписывает собственную природу ради обеспечения размножения. Ваш организм распознал генетический материал Ильи и... проснулся. Шейн пялится на Илью, его рот приоткрывается. Глаза превратились в черные дыры от шока. Илье же в этот момент хочется рухнуть на колени и расцеловать живот Шейна. Ему хочется выбежать на улицу и кричать о том, что он станет отцом. — Я же говорил тебе, — произносит Илья, издавая смешок на грани нехватки воздуха. — Говорил же, что у меня мощные пловцы. — Это не смешно! — орет Шейн. Он бессильно оседает на смотровой стол. — Это не шутка, Илья! — Шейн, — мягко говорит доктор Тейлор. — Вы на восьмой неделе. Тошнота, изменения запаха... ваше тело обустраивает гнездо. Оно пытается защитить беременность. Вот почему вы так остро реагируете на других Альф. Их феромоны воспринимаются как угроза. — Значит, у меня аллергия на хоккей, — констатирует Шейн, уставившись в пол. — Аллергия на собственную работу. — Пока что, — поправляет доктор Тейлор. — Пока гормоны не стабилизируются. Илья делает шаг вперед. Кладет руки на талию Шейна. — Мы со всем разберемся, — говорит он с абсолютной уверенностью. — Мы со всем разберемся, Шейн. Ты не один. — Не надо. — Шейн отбивает руки Ильи. — Не трогай меня так. Руки Ильи зависают в воздухе, пустые. — Шейн. — Я не могу родить этого ребенка, — говорит Шейн. Он больше не смотрит на Илью. Он смотрит на доктора Тейлор диким, отчаянным взглядом, умоляя ее исправить эту ошибку. — Вы должны... я не могу. Это невозможно. Я капитан «Монреаль Вояжёрс». Я не могу исчезнуть на девять месяцев. Я не могу вернуться с ребенком, которого биологически не мог зачать. Они решат, что я урод. Решат, что... — Он давится вздохом. — Я хочу от него избавиться. Удар в лицо причинил бы Илье меньше боли, чем то, что он прямо сейчас слышит от Шейна. Он буквально делает шаг назад; его пятка с резким стуком ударяется о ножку смотрового стола. Избавиться. Шейн хочет избавиться от их ребенка. Доктор Тейлор переводит взгляд с одного на другого. Она смотрит на Илью, безмолвно спрашивая, собирается ли он вмешаться, но Илья застыл. Ему кажется, будто он смотрит автомобильную аварию в замедленной съемке, где осколки стекла разлетаются во все стороны. — Шейн, — мягко произносит она. — Я понимаю, вы в шоке. Это... слишком тяжело вот так сразу принять. — Это не шок, — настаивает Шейн; его голос поднимается до истерических нот. — Это реальность. Я не могу этого сделать. У меня контракт! У меня команда! — У вас есть выбор, — говорит доктор Тейлор. — Срок беременности ранний. Прерывание — это... это простая процедура. Мы можем назначить ее здесь. Частным образом. Безопасно. Илья чувствует, как кровь отливает от его лица. Логически он понимает, что это тело Шейна. Он понимает, что Шейн до смерти напуган. Но от одной мысли о том, чтобы остановить это, у него к горлу подкатывает тошнота. — Но, — продолжает доктор Тейлор, — вам не нужно принимать решение сегодня. Более того, я настоятельно советую этого не делать. У вас скачут гормоны. Вы находитесь в состоянии сильного стресса. Поезжайте домой. Поговорите со своей парой. Переспите с этой мыслью. — Мне не нужно ни с чем спать, — бормочет Шейн, но вся его решительность словно разом испаряется. Он сползает со стола, и его ноги трясутся так сильно, что ему приходится вцепиться в край, чтобы удержаться в вертикальном положении. Илья делает шаг вперед, чтобы помочь ему, но останавливается. Шейну не нужны его прикосновения. Он сжимает кулаки по бокам. — Одевайся, Шейн, — ровным голосом говорит Илья. — Мы едем домой. Снова идет снег — крупные, мокрые хлопья налипают на лобовое стекло, превращая улицы Монреаля в серое размытое пятно. Илья ведет машину на автомате; его руки до побеления сжимают руль, а взгляд прикован к задним фарам едущего впереди автомобиля. Он думает о своем отце. О Григории Розанове, и о том, как тот смотрел на Илью, когда Илья терпел неудачу. Холодное разочарование. Осознание того, что Илья никогда не был тем, кого он хотел. Может быть, его отец прав. Может быть, Илья — это яд. Может быть, его семя проклято и создает нечто такое, на что Шейн — идеальный, золотой Шейн — смотрит с ужасом. Шейн жмется к пассажирской двери. Он дрожит, несмотря на то что печка в машине работает на полную мощность. Этот сладкий запах гнезда никуда не делся, но теперь он скис. — Скажи что-нибудь, — наконец произносит Шейн, и его голос звучит беспомощно. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спрашивает Илья, даже не удостоив его взглядом. — Хочешь, чтобы я с тобой согласился? Сказал: «Да, Шейн, давай от этого избавимся»? Я не могу этого сделать. — Я не просил тебя соглашаться, — огрызается Шейн. — Я попросил тебя сказать хоть что-нибудь. Илье хочется свернуть на обочину. Хочется тряхнуть Шейна и спросить, как он может выбросить всё это. Наш ребенок — это чудо, хочется сказать ему. Наука говорит, что она не может существовать, а она существует. Почему тебе этого недостаточно? Но он решает промолчать. Он ведет машину. В конце концов, он здесь злодей. А злодеи не умоляют. Когда они добираются до квартиры, Шейн его не ждет. Он выскакивает из машины еще до того, как Илья глушит двигатель, и, спотыкаясь, несется к лифту. Оказавшись внутри, Шейн тут же начинает метаться по квартире. Он со стуком швыряет ключи на столешницу. Стягивает с себя толстовку, словно собственная кожа стала ему слишком мала, оставаясь в белой футболке, которая липнет к его влажной спине. — Мне нужно позвонить Фаре, — говорит Шейн. У него гипервентиляция, он делает короткие, резкие, судорожные вдохи. — Мне нужно придумать легенду для визита к врачу. Если кто-то нас видел... если просочится информация о том, что я был в клинике репродуктивной медицины... — Шейн, — зовет Илья. Он стоит у двери, всё еще в ботинках, чувствуя себя чужаком в доме, где провел половину своей жизни. — Остановись. — Я не могу остановиться! — Шейн резко разворачивается. Его лицо пошло красными пятнами, глаза слезятся. — Ты не понимаешь, Илья. Ты никогда не понимаешь. Тебе кажется, что всё это шутка или... или какое-то романтическое кино. Это моя жизнь! Это моя карьера! — Это ребенок! — ревет Илья. Громкость собственного голоса удивляет его самого. — Это сгусток клеток, Илья! — выплевывает Шейн в ответ. — Для меня это ребенок. — Он проходит в комнату, не обращая внимания на снег, который тает на его ботинках и капает на паркет Шейна. — Мой. И твой. — Это ошибка. — Шейн качает головой. — Это биологический сбой. — Так вот что ты думаешь? — спрашивает Илья. — Что мы — это сбой? — Да! Нет! Я не знаю! — Шейн зарывается рукой в волосы, оттягивая темные пряди. — Илья, посмотри на меня. Посмотри на нас. Мы десять лет всем лжем. Десять лет прячемся по углам, притворяясь, что ненавидим друг друга. А теперь ты хочешь добавить к этому ребенка? Как ты себе это представляешь? А? Мне что, выходить на третий период с утренней тошнотой? Кормить грудью на скамейке штрафников? — Ты берешь отпуск на год, — говорит Илья. — Говоришь им, что у тебя травма. Мы уезжаем. Мы со всем разберемся. — А дальше что? — возмущается Шейн. — Я возвращаюсь с ребенком? И кто отец, Илья? Кто? Мне ребенку тоже врать? Сказать ему, что его отец — какой-то случайный донор? Или объявить всему миру, что капитан «Вояжёрс» трахается с капитаном «Кентавров» с восемнадцати лет? — Может быть, мы так и скажем, — тихо произносит Илья. Шейн замирает на месте. Он смотрит на Илью так, будто тот предложил поджечь квартиру. — Ты рехнулся? — Может быть, я просто устал прятаться, — говорит Илья. Он чувствует, как трещина в груди расползается, разрывая его на части. — Может быть, я хочу быть отцом больше, чем хочу быть хоккеистом. — Ну а я не хочу! — кричит Шейн. — Я не готов ставить крест на карьере, Илья! Мне еще многое нужно сделать. Мне нужно защищать свое наследие. Если люди узнают, что я выносил ребенка... если они узнают, что я не... не настоящий Альфа... — Ты настоящий Альфа, — в отчаянии возражает Илья. — Ты самый жесткий Альфа из всех, кого я знаю. — Альфы не беременеют! — Голос Шейна срывается на рыдание. — Беременеют уроды, Илья. А я не буду уродом. Я не позволю им смотреть на меня так. Я не позволю им смотреть на нас так. Я всю жизнь пахал ради этой репутации. Ради этой карьеры. Если я сделаю это... я потеряю всё. Я не могу быть первым в истории НХЛ беременным Альфой. Не могу быть лицом биологических аномалий. Я просто хочу играть в хоккей. Я просто хочу быть нормальным. — Нормальным, — фыркает Илья. Он чувствует, как в горле вскипает горький смех. — Мы не нормальные, Шейн. Никогда ими не были. Мы десять лет прячемся по шкафам. Что изменит еще одна тайна? — Ребенок — это не просто «еще одна тайна»! — почти срываясь на крик, отвечает Шейн. — Это человек! Человек, которого мне придется прятать! Человек, который будет расти, зная, что его отец стыдится того, как он появился на свет! — Я бы не стыдился! — рычит Илья. — Я бы гордился! Я бы любил его! — А я бы нет? Думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я ничего не чувствую...? — Шейн слабо указывает на свой живот. — Я чувствую это, Илья. Мое тело... оно этого хочет. Инстинкты... они говорят мне строить гнездо. Оставаться в безопасности. Оставить его. Сердце Ильи екает. — Так оставь. Прислушайся к инстинктам. — Не могу! — всхлипывает Шейн. — Потому что если я к ним прислушаюсь, я потеряю себя. Потеряю Шейна Холландера. А я... я не могу этого сделать. Я не готов отказаться от того, кто я есть. — Он смотрит на Илью, его темные глаза умоляют. — Пожалуйста, Илья. Пожалуйста, пойми. Я не могу родить этого ребенка. Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне. Мне нужно, чтобы ты сказал, что это нормально — отпустить его. Конечно, он понимает. Шейн — король, и это собьет с него корону. Шейн — человек тотального контроля, а это — чистый хаос. Но понимание не останавливает это чувство, словно в груди Ильи всё разлетается вдребезги. — Я не могу тебе этого сказать, — бормочет Илья. Шейн вздрагивает. — Илья... — Я не могу сказать тебе, что это нормально, — говорит Илья, и его голос дрожит. — Потому что для меня это не нормально. Я хочу этого, Шейн. Я хочу семью. С тобой. Я никогда не думал, что смогу ее получить. А теперь она здесь. А ты хочешь выбросить ее, как мусор. — Это не мусор, — отзывается Шейн. — Это... это просто невозможно. Он обхватывает свой живот руками, возможно, пытаясь его спрятать. — Я записываюсь на прием. Как только они завтра откроются. Илья смотрит на человека, ради которого он сменил команду. На человека, ради которого сменил страну. На человека, который держит сердце Ильи в своих руках и прямо сейчас перетирает его в пыль. Шейну стыдно. Он не просто напуган. Ему стыдно. Ему стыдно за биологию, которая их связывает. Ему стыдно за доказательство их любви. — Ты трус. — Я реалист. — Нет. Ты трус. Я переехал в Оттаву ради тебя. Я бросил Бостон ради тебя. Я бы бросил хоккей ради тебя. А ты? Ты не можешь вынести даже малейших трудностей, потому что до усрачки боишься того, что подумают люди. — Дело не только в людях! — умоляет Шейн. — Это моя жизнь! — А я думал, я — твоя жизнь, — говорит Илья. Последовавшая за этим тишина ужасна. Это звук того, как ломается что-то, что уже невозможно починить. Шейн опускает взгляд. Он ничего не отвечает. И этого ответа достаточно. Илья кивает. Один раз. Он не чувствует ничего. Гнев ушел, уступив место холодной пустоте. — Прекрасно, — говорит Илья. Он разворачивается и идет к двери. — Делай, что хочешь, Холландер. Как и всегда. — Илья, стой, — окликает Шейн. — Ты куда? Илья открывает дверь. В квартиру врывается холодный воздух коридора, который не пахнет ничем. — Я еду домой. Он останавливается, положив руку на дверную ручку, и оглядывается на Шейна — тот стоит один посреди своей идеальной, пустой гостиной, дрожа в безразмерной толстовке и обхватив руками живот. — Ты сделал свой выбор. А мне нужно уйти, пока я не сказал того, что уже никогда не смогу забрать назад.

***

Мэджик Кингдом 7 июля 2026 года Шейн был в Диснейуорлде одиннадцать раз. У него есть годовой абонемент. У него есть сформировавшееся мнение о том, в какое время лучше всего идти на «Космическую гору» (с самого утра, пока очередь не превратилась в отдельный круг ада), и о том, каков оптимальный маршрут через «Страну Фантазий» (против часовой стрелки, всегда против часовой, и любой, кто утверждает обратное — лжец). Он не раз и не два плакал во время фейерверков. Айри вприпрыжку шагает между ними, держа их обоих за руки. На ней платье принцессы — Рапунцель, потому что у Рапунцель «самые лучшие волосы». — Папочка, — визжит его дочь. — Папочка, смотри. Смотри. Это Микки. — Я вижу его, милая. — Он машет мне. — Да. — Он машет мне. Потому что я особенная. Шейн косится на Илью, который стоит по другую сторону от Айри в очках-авиаторах и белой рубашке на пуговицах с коротким рукавом, на которой из-за флоридской влажности уже начинают проступать пятна пота. — Это у нее от тебя, — бормочет Шейн. Илья на него не смотрит. — Что именно? — Самоуверенность. — Она особенная. И в ней уже больше харизмы, чем во всей лиге, — говорит Илья. — Прирожденная звезда. Как ее папа. — О боже мой. — Папочка. — Айри подпрыгивает на месте. — Мы можем пойти? Пойдем уже? Я хочу к принцессам. И на чашечки. И на Дамбо. Приветственное шоу завершается каскадом конфетти, и толпа устремляется к замку. Шейн чувствует, как внутри взмывает тревога — слишком много людей, слишком много раздражителей, слишком много переменных, которые он не в силах контролировать, — и делает глубокий вдох. — Так, — говорит он, доставая телефон. — Судя по расписанию, у нас ФастПасс на «Питера Пэна» на 9:15, что оставляет нам ровно двадцать три минуты на то, чтобы… — Шейн. — Рука Ильи ложится ему на плечо. Шейна мгновенно прошибает током. — Убери телефон. — Я только проверяю… — Ты ведешь себя как робот. — Илья выхватывает телефон из рук Шейна. — Сегодня мы подчиняемся маленькому диктатору. — Отдай. — Нет. — Илья. — Нет. — Илья опускает телефон в свой карман, похлопав по нему так, словно укладывает ребенка спать. — Ты выживешь. Я обещаю. — Она уходит без нас, — замечает Шейн, видя, как Айри уже зашагала в сторону замка. — Это ее день, Холландер, — говорит Илья. — А не твой. Шейну хочется поспорить. Ему хочется указать на то, что структура важна, что дети лучше всего развиваются в условиях режима, что система ФастПассов существует не просто так, и именно для того, чтобы предотвращать подобное безумие без расписания. Но Айри ушла уже метров на шесть вперед; она оборачивается, уперев руки в бока, и на ее лице застывает то самое нетерпеливое, властное выражение — в чистом виде Розанов. — Ну идемте! — кричит она. — Вы такие копуши! — Ты слышал босса, — говорит Илья. — Перебирай ногами, Холландер. Айри хочет всё увидеть, всё потрогать, покататься на всём. Она тащит их на аттракцион «Дамбо» и визжит от восторга, когда слон взмывает в небо. Требует чуррос еще до того, как они успевают миновать первую же тележку с едой, и Шейн наблюдает, как Илья, не моргнув глазом, отваливает двенадцать долларов за палочку жареного теста. И вот теперь они стоят у Зала Сказочных Принцесс в ожидании своей очереди на встречу с Золушкой и Рапунцель. Очередь на сорок минут. Шейн сейчас умрет. — Папочка. — Айри дергает его за руку; ее лицо перепачкано сахаром от чуррос. — Мне нужно в туалетик. — Я ее отведу. — Илья уже тянется к руке Айри. — Стой в очереди. — Ты же не знаешь, где… — Найду. — Илья одаривает его взглядом, граничащим с жалостью. — Это не так уж сложно, Шейн. — Но расписание… — Обойдется. — Илья выводит Айри из очереди, мягко положив руку ей на плечо. — Мы скоро. Пять минут. Постарайся не схлопотать инфаркт, пока нас не будет. — У меня не бывает инфарктов, — бормочет Шейн, но они уже уходят: Айри без умолку болтает о чем-то, связанном со Шреком и Ослом, а Илья кивает ей в такт. Илья укорачивает шаг, чтобы подстроиться под Айри, и наклоняется, чтобы лучше ее слышать, не убирая с нее руки. Айри смотрит на него так, словно он ее герой. А ведь так и есть, думает Шейн. Он ее герой. А она бывает с ним всего одну неделю в месяц. Вина накатывает внезапно, и от нее тошнит. Вот что получает Илья. Короткие вспышки отцовства, зажатые между периодами одинокого безмолвия. Он получает звонки по FaceTime, визиты по расписанию и постоянное, грызущее осознание того, что его дочь растет без него. И чья в этом вина? Шейн знает ответ. Знает его уже пять лет. Просто он не любит об этом думать. Очередь продвигается вперед черепашьим шагом. Илья с Айри возвращаются через семь минут, а не через пять, но Шейн ничего не говорит, потому что теперь на голове Айри красуется коса Рапунцель, которой там определенно не было раньше, а Илья очень старательно делает вид, будто не спустил только что баксов тридцать на аксессуар для волос из ближайшей палатки. — Теперь я Рапунцель, — с гордостью заявляет Айри, перекидывая косу через плечо. — Папа сказал, что я вылитая она. — Так и есть, — соглашается Шейн. — Ты самая красивая Рапунцель во всем парке. Айри хихикает, когда Илья трется своим носом о ее нос. Они встречаются с Золушкой. Встречаются с Рапунцель. Айри делает книксен перед обеими, а Шейн делает примерно четыреста фотографий, потому что просто не может остановиться. Илья стоит в стороне со скрещенными на груди руками и наблюдает за происходящим с выражением лица, которое можно было бы принять за скуку, если не знать его. Шейн его знает. Он знает, что Илья заучивает наизусть каждую секунду, потому что следующие три недели у него не будет такой возможности. — Папа! — Айри подбегает к ним после встречи с принцессами, хватая Илью за руку. — Ты слышал? Золушка сказала, что у меня красивые глазки! — Конечно, сказала, — отзывается Илья. — У тебя самые лучшие глаза. Как маленькие звездочки. — Как у тебя, — говорит Айри. — Папочка говорит, что у меня твои глаза. Повисает пауза. Шейн чувствует, как у него вспыхивает лицо. Илья смотрит на него. Шейн смотрит в землю. — Ну, — медленно тянет Илья, — твой папочка очень умный человек. Иногда. — Иногда он ворчливый, — замечает Айри. — Да, — соглашается Илья. — И это тоже правда. — Я вообще-то здесь, — бормочет Шейн. — Мы знаем, — хором отвечают они. Следующие четыре часа они проводят в маниакальном веселье, которое может существовать только внутри диснеевского пузыря. Однако Флорида в июле — это не столько «летние каникулы», сколько «поверхность Солнца», и даже безупречный диснеевский ландшафтный дизайн не может скрыть того факта, что они, по сути, гуляют по болоту, увешанному гирляндами. Из-за влажности тщательно уложенные волосы Шейна превратились в настоящую трагедию, и даже Илья выглядит слегка помятым — его футболка насквозь прилипла к спине. — Я плавлюсь, — стонет Илья. Он растекся по скамейке во Фронтирленде, широко расставив ноги и занимая пространство так, что это кажется одновременно хамством и объективно привлекательным зрелищем. — Мое тело не понимает этот... воздух-суп. — Это Флорида, — говорит Шейн, протягивая ему бутылку воды. — Пей. Если схлопочешь тепловой удар, я брошу тебя здесь. Скажу прессе, что ты дезертировал на Сплэш-Маунтин. — Не бросишь. — Илья приоткрывает один глаз за темными очками. — Ты слишком сильно меня любишь. — Он произносит это так небрежно, так легко, словно это шутка. Словно это не самая правдивая вещь, которую Шейну говорили за последние пять лет. — Я люблю твои алименты, — быстро парирует Шейн. Илья лишь лениво ухмыляется и забирает воду. — Папочка, — зовет Айри. Она сидит между ними, свесив голову. — У меня ножки болят. — Знаю, милая, — отвечает Шейн, стирая пот с ее лба полотенцем с Микки Маусом. — Мы сегодня много ходили. Хочешь вернуться домой? — Не-е-ет, — хнычет она, потирая глаза кулачком. — Я хочу посмотреть... посмотреть... — Она зевает так сильно, что едва не сводит челюсти. — Салют. — До него еще несколько часов, — мягко говорит Шейн. — Не думаю, что мы дотянем, mi amor. — Дотянем, — настаивает она, но ее глаза уже закрываются. Она тяжело приваливается к боку Ильи. — Иди сюда, Myshonok, — бормочет Илья. Он выпрямляется, просовывая руки под нее. Поднимает ее с привычной легкостью и перехватывает так, чтобы она оказалась прижата к его груди, а ее ноги обвились вокруг его талии. Айри тут же утыкается лицом ему в шею и мгновенно отключается. Шейн встает, собирая рюкзак, бутылки с водой и наполовину пустое ведерко из-под попкорна. Он смотрит на Илью — потного, обгоревшего на солнце, держащего на руках их спящую дочь. — Держишь? — тихо спрашивает он. — Всегда, — отвечает Илья. Дорога обратно на виллу — это тихий этюд на тему бытовых галлюцинаций. Айри спит в автокресле сном праведника, вымотанного до предела. Илья смотрит в окно на мелькающие пальмы, отведя руку назад, чтобы успокаивающими, ритмичными кругами поглаживать ее по ноге. Шейн ведет машину; его взгляд прикован к дороге, пальцы до побеления сжимают руль. Он старается не думать о том, насколько всё это кажется естественным, словно они не капитан «Вояжёрс» и капитан «Кентавров», заклятые враги на суде общественности. Они просто родители. Ячейка общества. Шейн мысленно вытряхивает эту картинку из головы. Когда они возвращаются на виллу, солнце уже садится, раскрашивая небо фиолетовыми синяками и неистовым оранжевым. Илья несет Айри наверх. Шейн идет следом, таща ушки Минни Маус, блокнот для автографов и тяжелый, раздавливающий груз собственных подавленных эмоций. — Я приготовлю ужин, — бросает он Илье в спину. Кухня на вилле — это памятник излишествам позднего капитализма. Здесь три духовки. Шейн пересчитал. А еще холодильник Sub-Zero, в котором с комфортом могла бы разместиться семья из четырех человек вместе с золотистым ретривером, винный шкаф и центральный островок размером с небольшой авианосец, укомплектованный встроенной паста-машиной, которой, Шейн почти уверен, никто за всю историю этой недвижимости ни разу не пользовался. Шейн стоит у массивной плиты ресторанного уровня, сверля взглядом сковородку с куриными грудками. Рядом пыхтит кастрюля с брокколи — ни масла, ни соли, лишь зеленая, волокнистая добродетель. Это грустная еда. Еда, которая кричит: я спортсмен, и для меня пища — это топливо, а не радость. Я ем, чтобы оптимизировать свои ягодичные мышцы, а не душу. Он тянется за щипцами, чтобы перевернуть курицу. — Она не будет это есть. Голос раздается прямо над ухом. Теплое русское мурлыканье. Шейн подпрыгивает, его рука дергается. Щипцы со звоном бьются о край сковороды, и капля горячего масла с шипением падает на конфорку. Он резко оборачивается: Илья стоит, прислонившись к столешнице прямо у него за спиной, и ухмыляется, как кот, который сожрал канарейку, а затем раскритиковал количество специй в ней. — Какого хера, Илья! — выдыхает Шейн, прижимая руку к груди, из которой прямо сейчас пытается вырваться сердце. — Ты вообще не веришь в личное пространство? Илья игнорирует его выпад. Он тянется мимо Шейна — слишком близко, мазнув рукой по его талии и пустив разряд электричества прямо Шейну в пах, — и перехватывает ручку сковороды. — Ты совершаешь преступление на почве ненависти к домашней птице, — заявляет Илья, заглядывая в сковородку. — Ты только посмотри на это. Сухая, как шайба. Если ты подашь ей это, она позвонит в службу опеки. — Это нежирный белок, — спорит Шейн, пытаясь отобрать сковородку, но Илья оттесняет его, взяв на бедро с такой хоккейной техничностью, что это просто бесит. — Для развития мозга Айри нужны полезные жиры и белок. Педиатр сказал... — А педиатр сказал заставить ее умереть со скуки? — Илья открывает шкафчик, сканируя содержимое критичным, снайперским взглядом. — Где сливочное масло? Где чеснок? Где воля к жизни, Шейн? — Радость — в нутриентах, — бормочет Шейн, защищаясь и скрещивая руки на груди. Без кухонной лопатки он чувствует себя потерянным. — Где она вообще? Ты оставил ее без присмотра? Она же найдет спрятанного Микки прямо в розетке. — Она смотрит мультик с синей собакой, — говорит Илья, доставая из холодильника пачку сливочного масла. — Она в трансе. У нас есть десять минут до того, как она поймет, что умирает с голоду. — «Блуи», — поправляет Шейн. — Мультик называется «Блуи». — Да. Австралийские собаки, у которых родительских навыков больше, чем у нас всех вместе взятых. — Илья бросает на сковороду кусок масла. Оно агрессивно шипит — звук, который явно счастливее, чем грустное пыхтение брокколи Шейна. Илья начинает рубить чеснок с такой скоростью, будто в свободное время он из чистой ненависти пересматривал сериал «Медведь». Шейн прислоняется спиной к островку и наблюдает за ним. То, насколько Илья компетентен, откровенно раздражает. Годами готовил именно Шейн — раньше для Ильи идеальный ужин состоял из заказа трех пицц и поедания корочек в первую очередь. А теперь он пассерует лук-шалот так, словно проходит кастинг на мишленовскую звезду. — Значит, — начинает Шейн, нуждаясь в том, чтобы заполнить тишину чем-то кроме звука шкварчащего масла и стука собственного сердца. — Лагерь стартует в следующем месяце? Илья замирает, занеся нож над шалотом. — Да. Дети в восторге. Запись забита под завязку. Летний лагерь Фонда Ирины. Это была мечта Ильи — лагерь для детей из неблагополучных семей, названный в честь его матери, — но строил его Шейн. Он возился с бумагами, привлекал спонсоров и провел три лета на льду в Оттаве, свистя в свисток и обучая десятилеток кататься спиной вперед без риска для жизни. А потом случился разрыв. И Шейн перестал туда ездить. Последние пять лет их партнерство носило исключительно административный характер. Шейн — теневой партнер в Монреале: он утверждает бюджеты, подписывает чеки и разбирается со спонсорами, которым хочется чувствовать свою важность. Илья — лицо проекта. Он тот, кто выходит на лед. Они перекидываются электронными письмами через помощников — выхолощенными отчетами о квартальных целях и страховании гражданской ответственности, — игнорируя тот факт, что они создали всё это вместе в лучах любви, которая, как они думали, продлится вечно. — У нас новый спонсор, — говорит Шейн, пристально изучая свои синие тапочки. — Технологическая компания из Торонто. Они покрыли расходы на новую экипировку. — Я видел, — отзывается Илья. Он сгребает чеснок на сковороду, и кухню заполняет запах — насыщенный, пряный и до одури домашний. — Ты отлично над этим поработал, Шейн. Письмо было очень... профессиональным. — Я и есть профессионал. — Это да. — Илья убавляет огонь и плещет куриного бульона, чтобы деглазировать сковороду. Он не смотрит на Шейна. — Нам не хватает тренера для группы двенадцати-четырнадцати лет. Макс порвал мениск. — Дерьмово. — Угу. — Илья помешивает соус. — Ты мог бы взяться. Воздух на кухне внезапно становится очень разреженным, словно их телепортировало на вершину Эвереста. — Что? — выпаливает Шейн. — Ты мог бы приехать, — бросает Илья небрежно, словно вовсе не закидывает гранату в демилитаризованную зону их жизней. — В лагерь. Ты отлично ладишь с этим возрастом. Ты пугающий, но они тебя уважают. — Я не пугающий, — на автомате возражает Шейн. — Ты вселяешь ужас. У тебя есть «Лицо Капитана». Это заставляет их слушать. — Илья оборачивается, опираясь поясницей на плиту, и смотрит на Шейна с выражением лица, которое слишком уж открыто. — Приезжай в Оттаву, Шейн. На неделю. Айри бы понравилось. Она сможет надеть свои маленькие коньки и кататься вокруг нас, пока мы будем орать на подростков. Шейн чувствует, как захлопывается ловушка. Он не хочет признаваться в том, что скучает по этому. Скучает по холодному катку в августе, по звуку шайб, бьющихся о стекло, по чувству, когда Илья подъезжает к нему на льду, чтобы вполголоса пошутить над стойкой какого-нибудь пацана. Но вернуться — значит шагнуть в мир Ильи. Значит ночевать в отеле в Оттаве, или, что еще хуже, остановиться в доме Ильи. Значит размыть те границы, которые они пять лет вычерчивали перманентным маркером. — Я не могу, — говорит Шейн. — У меня... тренировки. И пресс-тур в честь запуска новых джерси. Илья секунду смотрит на него, а затем кивает. — Ладно. Просто подумал, что стоит спросить. — Он поворачивается обратно к плите. — Ужин готов. — Уже? — Да. Я спас курицу. Теперь она съедобна. Илья раскладывает еду по тарелкам — нарезанная курица с соусом, брокколи, обжаренная в чесночном масле, — и ставит три порции на стол-островок. Выглядит действительно здорово. Куда лучше того сухого, грустного топлива, которое готовил Шейн. — Спасибо, — бормочет Шейн, чувствуя себя смущенным и глупым. — Тебе не обязательно было это делать. — Обязательно, — отвечает Илья, беря вилки. — Если бы я позволил тебе готовить, Айри подала бы на лишение тебя родительских прав. Илья ставит тарелку перед Шейном, затем берет свою. Он прислоняется к столешнице, поигрывая вилкой. — Ешь. Я пойду за ней. — Я подожду, — говорит Шейн. Илья замирает на полпути к коридору. Оборачивается. — Что? — Я подожду, — повторяет Шейн, чувствуя, как его уши заливает неистово-красным. — Тебя. И Айри. Мы должны... мы должны поужинать вместе. — Ладно, — медленно произносит Илья, и в его глазах появляется что-то очень мягкое. — Я сейчас вернусь. Он исчезает в коридоре. Шейн выдыхает воздух, который, как оказалось, всё это время задерживал в груди, выдвигает барный стул и садится. Две минуты спустя топот маленьких ножек возвещает об их возвращении. — Курочка! — вопит Айри, карабкаясь на свой стул. Она уже переоделась в свежую пижаму с единорогами. — Папочка, ты сделал вкусную или грустную? Шейн вздыхает, поверженный собственной генетикой. — Это Папа приготовил. — Есссс! — шипит Айри, вскидывая крошечный кулачок в победном жесте, который до пугающего похож на то, как Илья празднует забитые голы. Илья садится рядом с ней, ухмыляясь Шейну. — У нее утонченный вкус, Холландер. Не завидуй. — Я не завидую любви пятилетнего ребенка к сливочному маслу, — говорит Шейн, накалывая кусок брокколи. — Я переживаю за ее сосуды. Они едят. И это... нормально. И это самое ужасное. Это соблазнительно легко. Они говорят о хоккее — об изменениях в правилах на грядущий сезон. Айри вклинивается в разговор с важными обновлениями сюжета «В поисках Немо» и срочными новостями касательно своей стоматологической ситуации. — Он шатается, — демонстрирует она, открывая рот и тыча в зуб пальцем. — Видите? — Не трогай его, — инстинктивно одергивает Шейн. — Занесешь инфекцию. Мы не будем проводить челюстно-лицевые операции за обеденным столом. — Расшатывай его языком, — советует Илья, игнорируя Шейна. — Так он быстрее выпадет. А потом придет Зубная Фея. В Оттаве она платит больше. Инфляция. — Илья, — предупреждает Шейн. — Не вздумай торговаться с Зубной Феей. — А что? Это экономика. Спрос и предложение. Айри задумчиво жует курицу. Она переводит взгляд с Шейна на Илью; ее огромные ореховые глаза прикидывают, оценивают, выстраивают стратегию. — Папа? — Да, Мышонок? — А ты поедешь с нами домой? Вопрос падает в самый центр стола, словно шайба, со звоном отскочившая от перекладины ворот. Дзинь. Шейн замирает с вилкой на полпути ко рту. Илья рядом с ним превращается в статую. Воздух из кухни внезапно выкачивают, заменяя его вакуумом паники. Айри же просто смотрит на них обоих невинным, полным надежды взглядом, болтая ногами под столом. — Что ты имеешь в виду, солнышко? — осторожно спрашивает Шейн, выигрывая время. — Когда мы поедем домой, — говорит Айри так, будто это очевидно. — После моего дня рождения. Папа поедет к нам домой? Чтобы жить с нами? Шейн откладывает вилку. Он смотрит на Илью, безмолвно умоляя о голевой передаче, о чем угодно, но Илья сверлит взглядом свою тарелку; его челюсти сжаты так, что ими можно перекусить сталь. Как вообще объяснить расставание пятилетнему ребенку? — Эм, — красноречиво выдает Шейн. — Нет, милая. Папа не... У Папы свой дом. В Оттаве. Помнишь? Лоб Айри морщится от непонимания. — Но почему? — Потому что... — Шейн барахтается. — Потому что Папа там живет. А папочка живет в Монреале. У нас разные дома. — Но папа Томми живет с ним, — спорит Айри, и ее нижняя губа начинает предательски дрожать. — И папа Майки живет с ее мамой. Почему Папа не может жить с нами? Шейн беспомощно смотрит на Илью. «Исправь это», говорят его глаза. «Ты у нас веселый папа. Вот и исправляй». Илья вздыхает. Поворачивается на барном стуле лицом к Айри. — Айри, — мягко начинает он. — Знаешь, у тебя ведь есть комната в доме папочки? С розовыми стенами? — Ага. — И у тебя есть комната в моем доме? Со звездами на потолке? — Ага. — Если бы я жил в доме папочки, у тебя была бы всего одна комната, — объясняет Илья. — А так у тебя их две. У тебя два замка. Ты Королева Монреаля и Королева Оттавы. — Но я хочу вас обоих, — говорит она. — Одновременно. Шейн чувствует, как его сердце разрывается на куски. — Знаю, сладкая моя, — говорит он, потянувшись через стол, чтобы погладить ее пухлую щечку. — Знаю. Но подумай о бонусах. Айри шмыгает носом. — О бонусах? — Ага. О всяких классных плюсах, — говорит Шейн, натягивая свой самый бодрый тон. — Два Рождества. Два дня рождения. Два набора игрушек. А если бы Папа жил с нами, он бы съел всё твое мороженое. Ты же знаешь, сколько он ест. Он как мусоропровод с красивой укладкой. Айри мокро хихикает, глядя на Илью. — Папа и правда много ест. — Я растущий организм! — протестует Илья, картинно возмущаясь и хватаясь за сердце. — Мне необходимо пропитание! Я элитный спортсмен! — Видишь? — подхватывает Шейн. — Живи он с нами, мы бы остались без вкусняшек. А так все вкусняшки в Монреале достаются только тебе. Айри медленно кивает. Кажется, она принимает этот аргумент, или, по крайней мере, признает, что переговоры окончены. Она берет вилку и накалывает кусок курицы. — Ладно, — говорит она. — Но он же может приезжать в гости? Ради спрятанных Микки? Шейн смотрит на Илью. Альфа смотрит на него в ответ — выжидающе, обнажая Шейна этим взглядом до самой души. — Да, — тихо произносит Шейн. — Он может приезжать в гости. В итоге они смотрят «Лило и Стич». Казалось бы, такая мелочь. Родители постоянно смотрят фильмы с детьми. Но Шейн по пальцам одной руки может пересчитать, сколько раз они делали это вот так — все втроем, вместе, в одной комнате, без десятка других людей поблизости. Он даже не помнит, чтобы соглашался на это. Он помнит, как Айри сказала что-то о том, что хочет посмотреть мультик. Помнит, как Илья встал из-за стола и начал убирать тарелки. Помнит, как пошел за ними обоими в гостиную, пока его мозг, словно заевшая пластинка, всё еще прокручивал разговор за ужином: «А ты поедешь с нами домой?» И вот теперь он сидит на диване. Массивном, Г-образном секционном диване; Айри растянулась между ними — ее голова лежит на коленях Шейна, а ноги закинуты Илье на бедра. Она вцепилась в свою куклу Рапунцель так, словно это спасательный круг. Илья уже успел искупать ее в теплой ванне, пока Шейн загружал посудомойку и очень старался ни о чем не думать. Выбранный мультфильм — возможно, худшее, что только могли посмотреть двое скрывающих ориентацию бывших парней, совместно воспитывающих тайного ребенка. Мультик выбирала дочь, листая меню Disney+. Она задержалась на «Холодном сердце», обдумала «Моану», а потом остановила выбор на маленьком синем инопланетянине и девочке с трагичной предысторией. На экране Нани объясняет социальному работнику, что сестра — ее единственная семья. Что они стараются. Что им тяжело, но они справляются. Социальный работник выглядит скептично, он полон опасений по поводу стабильности и надлежащей опеки. Шейн пропускает волосы Айри сквозь пальцы. Они мягкие, всё еще влажные после ванны. Она мурлычет, плотнее утыкаясь лицом ему в живот. — Это грустный момент, — бормочет она, не отрывая взгляда от экрана. — Да, — тянет Шейн. — Грустный. — Но потом будет радостно, — настаивает Айри, словно чувствуя потребность его успокоить. Будто родитель здесь она, а утешение нужно именно ему. — В конце. Им разрешат остаться вместе. У Шейна перехватывает горло. Он не смотрит на Илью. Он чувствует его присутствие на другом конце дивана: его рука лежит на лодыжке Айри, большой палец вычерчивает медленные круги. Свечение от телевизора окрашивает всё в синие и фиолетовые тона, отчего вся сцена кажется кадром из сна. Или воспоминанием, которого у Шейна быть не должно. Нани пытается найти работу. Лило пытается вести себя хорошо. Стич пытается не разрушить всё, к чему прикасается. Это история о сломанной семье, которая держится вместе на одной лишь силе воли и отказе сдаваться, даже когда вся вселенная кричит им, что они должны это сделать. Шейн чувствует, как у него развивается фантомная язва желудка. Он пялится в телевизор, агрессивно избегая смотреть на Илью. Идут финальные титры, но ни один из них не тянется за пультом. Тишина в комнате разворачивается неловким шлейфом. Шейн опускает взгляд на дочь. Она в глубокой отключке. Маниакальная энергия дня наконец-то иссякла, оставив ее расслабленной, со слегка приоткрытым ртом. Его большой палец очерчивает изгиб ее скулы, линию носа. Она похожа на него. Шейн заметил это с самого начала, с того первого раза, когда взял ее на руки в больнице и подумал: «О боже, у нее мой нос». Легкая вздернутость на самом кончике, как лыжный трамплин. У нее его темные волосы, густые и вечно спутанные. У нее форма его губ и его веснушки. Она на сто процентов Холландер, если не считать глаз. Когда они открыты, это чистый Илья — этот невероятный, изменчивый ореховый цвет, который на солнце отливает золотом. Она — самое прекрасное, что он когда-либо видел; она наполовину он, а наполовину Илья, и порой тяжесть этого факта настолько сокрушительна, что Шейну приходится отводить взгляд. — Она похожа на тебя. Шейн резко вскидывает взгляд. Илья наблюдает за ним. Он ссутулился в углу дивана, вытянув ноги и закинув одну руку на спинку. — Что? — бормочет Шейн, хотя услышал его прекрасно. — Айри, — говорит Илья. — Ну, ей достались твои глаза, — отзывается Шейн, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить спящего монарха. — И твои проблемы с контролем громкости. И твоя неспособность пройти мимо зеркала, не полюбовавшись собой. — Глаза у нее мои, — признает Илья с кривоватой улыбкой. — Но всё остальное? Это ты, Шейн. У нее твое лицо. У нее твоя... тревожность. — Она не тревожная. — Она тревожится о спрятанных Микки, — отмечает Илья. — Тревожится о том, не одиноко ли Ане. Тревожится, не слишком ли громким будет салют. Она маленький Холландер. Шейн снова опускает взгляд на дочь. — Наверное. — Это хорошо, — мягко произносит Илья. — Почему? — Потому что, — медленно говорит Илья. — Когда я смотрю на нее... я вижу тебя. Даже когда тебя нет рядом. Я вижу тебя. Безымянная эмоция болезненно колет Шейна в грудь. Это больно. Каждая упущенная мелочь, каждая утаенная тайна, каждый украденный и похороненный момент — всё это отзывается болью. Он снова опускает взгляд на Айри, на то, как вздымается и опускается ее грудная клетка. На чудо, с которым он мог бы так никогда и не встретиться. Пять лет назад он сидел в смотровой клиники вместе с Ильей и просил врача избавиться от проблемы, потому что до одури боялся: он перестанет существовать сам, если позволит существовать ей. — Я ведь чуть не... — начинает Шейн. Слова застревают в горле, словно битое стекло. — Шейн, — зовет Илья. — Я так испугался. — Признание срывается с губ с опозданием на пять лет. — Илья. Мне было так страшно. Я думал... думал, что если оставлю ее, то потеряю всё. Потеряю хоккей. Потеряю уважение. Стану посмешищем. Биологической аномалией. — Ты не посмешище, — твердо говорит Илья. — Знаю, — отвечает Шейн; зрение затуманивается, на глаза наворачиваются слезы. — Но тогда я этого не знал. И я... я чуть не... Я смотрю на нее сейчас, вспоминаю тот день в клинике, и меня тошнит от самого себя. Я думаю о том... как я мог? Как я вообще мог подумать, что это выход? — Но ты этого не сделал, — говорит Илья. — Но едва не сделал. — «Едва» не считается, — отрезает Илья. Он протягивает руку, и на секунду — секунду, от которой замирает сердце, — Шейн думает, что Илья к нему прикоснется. Но его ладонь ложится на лодыжку Айри. — Ты оставил ее. Ты был в ужасе, но сохранил ей жизнь. Только это имеет значение. — Илья... — Ты хороший отец, Шейн, — произносит Илья, глядя ему прямо в глаза, срывая с него всю защиту. — Ты лучший отец. Ты тревожишься, потому что любишь ее. Ты защищаешь ее. Ты даешь ей всё. — Я скрыл правду о ней, — говорит Шейн; вина, живущая в самых глубинах его сердца, наконец обретает голос в темноте. Илья отрывает взгляд, уставившись в одну точку на ковре, отказываясь позволить Шейну увидеть эмоции, отразившиеся на его лице. — И мне жаль, — добавляет Шейн. Он никогда этого не говорил. По крайней мере, так. — Прости, что заставил тебя прятаться. — Мы сделали то, что должны были, — отзывается Илья. — Чтобы выжить. Шейн сглатывает ком эмоций, подступивший к горлу — злость, растерянность, боль, горечь. Непростительно, но он чувствует, что сейчас заплачет. Ему хочется схватить Илью за плечи, вцепиться в эту дурацкую мягкую футболку. Хочется сказать: «Я сделал это ради нас». Но слова оседают пеплом на языке. Потому что никаких «нас» больше нет. Есть лишь два человека, делящие дочь, которая служит мостом через пропасть между их отдельными жизнями. Илья встает и наклоняется, чтобы подхватить Айри на руки. Он просовывает руки ей под колени и под спину, поднимая. Коленям Шейна внезапно становится холодно без ее тепла. — Я отнесу ее наверх, — говорит Илья. Он прижимает ее к себе, и ее голова привычно ложится ему на шею. — Выключишь свет? Шейн кивает. — Да. Я выключу. — Хорошо, — отвечает Илья, унося их дочь наверх. — Спокойной ночи, Шейн. — Спокойной ночи. Шейн смотрит на выключенный экран телевизора; его отражение — темный, искаженный силуэт на стекле — подозрительно напоминает человека, переживающего кризис среднего возраста в тридцать три года. На журнальном столике начинает жужжать телефон, агрессивно вибрируя по дереву. Шейн бросает на него взгляд. На экране высвечивается имя в сопровождении фотографии женщины, которая показывает камере средний палец, позируя в тканевой маске для лица и с бокалом шампанского в руке. Роуз Лэндри. Шейн берет телефон с энтузиазмом человека, подбирающего боевую гранату. Он принимает вызов по FaceTime, внутренне сжавшись. Лицо Роуз заполняет экран. На ней зеленая шелковая пижама, а волосы завернуты в шелковый тюрбан, выглядящий как архитектурный шедевр. — Где она? — требует ответа Роуз, полностью проигнорировав приветствие. — Где моя крестница? Я купила диадему. С настоящими кристаллами Сваровски. Если она спит, буди. Мне нужно ей ее показать. — Она спит, Роуз, — устало отвечает Шейн. — Она сегодня отмахала десять миль. И вырубилась еще до того, как ее голова коснулась подушки. Она сейчас в коме. — Неприемлемо, — заявляет Роуз, разглядывая свои ногти. — Передай ей, что тетя Роуз требует аудиенции. И еще скажи, что я видела фотки, которые ты выложил. Коса Рапунцель? Икона. У нее волосы лучше, чем у меня, а я плачу целой команде людей, чтобы они поддерживали мои в таком состоянии. — Обязательно передам, — обещает Шейн. — Но будить я ее не буду. Илья только что уложил ее спать. Рука Роуз замирает в воздухе. Ее брови взлетают так высоко, что скрываются под тюрбаном. — Илья? — медленно переспрашивает она, и ее голос просто сочится подтекстом. — В смысле Илья Розанов? В смысле тот самый мужик, которого ты агрессивно избегал полдесятилетия? В смысле тот русский призрак, который преследует твою личную жизнь? — Я его не избегал, — лжет Шейн. Слабенькая ложь. Ложь, за которую полагается двухминутный штраф за неспортивное поведение. — Шейн, — тянет Роуз. — Ты избегал его с самоотверженностью монаха, бегущего от греха. Ты избегал его географически. Избегал эмоционально. Избегал духовно. Ты практически перешел на другой астральный план, лишь бы его избегать. — Он здесь, — говорит Шейн, плюхаясь обратно на диванные подушки, как угрюмый подросток. — Мама его пригласила. Это была засада. Фирменный прием Юны Холландер. Роуз тихо присвистывает. — Юна. Эта женщина — гений. Напомни мне послать ей корзину с фруктами. Или бутылку текилы. Или медаль. — Пришли текилу мне, — стонет Шейн. — Она мне нужнее. Внутривенно. — Итак, — говорит Роуз, придвигаясь ближе к камере; в ее глазах вспыхивает хищный восторг. — Он там. В доме. С тобой. Прямо сейчас. Это ужасно? Вы убиваете друг друга? Залит ли кровью импортный мраморный пол? — Нет, — отвечает Шейн. — Всё... нормально. В этом-то и проблема. Всё нормально. Мы сегодня ходили в парк. Катались на Дамбо. Ели крендельки. Вели себя как семья. — И это плохо, потому что?.. — Потому что мы не семья, Роуз! — Шейн в расстройстве садится прямо. — Мы двое бывших, которых связывает ребенок и гора неразрешенных травм размером с Эверест. Притворяться, что это не так — просто... это пытка. Это как играть в «дочки-матери» в здании, которое уже сгорело дотла. Роуз немного смягчается. Акулий блеск в ее глазах сменяется чем-то похожим на жалость. — Ох, милый. А что по этому поводу чувствует Илья? Шейн вспоминает, как Илья смотрел на него на диване. «Когда я смотрю на нее, я вижу тебя». — Я не знаю, — говорит Шейн, отводя взгляд. — Мы об этом не говорим. Мы говорим о хоккее. Говорим о логистике. Говорим об Айри. — Ну еще бы. — Роуз вздыхает. — Ладно. Новая тема. Расскажи мне что-нибудь хорошее. Чем вы там занимаетесь? Дай мне контент. Шейн рассказывает ей о том, как прошел день. О том, как Айри таскала их по парку, о принцессах и чуррос. Роуз смеется там, где надо, и картинно ахает, когда он описывает истерику Айри из-за косы Рапунцель. — Она идеальна, — резюмирует Роуз. — Мне нужно поскорее ее увидеть. Когда вы возвращаетесь в Монреаль? — На следующей неделе. — Через две недели я буду в Торонто на съемках. Приеду к вам. Сходим на бранч. Ты, я и моя крестница. Мимозы для нас, блинчики для нее. — Ей это очень понравится. Повисает пауза. Роуз всё еще смотрит на него, и выражение ее лица становится более серьезным. — Итак, — осторожно начинает она. — Сегодня случилось что-нибудь еще? Что-то, о чем ты хочешь поговорить? Что-нибудь, связанное с двухметровым слоном в комнате? — Айри попросила его поехать с нами домой, — шепчет Шейн. Роуз замолкает. — Оу. — Да. За ужином. Она спросила, почему он не может жить с нами. Мне пришлось сказать ей, что у Ильи свой дом. Пришлось впаривать ей идею про «два замка». Было такое чувство, будто я вру. — Ты и врал, — мягко замечает Роуз. — Послушай. У тебя есть неделя. Воспользуйся ей. Поговори с ним. Или не говори. Но хватит притворяться, что тебя устраивает эта полужизнь, которой ты живешь. Это скучно. Это трагично. И это так уныло. — Илья пригласил меня снова приехать в летний лагерь, — внезапно выдает Шейн. И тут же об этом жалеет, потому что теперь Роуз не отстанет от него, пока не вытянет все подробности. — В следующем месяце. Им нужен тренер для группы двенадцати-четырнадцати лет. Роуз садится ровнее. — В лагерь Фонда Ирины? — Ага. — Шейн, да это же здорово! Ты должен поехать. — Я сказал нет. Она закрывает глаза и трет переносицу. — Почему? За что ты так ненавидишь счастье? — Потому что у меня работа! — протестует Шейн. — У меня тренировки! У меня запуск новых джерси! У меня обязательства! — Чушь, — спокойно отвечает Роуз. — У тебя есть помощники, которые разберутся с запуском. А тренироваться ты можешь где угодно. Шейн замолкает. Он смотрит на Роуз — Роуз, которая слушала, как он плачет из-за Ильи, куда чаще, чем того заслуживала. Роуз, которая знает его слишком хорошо. Она чует его отмазки за три тысячи миль. — Шейн, — мягко спрашивает она. — Что не так? Она единственный человек вне его семьи — не считая Ильи и Хейдена, — кто знает всю правду. Знает о беременности, о разрыве, о годах пряток, лжи и притворства. Она единственная, кто ни разу не заставил его почувствовать себя уродом, неудачником или биологической нелепостью. Шейн поднимает руку и указывает на свою грудь, прямо туда, где бьется сердце. — Здесь, — тихо говорит он. — Оно... оно вот здесь. То, что сломано. Оно здесь, и я не знаю, как это починить. Лицо Роуз искажается от сочувствия. — Ох, Шейн. — Я не могу вернуться в Оттаву, — говорит Шейн. — Я не могу находиться в его городе, в его доме, притворяясь, что мы просто друзья. Со-родители. Кем бы мы там, блядь, ни должны были быть. Потому что правда в том, Роуз, что я всё еще люблю его. Я люблю его уже пятнадцать лет, и не имеет значения, что мы больше не вместе. Не имеет значения, что это я всё разрушил. Я смотрю на него и всё еще чувствую себя восемнадцатилетним пацаном, который стоит в гостиничном номере и понимает, что человек, которого он ненавидит больше всех на свете — единственный, кого он когда-либо хотел. Он делает судорожный вдох. — Если я вернусь... если позволю себе снова этого захотеть... и ничего не выйдет? Я этого не переживу, Роуз. Я едва выжил, когда ушел от него в первый раз. — Тогда не уходи, — просто говорит Роуз. — Останься. — Всё не так просто. — Именно так, — настаивает Роуз. — Ты любишь его. Он любит тебя. Всё остальное — просто логистика. Хватит прятаться, Шейн. Ты прятался пять лет. Прячешься за своим расписанием. Прячешься за своей диетой. Прячешься за своей репутацией. И посмотри, к чему это привело. Ты сидишь там совсем один, несчастный, пока любовь всей твоей жизни спит в соседней комнате. — Он в гостевой спальне, — бормочет Шейн. — Да какая разница, где он спит! Он там! В прессе пишут, что он теперь одинок. Он сделал шаг навстречу. Он пригласил тебя в свой мир. А ты захлопнул дверь прямо перед его носом, потому что боишься чего? Что тебе будет больно? Экстренные новости, Шейн: тебе уже больно. Тебе больно вот уже пять лет. Шейн качает головой. — Я не знаю, любит ли он меня до сих пор. — Он готовит тебе ужин, — сухо отзывается Роуз. — Он позвал тебя в свой лагерь. Такие мужчины, как Илья Розанов, не делают этого для «друзей». Они делают это для людей, которых хотят удержать. Шейн смотрит на телефон, на выжидающее лицо Роуз. Он чувствует себя загнанным в угол той самой правдой, от которой всё это время пытался сбежать. — А что, если я ошибаюсь? — спрашивает Шейн. — Что, если я поеду, а он просто... хочет быть со-родителями? Что, если ему просто нужна помощь с лагерем? Что, если я надумываю лишнего от отчаяния? Роуз смотрит на него с жалостью, которая обжигает. — Тогда ты будешь знать наверняка, — мягко говорит она. — И сможешь двигаться дальше. На этот раз — по-настоящему. Но сейчас? Ты застрял. И тащишь Айри в эти зыбучие пески вместе с собой. Это бьет по больному. Айри. Шейн мешкает. Он пытается найти слова, логику, оправдание. Но их нет. Есть только боль. — Шейн. Иди и верни его. Роуз сбрасывает вызов. Он бросает телефон на подушку и прячет лицо в ладонях. Тишина в комнате наваливается с новой силой, оглушая еще сильнее, чем раньше. Иди и верни его. Если бы только всё было так просто. Если бы только он мог просто пройти по коридору, постучать в дверь и сказать: Я совершил ошибку. Я всё еще твой. А ты всё еще мой? Но он не может. Потому что он — Шейн Холландер. А он не умеет делать ничего без плана, без стратегии, без гарантии победы. А с Ильей никаких гарантий нет. Есть только пугающая, пьянящая вероятность падения. Снова.