Любовь во тьме

Монреаль, Квебек 18 декабря 2020 года Илья успевает дойти до парковки и даже взяться за ручку дверцы своей машины, а затем ноги просто отказываются ему служить. Двигатель довольно урчит, печка работает на полную, превращая салон в уютный кокон, защищающий от монреальской зимы. Сиденье под ним нагрелось, кожа мягкая и податливая. Остается только сдать назад, выехать на улицу и проехать два часа до Оттавы. Назад, к своей жизни. Назад, к своей команде. Но он не может. Слова Шейна продолжают крутиться в голове, как заело пластинку, царапая одну и ту же дорожку: «Я хочу от него избавиться. Я хочу от него избавиться. Я хочу от него избавиться». У Шейна есть полное право злиться. Но под этим гневом, глубоко под гордостью Ильи, кроется нечто похожее на скорбь, хотя никто еще не умер. Пока что. Он достает телефон из кармана. Большой палец зависает над контактом Шейна с размытой фотографией, где тот смеется на командном ужине три года назад. Он так и не нажимает на кнопку вызова. Он не может позвонить. Ему нечего предложить Шейну, кроме лишней головной боли и давления. Вместо этого Илья открывает браузер. Он смотрит на строку поиска и вводит непослушными, одеревеневшими пальцами: Атавистическая реверсия беременность Альфы. Результатов мало. В основном это медицинские журналы — плотные блоки текста, скрытые за пейволлами, — или странные форумы конспирологов, которые Илья тут же закрывает, потому что сейчас ему точно не нужно читать про инопланетную ДНК. Наконец он находит PDF-документ от шведского университета. Описание клинического случая. Он приближает текст, щурясь от бликов экрана. ...крайне редкое проявление дремлющих репродуктивных признаков... как правило, провоцируется абсолютной гистосовместимостью (см. Истинные Пары)... Истинные Пары. Он едва не смеется. Ну конечно. Конечно, блядь. Он листает ниже, читая быстрее. ...Клиническая картина включает сильную тошноту (Гиперемезис беременных), обостренную обонятельную чувствительность, поведение, характерное для гнездования, и резкие гормональные колебания... ...Риски... ...Из-за отсутствия физиологической базы в организме Альфы во время первого триместра риск выкидыша значительно выше, чем при омежьей беременности. Стресс, физическая травма и отсутствие феромонной поддержки со стороны второго родителя могут спровоцировать отторжение плода... Отсутствие феромонной поддержки. — Блядь, — бормочет Илья себе под нос. Он бросает телефон в подстаканник и трет лицо, проводя ладонями по щетине и чувствуя, как она царапает кожу. Он — злодей. Он тот, кто всё рушит. И он делает это снова. Он позволяет собственной гордости и задетым чувствам перечеркнуть единственное, о чем сейчас умоляет его биология: Защищать. Илья переводит селектор коробки передач в режим драйва. Когда он заходит в продуктовый магазин, парень, раскладывающий товар по полкам, бросает один взгляд на пальто Ильи и решает, что его минимальной зарплаты недостаточно, чтобы иметь дело с тем, что сейчас написано на лице этого русского. Илья берет корзину и начинает курсировать между рядами. Пресная еда, советовал интернет. Крекеры. Имбирь. Он берет две пачки соленых крекеров премиум-класса. Берет пачку обычных галет. Находит отдел с напитками и грузит в корзину четыре большие бутылки имбирного эля, отчего стекло со звоном бьется друг о друга. Добавляет упаковку из шести бутылок воды с электролитами, потому что Шейн выглядел серым, обезвоженным, с обветренными губами. Он сворачивает за угол и едва не врезается в витрину. Останавливается. Он в отделе детских товаров. Сердце делает болезненный кульбит в груди, когда он смотрит на баночки с гороховым пюре. Он смотрит на упаковки подгузников. Смотрит на маленькое, мягкое желтое одеяло с уточками. Для меня это ребенок, скандирует его альфа-сущность. Мой. И твой. Наш. Илья стискивает зубы до боли в челюсти. Он отворачивается. Он не может купить одеяло с утками. Если он его купит, у него случится нервный срыв прямо посреди отдела с хлопьями, кто-нибудь сделает фото, и «Розанов рыдает над уточками» станет мемом года. Вместо этого он идет в аптечный отдел и покупает тайленол. А еще грелку, потому что вспоминает, как Шейн дрожал на пассажирском сиденье, пытаясь это скрыть. Добавляет упаковку тех самых мятных леденцов, которые Шейн всегда таскает в карманах во время плей-офф. Кассирша — скучающая девица с синими прядями в волосах — пробивает товары с мучительной медлительностью. — Долгая ночка? — спрашивает она, зевая. — Грипп, — бурчит Илья. — Отстой. — Угу. Он едет обратно к дому Шейна. Паркуется в зоне выгрузки, включив аварийку. Берет пакеты и заходит в фойе. Ночной консьерж, парень по имени Анджело, которому Шейн оставляет неприлично щедрые чаевые на Рождество, отрывает взгляд от планшета. Анджело знает Илью. Этот бета видел, как Илья совершал свои «утренние побеги» из этого здания в шесть утра больше раз, чем Илья готов признать, обычно — во вчерашней одежде и с довольной ухмылкой на лице. Сегодня ночью никакой ухмылки нет. — Мистер Розанов? — удивленно спрашивает Анджело. — А я думал, вы уехали. — Я кое-что забыл, — не моргнув глазом врет Илья. Ставит пакеты на стойку. — Анджело. Ты хороший парень. Не болтливый. — Я стараюсь, сэр. — Шейн болен, — говорит Илья. — Очень болен. Он спит. Я не хочу будить его звонком домофона. Он пододвигает по мраморной столешнице стодолларовую купюру. — Подними это наверх. Оставь у его двери. Не стучи. Просто оставь. Анджело смотрит на деньги, потом на пакеты, потом на лицо Ильи. — С ним всё будет в порядке? — Обязательно, — говорит Илья. У Шейна просто нет иного выхода. — Убедись, что он заберет это, когда проснется. — Конечно. Илья кивает. Разворачивается, чтобы уйти; тяжелые стеклянные двери автоматически распахиваются. Но затем он останавливается. Инстинкт снова царапает его изнутри, требуя подстраховки. — И еще, Анджело? — Да? — Если он... если он позвонит вниз. Если ему понадобится врач. Сначала звони мне. Прежде чем вызывать скорую. Звони мне. Глаза Анджело слегка расширяются от осознания серьезности ситуации, но он кивает. — Понял. Илья возвращается на холод. Садится обратно в «Рендж Ровер». Ему бы поехать в отель. Ему бы поехать обратно в Оттаву. Завтра тренировка. У него есть жизнь, которая не предполагает сидения на подземной парковке в Монреале с замашками маньяка. Он откидывает спинку водительского сиденья. Плотнее кутается в пальто, зарываясь носом в воротник и жалея, что тот не пахнет Шейном. Блокирует двери. Никуда он не поедет. Он снова открывает PDF-файл на телефоне. Обостренная обонятельная чувствительность. В идеале, гласит статья, Альфа должен оставить свой запах на постельном белье или одежде Омеги, чтобы создать «безопасную зону». Чтобы снизить кортизол. Чтобы дать вынашивающему организму понять, что он не один. Илья смотрит на приборную панель. Смотрит на свою куртку и снимает шарф. Красный кашемировый, мягкий и заношенный. Он наматывает его на руку, прижимает к запаховой железе на запястье, трет о шею, пока ткань не пропитывается его запахом. Он остается там на всю ночь, сжимая шарф в руке, охраняя здание, словно часовой, и ожидая восхода солнца. Сон становится его убежищем. Обычно ночи Ильи — это хаотичная мешанина звуков: скрежет лезвий по изрезанному льду, рев переполненной арены, крики его отца. Но этот сон тих, укутан ватной безмятежностью сильного снегопада. Он в загородном доме. Озеро промерзло насквозь — бескрайнее белое пространство, тянущееся до самой кромки леса. По идее, должно быть зверски холодно, но Илья чувствует глубокое, разливающееся тепло в груди. Он сидит на краю пирса, свесив ноги в коньках, и его руки заняты. Сердечко, бьющееся в такт его собственному. Он смотрит вниз. Это ребенок. Не безликий плод фантазии, а осязаемая, неоспоримая реальность. Она завернута в то самое желтое одеяло с утками, которое он так и не осмелился купить. У нее на затылке торчит хохолок темных, непослушных волос — волосы Шейна, — а когда она моргает, глядя на него, ее глаза оказываются поразительного, изменчиво-золотистого цвета. Моя, мурлычет его альфа. Наша. — Ты ее уронишь, — раздается голос. Илья поднимает глаза. Шейн стоит на льду. Он сбросил свои доспехи — никаких наплечников, никакого шлема, никакого хмурого взгляда Капитана Серьезность. На нем коричневая шапка-бини и улыбка, которая касается самых глаз. Он выглядит отдохнувшим. Шейн в его снах всегда мягче настоящего. — Я пятнадцать лет играю в хоккей, — говорит ему Илья. Он слегка приподнимает сверток, демонстрируя ее второму родителю. — У меня отличные руки. — Она такая крошечная, — говорит Шейн, подъезжая ближе. Он останавливается между коленями Ильи и наклоняется, чтобы провести костяшкой пальца по щеке малышки. — Илья. Она такая крошечная. — Мы будем ее кормить, — обещает Илья, произнося это как клятву зимнему воздуху. — Будем давать ей блины. И кленовый сироп. Она вырастет сильной. Малышка издает звук — тихое, птичье гуление — и обхватывает крошечной ручкой большой палец Ильи. Ее хватка — чистый инстинкт выживания. — Моя маленькая напарница, — рокочет Илья. — Ты ее разбалуешь. — Да, — соглашается Илья. — В этом и заключается работа. Он тянется вперед, чтобы поцеловать Шейна. Он чувствует его запах — жимолость и дождь, сладкий, молочный аромат вынашивающего ребенка Альфы. Он закрывает глаза, погружаясь в это тепло, в это будущее, в ту стаю, которую, как ему казалось, ему никогда не позволят сохранить. — Останься. — Всегда, — клянется Илья. Он открывает глаза. Мир жестоко-серый. Ледяной. Мир — это салон «Рендж Ровера», который простоял с заглушенным двигателем шесть часов в безжалостном сердце монреальской зимы. Илья резко вдыхает; его тело дергается, когда ледяная реальность бьет наотмашь. Ребенок исчез из его рук. Запах жимолости и молока вырван с корнем, уступив место спертому запаху его собственного отчаяния. Он скрючился в водительском кресле; шея изогнута под мучительным углом, ноги затекли, сложенные в три погибели. Конденсат замерз на внутренней стороне окон, превратив вид на улицу в размытую, искаженную тюрьму. На секунду он крепко зажмуривается, пытаясь ухватить сон за края и затащить обратно. Пытается нащупать фантомное ощущение той крошечной ручки, обхватившей его палец. «Пожалуйста», думает он. Отчаянная, жалкая молитва вселенной, которая перестала слушать его много лет назад. «Только еще одну минуточку. Позволь мне остаться в гнезде». Но эта сказка мертва. Она рассеялась в ту самую секунду, когда он открыл глаза, оставив зияющую воронку там, где раньше было сердце» Он смотрит на часы на приборной панели. 7:14 утра. Окна пентхауса темные. А может, шторы просто задернуты, пряча комнаты от рассвета. Шейн там, наверху. Шейн просыпается. Ему всё еще плохо? Скручивает ли тошнота его желудок? Ест ли он крекеры, которые купил Илья, или выбросил их в мусорку, потому что они пахли человеком, разрушившим его жизнь? Илья опускает взгляд на свою руку, всё еще сжимающую красный кашемировый шарф. Должно быть, он держался за него во сне, зарываясь в него носом, как ребенок в любимое одеяльце, пытаясь отыскать крупицу запаха, которого там нет. Он подносит шарф к лицу и делает глубокий вдох, отчаянно нуждаясь в дозе Шейна, но чувствует лишь свой собственный запах и жгучий мороз. Ветер на верхнем ярусе парковки — это не просто ветер. Это разумное существо, сотканное изо льда и злобы. Оно хлещет между бетонными колоннами, выискивая оголенную кожу, выискивая слабость. Илья его не чувствует. Он ничего не чувствует. Он просидел на водительском сиденье «Рендж Ровера» шесть часов и сорок три минуты. Он знает это наверняка, потому что проверял часы на приборной панели примерно четыреста раз. А еще он получил семь сообщений от товарищей по команде и одно, с нарастающей паникой, голосовое от тренера Вибе, который интересовался: Илью похитили франко-канадские сепаратисты, или он просто мертв? «Ты живой?» — написал Трой в 9:02 утра. «Живой. Личные обстоятельства, — набрал Илья в ответ. — Прикрой меня». Он неотрывно смотрит на двери лифта. Каждый раз, когда они раздвигаются, его сердце выдает мучительный, лихорадочный кульбит где-то в ребрах. К этому месту его приковал биологический зов, который сильнее его гордости, сильнее логики, сильнее даже сокрушительной тяжести того, что Шейн его отверг. Альфа внутри него мечется по грудной клетке, воя на запертую дверь пентхауса. Защищай, кричит он. Защищай стаю. Защищай пару. Защищай детеныша. — Заткнись, — говорит Илья в пустоту салона. Двери лифта открываются снова. На этот раз это не бизнесмен с портфелем и не женщина с пуделем. Это Шейн. На нем черное шерстяное пальто, плотно запахнутое на груди. Коричневый шарф замотан до самого носа. На нем солнечные очки, хотя небо цвета синяка. Он выходит на бетон, и ветер немедленно обрушивается на него. Он втягивает голову в плечи, сильно дрожа, и идет к своей «Ауди». Илья открывает дверцу машины. Шейн замирает. Оборачивается — медленно, словно у него болит шея. Даже сквозь темные стекла Илья видит, как шок искажает его лицо. Илья выходит. Ноги одеревенели, протестуя против многочасового заключения. Он обходит капот «Ровера» и останавливается в десяти футах от него. — Ты всё еще здесь, — говорит Шейн. — Да, — отвечает Илья. Шейн шмыгает носом. Мокрый, жалкий звук. Он поднимает руку, чтобы утереть нос, сдвигая очки набекрень. — Я думал, ты ушел. Ты сказал, что едешь домой. — Я соврал. Ветер хлещет темными волосами Шейна по его лбу. Он выглядит изможденным, с серым лицом и впалыми щеками. — Ты что... ты был здесь всю ночь? — Да. — В машине? — Да. Шейн издает тихий, сдавленный звук. — Ты идиот. Ты заработаешь переохлаждение. — Я русский, — на автомате отвечает Илья. — Мне не бывает холодно. Это ложь. Он промерз до костей. Его скелет словно изо льда. Но глядя на Шейна — дрожащего, несчастного, беременного их ребенком, — Илья понимает, что холод — это меньшая из его проблем. — Ты поел? — спрашивает Илья. Шейн качает головой. — Нет. Не смог. — Взял крекеры? — Анджело передал их мне, — говорит Шейн. — И имбирный эль. И грелку. — Он опускает взгляд на свои кроссовки. — Спасибо тебе. — Не благодари, — хрипло обрывает Илья. — Я делал это не для тебя. Я делал это для... — Он осекается. Он не может этого произнести. Не может сказать «ребенка». Не тогда, когда они стоят на парковке по пути в клинику, которая превратит этого ребенка в воспоминание. — Нам пора, — вместо этого говорит Илья. — Ты опоздаешь. Шейн испуганно вскидывает голову. — Пора куда? — На прием. Шейн вздрагивает. Делает шаг назад, вжимаясь в дверцу своей «Ауди». — Ты... ты поедешь? — Да. — Почему? — Голос Шейна срывается. — Почему ты хочешь поехать? Ты же хочешь... ты хочешь его оставить. Ты ненавидишь всё это. Ненавидишь меня за то, что я это делаю. — Я тебя не ненавижу, — говорит Илья. И это правда. Он бы хотел ненавидеть Шейна. Так было бы проще. — И да. Я хочу оставить. Но ты принял решение. И я не могу отпустить тебя одного. Не могу позволить тебе сидеть в комнате ожидания в одиночестве. — Илья... — Садись в машину, — говорит Илья. — Я поведу. — Я могу повести сам, — слабо спорит Шейн. — Тебя трясет, — замечает Илья. — Ты устроишь аварию. Садись. Шейн мешкает. Он смотрит на Илью, выискивая что-то — осуждение? гнев? — но Илья сохраняет лицо непроницаемым. Наконец Шейн кивает. Обходит «Ровер» со стороны пассажира и забирается внутрь. Они едут в тишине. Каждая миля приближает их к концу. Каждая миля — это предательство того крошечного сердцебиения, которое он держал в своих руках во сне. Он бросает взгляд на Шейна. Шейн жмется к двери, глядя в окно. Он снял солнечные очки, открыв опухшие глаза. Он выглядит так, будто плакал несколько часов подряд. Илья тянется на заднее сиденье, шаря вслепую, пока рука не натыкается на красный кашемировый шарф. Он вытягивает его вперед и бросает Шейну на колени. Шейн вздрагивает. Опускает взгляд на мягкую ткань. — Что это? — Надень, — говорит Илья. — Он пахнет мной. Шейн не сводит с шарфа глаз. Его руки дрожат, когда он поднимает его. Подносит к лицу и судорожно вдыхает. Плечи Шейна опускаются на пару сантиметров. Запах Альфы — запах безопасности, запах стаи — заполняет салон, вытесняя горький аромат отчаяния Шейна. — Зачем ты это делаешь? — шепчет Шейн в кашемир. — От этого только тяжелее. — Потому что я здесь, — говорит Илья. — Потому что даже если ты этого не хочешь... стая есть стая. А я своих не бросаю. Они паркуются у клиники. Той самой, что и вчера. Гладкой. Современной. Анонимной. Она выглядит как место, куда богатые люди приходят колоть ботокс, а не туда, где умирают мечты. Илья переводит коробку в режим парковки. Не глушит двигатель. Вцепляется в руль, борясь с желанием заблокировать двери и увезти Шейна в лесную хижину до самых родов. — Приехали, — говорит Илья. Шейн не шевелится. Он с ужасом смотрит на здание. — Поверить не могу, что делаю это, — шепчет он. — Ты не обязан, — говорит Илья. Слова вылетают прежде, чем он успевает прикусить язык. Отчаянная мольба в последнюю секунду. — Обязан, — говорит Шейн. — Я должен. Моя карьера... моя жизнь... — Это просто хоккей, — говорит Илья. — Шейн. Это просто игра. — Для меня это не просто игра! — огрызается Шейн, поворачиваясь к нему. — Это вся моя суть! Без хоккея я пустое место. — Ты не пустое место, — яростно возражает Илья. — Ты Шейн Холландер. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Ты добрый. Ты... — Сломанный, — заканчивает Шейн. — Я сломанный, Илья. Альфы не должны быть такими. — Ты не сломан. — Сломан. — Шейн отстегивает ремень. — Мне нужно идти. Пока не сдал назад. Он открывает дверь. В салон врывается ледяной воздух. Илья смотрит, как он выходит. Смотрит, как Шейн стоит на тротуаре, слегка покачиваясь на ветру. На фоне серого камня здания он выглядит таким одиноким. Илья глушит мотор. Выходит из машины. И идет туда, где стоит Шейн. Шейн смотрит на него. Слезы снова текут из-под его солнечных очков. — Ты правда хочешь пойти со мной? Смотреть... смотреть, как я избавляюсь от твоего ребенка? Илья морщится. Эти слова — как удар ножом под дых. — Я хочу быть с тобой, — говорит он. — Вот и всё. Шейн издает сдавленный всхлип. Он прикрывает рот рукой, качая головой. — Я не могу... не могу просить тебя об этом. Это жестоко. — Жизнь жестока, — отвечает Илья. — Мы вместе. Это уже чуть менее жестоко. Он протягивает руку, намереваясь взять Шейна за локоть, увести его внутрь и покончить с этим. — Мне приснился сон, — вдруг говорит Шейн. Рука Ильи замирает в воздухе. — Что? — Прошлой ночью, — продолжает Шейн. Он не смотрит на Илью. Его взгляд прикован к грязной слякоти на тротуаре. — После того как ты ушел. Я уснул на диване. И мне... мне приснился сон. Сердце Ильи начинает биться быстрее. — О чем? — Маленькая девочка, — говорит Шейн. — Она... она танцевала. Стояла у тебя на ногах. Ты держал ее за руки, она стояла на твоих коньках, и ты кружил ее по льду. Илья чувствует, как кровь отливает от лица. Пирс. Озеро. Ребенок на руках. — Она была завернута в желтое одеяло, — произносит Илья. Шейн резко вскидывает голову. Его глаза за стеклами очков расширяются. Он срывает их, уставившись на Илью в чистом, неподдельном шоке. — Откуда ты это знаешь? — Я тоже ее видел, — голос Ильи дрожит. — На пирсе. У загородного дома. Шейн смотрит на него не отрываясь. Вокруг них завывает ледяной ветер, но Илья его не чувствует. Он чувствует лишь внезапную, сокрушительную тяжесть надежды. — У нее были твои глаза, — говорит Шейн, и слезы катятся по его щекам. — Ореховые. Как у тебя. — А волосы — твои, — парирует Илья, делая шаг ближе. — Непослушные. Как у тебя. Шейн издает полувсхлип-полустон. Он прижимает руки к животу, судорожно сминая шерстяную ткань пальто. — Я не могу... я не могу этого сделать, Илья. — Что? — Я не могу. — Шейн переводит взгляд на клинику, затем снова на Илью; паника затапливает его карие глаза. — Я думал, что смогу. Думал, что смогу просто зайти туда и всё исправить. Но она... она была такой настоящей. Она танцевала с тобой. И если я зайду туда... — Он давится воздухом. — Если я зайду туда, она никогда не станцует. В два широких шага Илья сокращает дистанцию. Он сгребает Шейна в охапку, вжимая в свою грудь и обхватывая руками так крепко, что это, наверное, причиняет боль. — Всё хорошо, — выдыхает Илья в волосы Шейна. — Всё хорошо. Я с тобой. Шейн обмякает в его объятиях, рыдая уже в голос. Он утыкается лицом в пальто Ильи, судорожно цепляясь пальцами за его спину. — Мне страшно, — воет он. — Илья, мне так страшно. Что нам делать? Моя карьера... все узнают... — Мы со всем разберемся, — обещает Илья. Он тоже плачет: горячие слезы текут по его холодному лицу, впитываясь в волосы Шейна. — Мы разберемся. Обещаю. Я защищу тебя. И защищу ее. — Я не хочу быть уродом, — всхлипывает Шейн. — Ты не урод, — твердо говорит Илья, обхватывая лицо Шейна ладонями. Он стирает слезы большими пальцами; его прикосновения отчаянные и нежные одновременно. — Ты — чудо. Шейн смотрит на него, его темные глаза лихорадочно изучают лицо Ильи. — Ты правда этого хочешь? Ты не просто... не просто так это говоришь? — Я хочу этого больше всего на свете, — говорит Илья. — Больше хоккея. Больше Кубка. Я хочу ее. Я хочу тебя. Шейн судорожно втягивает воздух. Он прислоняется своим лбом ко лбу Ильи. — Ладно, — скулит он. — Ладно. Поехали... поехали домой.

***

Голден-Оук, Орландо 8 июля 2026 года Клубный дом находился в паре минут ходьбы от виллы — это было огромное здание, вмещающее в себя не только тренажерный зал, но и бассейн, спа, а также специальную «Семейную комнату», созданную для того, чтобы дети могли там тусоваться, пока их родители притворяются нормальными состоятельными людьми, а не теми невротичными гиперопекающими наседками, которыми они являлись на самом деле. Идеально. Шейн может оставить там Айри, пойти в зал и сжечь хоть немного той тревоги, из-за которой ему было тесно в собственной коже. Физические нагрузки оставались единственным способом сбросить напряжение, который не предполагал бутылку бурбона или отвратительные жизненные решения. Он ждет до 7:30, когда Айри наконец начинает шевелиться. Она спускается по лестнице в своей пижаме с единорогами, её глаза всё еще слипаются ото сна, и она требует блинчики тоном, который звучит точь-в-точь как голос Ильи, когда тот не в духе. — Как насчет того, чтобы сходить в клубный дом? — предлагает Шейн, опускаясь на корточки до ее уровня. — У них есть специальная комната для детей. Там мультики. Снеки. Можешь посмотреть «Моану», пока папочка будет тренироваться. — А попкорн можно? — Да. — И сок? — Да. — А потом мы пойдем есть мороженое? Шейн вздыхает. Вся в отца. Переговоры не заканчиваются никогда. — Посмотрим. — Значит, нет, — заявляет Айри, скрещивая руки на груди. — Значит, посмотрим. — Шейн встает и протягивает ей руку. — Пойдем. Надо тебя одеть. Двадцать минут спустя они шагают по тенистой дорожке к клубному дому. На Айри футболка с Моаной, и она с крайней неохотой позволила ему заплести свои волосы в два растрепанных хвостика. Она болтает всю дорогу, рассказывая ему свой сон про говорящего дельфина и замок из мороженого. Шейн идет по вестибюлю с Айри на руках; другой рукой она сжимает плюшевого петуха Хей-Хея, которого наотрез отказалась оставлять дома. Слева располагается стойка ресепшена, за которой стоит женщина в накрахмаленном белом поло с вышитым на груди логотипом «Голден-Оук». — Доброе утро! — тепло улыбается женщина, когда они подходят ближе. На ее бейдже написано «ДЖАРА», а волосы стянуты в гладкий пучок, подчеркивающий высокие скулы и зеленые глаза. — Добро пожаловать в клубный дом Summerhouse. Чем могу вам помочь? — Здравствуйте. — Шейн пересаживает Айри на другое бедро, чтобы достать из кармана членскую карту. — Я бы хотел оставить дочь в Семейной комнате, пока позанимаюсь в тренажерном зале. — Конечно! У нас сегодня отличная программа. — Джара слегка наклоняется, чтобы улыбнуться девочке. — Привет, милая. Как тебя зовут? — Айри, — застенчиво отвечает дочь. — Какое красивое имя. У нас в кинозале как раз стоит в очереди «Моана», а шеф Маркус приготовил свежий попкорн. Как тебе такой план? Айри вопросительно смотрит на Шейна. Он кивает. — Звучит идеально. Джара ведет их в Семейную комнату. Это пространство, полностью отданное на откуп младшему поколению: плюшевые кресла-мешки, огромный экран и стены со звукоизоляцией, спасающей от неизбежных визгов восторга. Шейн устраивает Айри в пуфе, который поглощает ее целиком. Он включает фильм, ставит коробочку с соком и миску попкорна так, чтобы ей было удобно дотянуться, и целует ее в макушку. — Папочка будет в спортзале, — говорит он ей. — Прямо по коридору. Джара сидит прямо за дверью. А ты остаешься здесь, договорились? — Ладно, — отвечает Айри; ее взгляд уже приклеен к экрану, на котором появляется замок Дисней. — Пока, папочка. Шейн выходит, испытывая то самое родительское чувство вины, которое накатывает каждый раз, когда он оставляет Айри. Частный тренажерный зал, как он и надеялся, пуст. Это стильное пространство со стеклянными стенами и видом на озеро, укомплектованное топовыми тренажерами Technogym. Он начинает с разминки, двигаясь на автомате, позволяя привычному жжению разлиться по мышцам. Затем переходит к жиму лежа. Навешивает блины на гриф. 225 фунтов. Для него это разминочный вес, но достаточный, чтобы почувствовать нагрузку. Он делает второй подход, когда открывается дверь. Шейн просто продолжает выжимать штангу вверх с ровным, размеренным выдохом. — Техника хромает, Холландер. Шейн со звоном возвращает штангу на стойки и садится. Там стоит Илья. На нем черная майка-борцовка, которая не оставляет абсолютно никакого простора для воображения. Его руки выставлены на всеобщее обозрение — толстые, перевитые мышцами, с венами, спускающимися по предплечьям, словно дорожная карта худших решений в жизни Шейна. На шее у него висят наушники, а в руке он держит бутылку с водой. Шейн чувствует, как у него пересыхает во рту. Это противоречит всем законам физики — выглядеть вот так в десять утра в пятницу. — У меня идеальная техника, — огрызается Шейн, хватая полотенце, чтобы вытереть внезапно выступивший на лбу пот. — Просто завидуешь моему прогибу. — Он у тебя не по учебнику. Он ленивый, — заявляет Илья, проходя мимо него к стойке с гантелями. Он берет пятидесятифунтовые. — И прогиб у меня лучше. А ты не дожимаешь в верхней точке. — Я не халтурю. — Халтуришь, — напевно тянет Илья. Он садится на скамью напротив Шейна, лицом к нему. И начинает делать сгибания на бицепс. Медленно. Контролируемо. Мышцы на его руках собираются в тугие комки и расслабляются — завораживающее и до бешенства раздражающее зрелище. Шейн наблюдает за ним. Он старается этого не делать, но глаза предают его. Они скользят по линии плеч Ильи, по мощной шее, по тому, как глубокий вырез черной майки открывает рельеф его груди. А затем он видит это. На левом бицепсе Ильи, чуть ниже плеча. Новая татуировка. Японские иероглифы. 愛理 Айри. Шейн не отрывает взгляда от чернил, контрастно выделяющихся на коже Ильи. Тату маленькое, изящное, спрятанное в таком месте, которое скроет джерси, но которое будет на виду каждый раз, когда Илья поднимает руки. Прямо сейчас оно на виду у Шейна. Илья ловит его взгляд. Он не перестает делать подъемы на бицепс. Лишь ухмыляется. — Нравится? — спрашивает Илья. — У тебя татуировка, — говорит Шейн, пока его мозг пытается перезагрузиться. — У меня много татуировок. — Ты набил ее имя. Илья делает паузу в верхней точке амплитуды; его мышцы напрягаются. — Да. Набил в прошлом месяце. В Оттаве. — Он опускает гантель. — Она — часть меня. И теперь она со мной. Шейн с трудом сглатывает. Это был способ Ильи сказать без слов, что он — отец Айри, что он принадлежит ей, что она выгравирована на его коже так же глубоко, как и в сердце Шейна. — Красиво, — выдавливает Шейн сквозь ком в горле. — Знаю, — отзывается Илья. Он меняет руку. — А теперь хватит пялиться на мои банки, Холландер. Ты вгоняешь меня в краску. — Я не пялюсь на твои банки, — лжет Шейн, берясь за собственные гантели. — Я пялюсь на твою паршивую технику. Ты раскачиваешься. — Это инерция, — невозмутимо поправляет Илья. — Динамика. — Это читерство. Почти час они тренируются параллельно. Шейн как раз делает финальный подход жима на плечи, когда дверь снова открывается. Он выпрямляется, благодарный за эту передышку, за шанс разбить напряжение, которое грозило его задушить. В зал входит женщина. Она высокая — почти с Шейна ростом, — с ногами от ушей и кожей цвета полированной бронзы. На ней спортивный костюм-двойка нежно-лавандового цвета, который невероятно идет ее фигуре с пышными формами, а темные волосы стянуты в гладкий высокий хвост. Она останавливается, оглядывая зал, и ее взгляд тут же цепляется за Илью. В этот момент Илья подтягивается. Он висит спиной к двери; мышцы бугрятся под тонкой черной майкой, а от пота кожа блестит. Он выглядит как греческая статуя, которая вдруг решила поиграть в хоккей. Женщина улыбается. Томной, манящей улыбкой. Она направляется к кулеру с водой, который по случайности стоит прямо рядом с турником. — Привет, — говорит она; ее голос звучит плавно и уверенно. Илья спрыгивает с перекладины. Мягко приземляется и оборачивается. Он смотрит на нее, смахивая пот с ресниц. — Здравствуйте, — вежливо отвечает Илья. — Я Энн, — говорит она, протягивая руку. На Шейна она не смотрит. С таким же успехом он мог бы быть одним из тренажеров. — Илья, — отзывается он, быстро пожимая ей руку и тут же ее отпуская. Он тянется за своим полотенцем. — Я знаю, — улыбка Энн становится шире. — Я видела прошлогоднюю игру против Торонто. Вы были невероятны. — Спасибо, — говорит Илья. Он вытирает лицо, затем бросает взгляд на Шейна. Быстрое, нечитаемое движение глаз. — Не ожидала увидеть вас здесь, — продолжает Энн, опираясь бедром на кулер. Она флиртует. Открыто, отработанно и эффективно. Она склоняет голову, обнажая длинную линию шеи. — Вы остановились на курорте? — Да, — лжет Илья. — Отпуск. — Я тоже, — говорит она. — Я здесь на неделю. Приехала одна. — Она делает паузу, позволяя намеку повиснуть в воздухе. — А что привело вас в Орландо? Хоккейные сборы? — Семья, — отвечает Илья. — Ох. — Ее лицо вытягивается на долю секунды, но тут же возвращается в норму. — Вы здесь с семьей? — Да. Она оглядывается по сторонам, словно ожидая, что из-за беговой дорожки сейчас выскочат жена и дети. Никого, кроме Шейна, не обнаружив, она расслабляется. — Что ж, — говорит она, вытаскивая телефон из-за пояса леггинсов. — Не хочу прерывать вашу тренировку. Но... можно с вами сфотографироваться? Мой брат — ваш огромный фанат. Он умрет, когда узнает, что я встретила Илью Розанова. Илья мешкает. Шейн знает, как сильно он ненавидит это вторжение, этот спектакль знаменитости в моменты, когда он пытается быть просто человеком. — Конечно, — бормочет Илья. Энн расцветает. Она подходит вплотную — слишком вплотную, — прижимаясь боком к Илье. Высоко поднимает телефон, выбирая такой угол, чтобы ее грудь оказалась прижата к его руке. — Улыбочку! — щебечет она. Илья выдавливает натянутую улыбку с плотно сжатыми губами. Раздается щелчок камеры. — Спасибо, — говорит она, опуская телефон. Но назад она не отступает. Она остается в его личном пространстве, глядя на него снизу вверх сквозь длинные ресницы. — А вживую вы и правда еще крупнее. Шейн бросает гантели. Звук превращается в громкий, агрессивный ЛЯЗГ, эхом разносящийся по стеклянному залу. Энн подпрыгивает на месте. Она наконец-то смотрит на Шейна. Ее глаза слегка расширяются от узнавания. — Ой! — выдыхает она. — Шейн Холландер. А я вас и не заметила. — Сложно не заметить, — чеканит Шейн ледяным тоном. Он подбирает полотенце и подходит к ним. — Я огромный. Энн издает переливчатый смешок. — Точно. Извините. Вы же двое... друзья, так? Я читала об этом. Великое противостояние, превратившееся в броманс. Броманс. От этого слова Шейну хочется вышвырнуть двадцатикилограммовый блин в окно. — Что-то вроде того, — процеживает Шейн. — Это так мило, — воркует Энн. Она снова поворачивается к Илье, опять списывая Шейна со счетов. — Что ж, если вам когда-нибудь захочется сбежать от... семейного времени... я на четвертой вилле. У лагуны. — Она подмигивает. — Я делаю отличную маргариту. — Мне хорошо с семьей, — отвечает Илья. — Но спасибо. — Предложение в силе, — бросает Энн. Она сжимает его бицепс — прямо поверх татуировки с именем Айри — и вальяжно, покачивая бедрами, выходит из зала. Дверь со щелчком закрывается. Опускается тишина. Кровь Шейна закипает, обжигая вены токсичным жаром. Он ревнует. Он ревнует так сильно, что может почувствовать это — горький привкус на корне языка. Он ненавидит ее. Он презирает эту Энн с ее ногами от ушей, ее лавандовым костюмчиком и ее легким, непринужденным флиртом. Но в основном та кислота, что сейчас бурлит у него в животе, предназначена ему самому. Потому что он не имеет права. Это он бросил Илью. Он оттолкнул его. Это он настоял на границах, на секретности, на этой полужизни, которую они теперь влачат. И теперь ему приходится расплачиваться. Ему приходится смотреть, как весь мир флиртует с ним, видеть, как Илья улыбается кому-то другому, пока сам Шейн стоит на скамейке запасных в роли телохранителя-невидимки. — Она была дружелюбной, — замечает Илья. Он пьет из бутылки, наблюдая за Шейном поверх ее края. — Она к тебе клеилась, — огрызается Шейн, метнув в него свирепый взгляд. — Она на тебя чуть ли не с ногами запрыгнула. — Ей просто нужна была фотография. — Ей нужна была маргарита. На четвертой вилле. Илья опускает бутылку и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Какое тебе дело, Холландер? — Никакого, — фыркает Шейн. — Просто это пошло. В семейном спортзале. — Зал частный, — возражает Илья. — И она вела себя прилично. — Она к тебе прикасалась. — И что? Я свободен. Ко мне можно прикасаться. От удара инстинктов Шейн едва не отшатнулся, но усилием воли подавил реакцию. Свободен. Точно. Микаэла. Разрыв. Илья свободен. Он может идти на четвертую виллу. Провлажняться маргаритой. Может делать что угодно — и с кем угодно. А Шейн? Он может пойти в Семейную комнату и в пятый раз посмотреть «Моану». — Ясно, — произносит Шейн, чувствуя нарастающую дурноту. — Точно. Ты свободен. Делай что хочешь, мать твою. Шейн срывает с лавки свою бутылку с водой; пальцы сжимают пластик так, что он с треском проминается. Нужно уходить. Сейчас же. Пока гудящий белый шум в голове не взял верх, и он не натворил дел. Например, не развернулся и не впечатал кулак в эту красивую, высокомерную челюсть Ильи. Он шагает к двери быстрым, дерганым шагом. Еще немного, и он на свободе. Шарк. Скрип кроссовка по резиновому покрытию. Позади него. Слишком близко. Шейн замирает как вкопанный. Он кожей чувствует, как взгляд Ильи прожигает ему затылок. Бросает взгляд через плечо, прищурившись. — Я тоже переоденусь, — небрежно бросает Илья, подходя ближе. — Тренировка окончена. Шейн игнорирует его и шагает в раздевалку. Она маленькая, роскошная и, хвала небесам, пустая. Шейн подходит к шкафчику, рывком распахивает дверцу, сгребает чистую одежду — джинсы, поло — и начинает стягивать с себя потную экипировку. Он стягивает футболку через голову и швыряет ее в сумку. Злость клокочет в нем из-за картинки, вспыхнувшей в мозгу, когда Энн коснулась руки Ильи. Он подумал о гоне Ильи. О тех неделях, когда Илья просто исчезает с радаров. Когда ему нужна разрядка. С кем он проводит это время? Звонит Микаэле? Находит кого-то вроде Энн? Валяется ли он сутками в постели с какой-нибудь безликой омегой, намертво сцепливаясь с ними узлом, наполняя их, пока Шейн торчит в Монреале и делает вид, что ему всё равно? Эта мысль сжирает его заживо. Тяжелый жар скапливается внизу живота вместе с призраком воспоминания: ноги, обвившие талию, рот, впивающийся в плечо, узел, пригвождающий к постели и наполняющий до краев. Он чувствует, как выделяется смазка. Постыдно скользит между ягодиц. Он Альфа. Он не должен течь просто потому, что его бывший дышит с ним одним воздухом. Не должен чувствовать, как пульсирует нутро — пустое, ноющее, умоляющее о том, чтобы его растянули. Но тело помнит это вторжение. Тело отчаянно по нему скучает. Илья переодевается в паре метров от него. Шейн украдкой наблюдает за ним через зеркало. Илья снял майку. Его спина представляет собой рельефный ландшафт мышц, и Шейн знает каждый их дюйм. Знает ту точку под лопаткой, где Илья боится щекотки. Капли пота поблескивают на коже Ильи, скатываясь по глубокой ложбинке позвоночника к резинке шорт. Шейн хочет их слизать. Он стискивает кулаки, борясь с зудящим желанием вцепиться Илье в горло. Хочется впечатать его спиной в железные шкафчики, чтобы громкий лязг возвестил об их столкновении. Сорвать с него эти треники и насадиться на его член прямо здесь, принимая узел так же, как раньше. До зубного скрежета хочется прокусить татуировку с именем Айри и напомнить Илье, кто именно подарил ему эту дочь. Наполни меня, молит его тело. Пометь меня снова. — Ты слишком тихий, — голос Ильи прорезает пелену марева. Шейн с трудом натягивает джинсы; жесткий деним оцарапывает сверхчувствительную кожу. — Просто задумался. — Об Энн? Шейн застегивает ширинку и поворачивается к Илье. Альфа стоит без рубашки, держа в руках чистую футболку, и сверлит Шейна тяжелым, немигающим взглядом. — Я о ней не думаю, — отрезает Шейн. — В отличие от тебя. — А что прикажешь делать, Холландер? Отпихнуть ее? Я же сказал, что приехал с семьей. — Идеальная отмазка, — горько усмехается Шейн. Футболка так и остается висеть в руке Ильи. — Так вот в чем дело? — спрашивает он. — Ревнуешь? Взгляд Шейна падает на руку Ильи. На татуировку. Айри. Черные иероглифы резко выделяются на раскрасневшейся коже бицепса. Прямо там. Туда эта омега положила свою руку. Туда она к нему прикоснулась. Моё, орали инстинкты. Ты покрыл меня. Ты связал меня узлом. Не смей позволять незнакомкам лапать чернила, которыми выбито имя нашего щенка. — Пошел на хер, — огрызается Шейн, хватая сумку. Он отталкивает Илью плечом, проходя мимо. — Мне насрать, с кем ты там флиртуешь, Розанов. Но не смей делать это на глазах у нашей дочери, иначе я тебя убью. Он вылетает из раздевалки, пересекает спортзал и направляется в Семейную комнату. Он ожидает застать Айри приклеенной к экрану и завороженно смотрящей на океанские приключения. Но кресло-мешок пустует. Сердце екает, прежде чем он замечает ее у стойки ресепшена. Джара тоже там, мягко перекатываясь с пятки на носок. На руках она держит ребенка — мальчика лет около года, с щеками, похожими на пышное тесто, и светлым пушком на голове. Айри стоит на цыпочках, заложив руки за спину, и тянется вперед так, словно малыш — редкий музейный экспонат. — Осторожно, — мурлычет Джара с улыбкой, когда Айри вытягивает палец и тыкает младенца в обутую в носочек ножку. — Я осторожно, — послушно отзывается Айри. Рядом с крохой она кажется гигантской; ее длинные нескладные конечности уже теряют детскую припухлость, сменяясь сухой спортивностью растущей девочки. — Айри, — зовет он. Она резко оборачивается, лицо озаряется радостью, но бросаться к нему она не спешит. Вместо этого она отчаянно тычет пальцем в сверток на руках Джары. — Папочка! Смотри! Это малыш! — Вижу, — говорит Шейн, подходя ближе. Айри подбегает к нему, хватает за руку и тянет за собой. — Папочка, посмотри на его ручки. Они такие малюсенькие. Малыш моргает, пуская слюни; его кулачок сжимается и разжимается на складке поло Джары. Шейна с головой накрывает пронзительным воспоминанием о тех днях, когда Айри была такой же крошечной: пугающая хрупкость позвоночника на его предплечье, запах молока, присыпки и абсолютной новизны. Кажется, это было только вчера. — Это малыш гостей с пятой виллы, — мягко поясняет Джара. — Мама в спа, папа на рабочем созвоне. Он раскапризничался, поэтому мы решили погулять. — Славный, — кивает Шейн. — Папочка, на ручки, — требует Айри, потянув руки вверх. Он подхватывает ее. Она тут же разворачивается, чтобы помахать младенцу. — Пока, малыш, — воркует она. Затем переводит ореховые глаза на Шейна, и обожание на ее лице сменяется железобетонной решимостью. — Папочка. Я хочу такого. — Такого кого? — Малыша, — заявляет она тоном, каким заказывают картошку фри. — Младшего братика. Такого, как он. У Шейна всё внутри обрывается. Он мельком вспоминает Хейдена. У его лучшего друга таких четверо. Четверо. Как он вообще еще жив? Шейн с одной-то едва держится на плаву, а Хейден, судя по всему, командует небольшим ополчением. — Айри, нет, — отрезает Шейн, ускоряя шаг к выходу. — Это... это так не работает. Малыша нельзя просто взять и заказать. — Почему нет? — Она надувает губы, и ее нижняя губка начинает угрожающе дрожать. — У меня есть деньги. Зубная Фея дала мне пять долларов. — Дело не в деньгах, — вздыхает он. — У нас не будет малыша. Это невозможно. — Но я хочу! — Айри, прекрати, — одергивает Шейн, понижая голос до того стального, капитанского тона, который безотказно действует на новичков в раздевалке, но абсолютно бессилен против его собственной дочери. — Ответ «нет». Она запрокидывает голову и издает такой вопль, который наверняка зафиксировали сейсмографы в центре Орландо. — НЕТ! — кричит она, вырываясь из его рук. — Я хочу братика! Это нечестно! У Томми есть братик! Я тоже хочу! — Айри, хватит, — шипит Шейн, сгорая со стыда, когда люди в фойе начинают оборачиваться. Он пытается перехватить ее поудобнее, но она извивается от ярости, как скользкий угорь, брыкаясь ногами. — Немедленно успокойся. — Нет! — визжит она. — Я хочу малыша! Стеклянные двери тренажерного зала разъезжаются в стороны. На пороге стоит Илья. Он наскоро принял душ: темные влажные волосы вьются на лбу, на нем чистые спортивки и оливковая футболка. Уголки его губ недовольно ползут вниз, когда он оценивает картину: Шейн безуспешно борется с орущим ребенком, Джара бросает на них полные сочувствия и беспомощности взгляды, а младенец на ее руках начинает хныкать в ответ на шум. — Холландер, — голос Ильи легко прорезает визги Айри. — Почему она кричит? Айри замолкает на полутоне. Издает громкий ик, по щекам катятся слезы. Она всем телом резко разворачивается к нему. — Папа! — рыдает она, отчаянно и требовательно протягивая к нему ручки. — Папа, спаси меня! Илья прижимает ее к своей широкой груди, накрывая затылок огромной ладонью и бережно укачивая. Айри прячет лицо у него на шее, ее маленькие плечики судорожно вздрагивают. — Chto sluchilos, myshonok? — рокочет Илья. Айри шмыгает носом, отстраняясь, чтобы посмотреть на него трагичными, заплаканными глазами. Она что-то шепчет ему на ухо, прикрывая рот ладошкой — великий секрет, не предназначенный для чужих ушей. Шейн стоит рядом. Его руки, только что удерживавшие дочь, теперь болезненно пусты, а сам он чувствует глупый, совершенно детский укол обиды от того, что его выставили за дверь. Илья и Айри — это замкнутая система: они говорят на языке, которого он не понимает, и делятся тайнами, в которые он не посвящен. Ему остается лишь хмуро сверлить взглядом пол. Тем временем Илья слушает и кивает. Затем поднимает голову и впивается тяжелым взглядом в Шейна. Шейн чувствует, как по шее ползет предательский жар. Он прекрасно знает, что именно она ему ляпнула. Он прочищает горло. — Айри, — начинает он, стараясь звучать авторитетно, несмотря на то, что прямо сейчас вчистую проигрывает зрительную дуэль своему бывшему. — Тебе не нужен младший братик. У тебя уже есть Аня. Айри стучит ногами по животу Ильи, ее лицо снова кривится в плаче. — Аня — собака! — воет она. — Она ест свои собственные какашки! А я хочу малыша! Губы Ильи дрожат от сдерживаемой усмешки. Он смотрит на демоническое дитя в своих руках, затем снова на Шейна, вздернув бровь в немом осуждении его талантов переговорщика. Шейн издает долгий, рваный выдох. — Разбирайся с ней сам, — бормочет он, отмахиваясь от них рукой. — Эта упертость у нее от тебя. — А вся эта драма — от тебя, — парирует Илья, но на его губах уже играет легкая улыбка. Он мягко покачивает Айри. — Ладно, ладно. Хватит плакать. Идем за мороженым. Мороженое всё исправит. — Мороженое? — Айри шмыгает носом. — Шоколадное? — Двойное шоколадное, — обещает Илья. Шейн смотрит им вслед. Голова Айри покоится на плече Ильи; экзистенциальная потребность в сиблинге временно забыта перед лицом сахарной перспективы. Шейн смотрит на пустой дверной проем и на секунду позволяет себе это представить. Еще одного ребенка. Мальчика с кудрями Ильи и карими глазами Шейна. Стаю из четырех, а не из трех. Он тут же отгоняет эту мысль. Это слишком больно. Бассейн виллы светится бирюзовым разрезом на теле влажной, тяжелой флоридской ночи. Шейн лежит на спине; вода плещется у самых ушей, приглушая далекий, ритмичный грохот салютов в парке аттракционов. Над ним небо наливается багровыми и золотыми синяками, но под кожей всё еще пульсирует навязчивый гул, который прохладная вода отказывается унять. Шейн ныряет, позволяя тишине поглотить его. Он скользит сквозь подсвеченную глубину, наслаждаясь этой временной отменой гравитации, которая в последнее время всё тяжелее давит на кости. Вынырнув на мелководье, он стряхивает с глаз пропитанные хлоркой волосы и резко замирает, судорожно втянув воздух. — Отличная техника. Голос доносится из теней террасы, обвиваясь вокруг позвоночника Шейна еще до того, как он видит говорящего. Шейн протирает глаза. Илья стоит в тени, прислонившись к колонне с небрежной грацией хищника. На нем только кремовые спортивки, сидящие так низко, что латинская «V» тазовых мышц скрывается где-то под тканью. В лунном свете его грудь кажется еще шире — рельеф, который пальцы Шейна так и чешутся исследовать заново. — Я думал, ты спишь, — говорит Шейн, пробираясь к ступенькам. Вода с тяжелым сопротивлением омывает бедра. — Айри нормально уснула? — Воевала до последнего, — говорит Илья, отталкиваясь от колонны и подходя к краю бассейна. — Хотела дождаться тебя. Я сказал ей, что папочка притворяется рыбой. Шейн выходит из воды. Потоки стекают по его телу, пропитывая плавки и капая на пористый камень террасы. Под тяжестью взгляда Ильи он чувствует себя до жестокости обнаженным. Альфа не просто смотрит; он упивается им. Глаза Ильи неотрывно следят за каплей, скользящей по груди Шейна, по кубикам пресса, чтобы исчезнуть в темноте. Этот взгляд — как осязаемая ласка, тяжелая и обжигающая, заставляющая запах Шейна выдать внезапный, неконтролируемый всплеск паники. — Держи. — Илья протягивает белое полотенце. — Спасибо. — Шейн берет его. Их пальцы соприкасаются — крошечный статический разряд прошивает руку, оседая тяжелым жаром в паху. Он игнорирует это, плотно оборачивая полотенце вокруг талии, и вздрагивает, когда струя от кондиционера из открытой двери касается влажной кожи. — Она снова спрашивала про малыша, — тихо рокочет Илья. Шейн напрягается, вцепившись в махровую ткань как в щит. — Ну конечно. — В этот раз она озвучила конкретные требования, — продолжает Илья во влажном воздухе. — Ей нужен брат. Уже выбрала имя. Немо. Из мультика. — Она это перерастет, — огрызается Шейн, поворачиваясь к стеклянным дверям. Сердце колотится слишком быстро. — В прошлом году она хотела пони. Дети всегда чего-то хотят. — Это другое. — Илья идет следом, нависая стеной жара прямо за спиной Шейна. — Ей одиноко. — У нее есть школьные друзья. — У нее нет стаи, — жестко поправляет Илья. — Она единственный ребенок. Мы — весь ее мир. А мы... разделены. Шейн останавливается посреди гостиной. Искусственный холод покрывает руки мурашками, но кровь в венах кипит. Он медленно оборачивается. — И что ты предлагаешь? Купить ей щенка? Еще одного? — Нет. Я думаю, мы должны дать ей то, чего она хочет. — Ребенка? — Да. — И с кем же? — Вопрос вырывается из горла Шейна, рваный и едкий. — Сам вызовешься? Поедешь в Оттаву, найдешь какую-нибудь милую, покладистую омегу, чтобы она тебе его выносила? Может, та девица Энн из спортзала всё еще свободна? Илья хмурится. — Не приплетай ее сюда. — Он медленно надвигается, вытесняя Шейна из его же пространства. — Почему нет? — напирает Шейн. Ревность в его груди взрывается уродливым, разъедающим спазмом, отравляя его собственный запах. Проклятье. — Ты сам это сказал. Ты свободен. Можешь делать что хочешь. Ты же Илья Розанов. У тебя, наверное, под дверью стоит целая очередь омег, отчаянно желающих залететь от великого русского суперстара. — Так вот что ты обо мне думаешь? — Я думаю, что у тебя не будет ни малейших проблем с тем, чтобы кого-то найти, — выплевывает Шейн, отступая назад, хотя отступать некуда — он уже упирается в диван. — Вперед. Покрой кого-нибудь. Подари Айри братика. Только не жди, что я стану устраивать тебе вечеринку в честь малыша. Я слишком занят. Он отворачивается, чтобы уйти; потребность сбежать становится физически невыносимой. Ему нужно запереться в своей комнате, уткнуться лицом в подушку и орать, пока эта обжигающая, собственническая ярость не выгорит дотла. — Мне не нужен никто другой. Эти слова звучат тихо, убивая своей непреклонностью. Шейн замирает. Его пальцы до побеления впиваются в спинку дивана. — Мне не нужна случайная омега, — продолжает Илья. Его голос теперь звучит прямо над ухом Шейна, обдавая влажную кожу шеи горячим дыханием. — Тогда чего ты хочешь? — шепчет Шейн, чувствуя, как его решимость рассыпается в прах. — Я хочу тебя, Холландер. Шейн резко оборачивается. Илья стоит вплотную, нависая над ним; его глаза расширены от голода, который грозит поглотить Шейна целиком. — Ты... — голос подводит его. — Скажи, что ты этого не хочешь, — бросает вызов Илья, опуская потемневший взгляд на губы Шейна. — А если я скажу «нет», — дразнит Шейн дрожащим голосом, — пойдешь искать замену? Илья протягивает руку. Его крупные пальцы цепляются за край полотенца на талии Шейна. Резкий, требовательный рывок. Узел распускается. — Думаешь, я захочу вязаться с кем-то чужим, когда ты стоишь прямо здесь? И пахнешь вот так? — Ты сказал, что хочешь ребенка, — выдыхает Шейн; у него перехватывает дыхание, когда прохладный воздух касается голого живота. — Я хочу нашего ребенка. — Илья дергает снова, и полотенце падает, оседая белой грудой у ног Шейна. Шейн стоит, дрожа, чувствуя себя абсолютно беззащитным. Взгляд Ильи ползет ниже. Он жадно изучает плоскую равнину живота Шейна, задерживаясь на бледных, серебристых растяжках на бедрах — карте того места, где он вынашивал Айри. Его глаза горят, опускаясь еще ниже и отмечая то, как Шейн уже болезненно отвердел под мокрой тканью плавок. Собственное тело продало его с потрохами. — Видишь? — хрипит Илья. — Твое тело помнит, кто заделал ему щенка. — Пошел ты, Розанов, — выдыхает Шейн, но его бедра уже подаются вперед, инстинктивно ища тепла. Предательство собственной плоти, которое Илья ловит темной, довольной ухмылкой. — Ты очень стараешься, — мурлычет Илья. Он прижимается ближе, и его тяжелое бедро вклинивается между ног Шейна, создавая трение, от которого дыхание Холландера сбивается. — Но твой запах говорит правду. Ты пахнешь сладко. Так, будто ждал меня. Шейн пытается отступить, но путь преграждает диван. Он в ловушке, загнанный в угол единственным Альфой, который точно знает, как разобрать его на части. — Я ничего не ждал, — огрызается он, хотя в этом укусе совсем нет яда. — Это просто... адреналин. После плавания. — Лжец. — Рука Ильи скользит с талии Шейна на низ живота; его широкая, обжигающая ладонь ложится на прохладную, влажную кожу. Он с нажимом поглаживает то плоское место, где когда-то росла их дочь. — Ты пуст. Вот почему ты так бесишься. Твое нутро воет от желания, чтобы его снова наполнили. — Прекрати, — стонет Шейн; его руки взмывают вверх, чтобы оттолкнуть Илью в грудь, но вместо этого пальцы лишь впиваются в обнаженные мышцы. Этот контакт обжигает. Илья наклоняется, задевая губами раковину уха Шейна. — Помнишь, каково это? Принимать узел? Чувствовать, как я вливаю в тебя свое семя, пока ты не наполнишься до краев так, что даже не сможешь пошевелиться? Шейн содрогается; лихорадочный румянец ползет от шеи к линии роста волос. Колени становятся ватными. — Илья... — Ты этого хочешь, — неумолимо шепчет Илья. Он прикусывает чувствительную жилку на шее Шейна, пуская электрический разряд прямо ему в пах. — Хочешь, чтобы я вжал тебя в кровать и крыл, пока ты не отяжелеешь от моего щенка. Хочешь ходить по этому дому вразвалку, круглый и спелый, пропитанный моим запахом. Пахнущий моей парой. — Я не твоя пара, — слабо протестует Шейн, откидывая голову назад и подставляя горло под губы Ильи. — Тогда почему ты течешь ради меня? — бросает вызов Илья. Его рука скользит ниже, большой палец задевает резинку плавок Шейна. — Почему твое колечко так пульсирует, умоляя о моем узле? Грубые, первобытные слова вдребезги разбивают последнюю защиту Шейна. Из его горла вырывается скулеж — нуждающийся, отчаянный звук, который принадлежит омеге в течке, а не собранному и холодному Альфе Шейну Холландеру. — Пожалуйста, — шепчет Шейн, хотя сам не знает, умоляет ли он Илью остановиться, или умоляет не останавливаться никогда. — Хороший мальчик, — рычит Илья. Он захватывает рот Шейна в обжигающем, собственническом поцелуе, сминая его волю. Илья пожирает его, его язык врывается в рот Шейна с той же хищной наглостью, какую он демонстрирует на льду, забирая всё, что ему хочется. Шейн плавится в его руках; его ладони смыкаются на шее Ильи в замок, а тело льнет к твердым рельефам Альфы. Они спотыкаются и падают на диван, сплетаясь конечностями. Илья тяжело наваливается сверху — сокрушительный вес, которого Шейн сейчас жаждет больше, чем кислорода. Трение их тел сводит с ума; мокрые плавки не могут скрыть болезненной твердости между ними. — Мой, — хрипит Илья в припухшие губы Шейна. Его рука скользит вниз, сжимая ягодицы Шейна, грубо сминая мягкую плоть. — Ты создан, чтобы я тебя крыл. Скажи это. Шейн закусывает губу так сильно, что чувствует привкус крови, отказываясь доставить Илье удовольствие услышать эти слова. Но его тело — предатель; бедра дергаются вверх, отчаянно втираясь в тяжелый бугор члена Ильи сквозь влажные слои одежды. Это слепое, ищущее трения движение отвечает за него. — Упрямец, — мурлычет Илья. Он снова обрушивается ртом на губы Шейна, проглатывая его стон. Руки Шейна лихорадочно ищут опору, скользя по мокрым, гладким плечам Ильи, пальцы впиваются в литые мышцы. Они борются за доминирование, сталкиваясь зубами, смешивая дыхание в рваных выдохах. Шейн пытается перевернуться, вернуть себе хоть какое-то подобие контроля, но Илья — как неподвижная скала. Шейн тонет. Он твердый как камень, истекает смазкой, и всё его тело гудит от мучительной, электрической потребности быть взятым, быть наполненным до краев, лишь бы эта пустота внутри перестала болеть. Он скулит Илье в рот; его ноги инстинктивно обвиваются вокруг талии Ильи, пытаясь притянуть его ближе, пытаясь прорваться сквозь эту невыносимую преграду из ткани. А затем, так же внезапно, как обрывается буря, тяжесть исчезает. Шейн судорожно вдыхает, его глаза распахиваются, а тело по инерции выгибается навстречу прохладному пустому воздуху — туда, где только что был жар Ильи. Илья стоит над ним; его грудь тяжело вздымается, волосы в тусклом свете образуют растрепанный нимб. Но он не тянется к резинке своих шорт. Он не стягивает мокрые плавки с дрожащего тела Шейна. Он делает шаг назад, с гримасой поправляя спортивки и скрывая доказательство собственного возбуждения. — Подумай об этом, Холландер, — тяжело роняет Илья. Он смотрит на Шейна — распластанного, дрожащего и откровенно изнывающего от желания — темным, пронзительным взглядом. — Предложение в силе. Шейн пялится на него; туман похоти разлетается на осколки, сменяясь шоком. Эрекция болезненно пульсирует, прижимаясь к животу — жестокое напоминание о том, чего он не получит. — Ты... — Шейн поспешно садится. — Ты останавливаешься? — Я даю тебе личное пространство, — просто отвечает Илья. — Чтобы ты принял решение. — Ах ты садистский ублюдок! — орет Шейн; жгучее унижение сейчас выжигает похоть напрочь. Он хватает декоративную подушку и швыряет ее в Илью, но мажет; она безобидно отскакивает от подлокотника. — Доводишь меня до такого состояния — заведенного, текущего, — и просто уходишь? Кто так делает?! Илья разворачивается и идет к коридору, ведущему в гостевые спальни. — Пошел ты, Розанов! А ну вернись! — вопит Шейн. — Я тебя прикончу! — Прими холодный душ, Холландер, — бросает Илья через плечо. — И думай о нашем ребенке, пока будешь трогать себя. Шейн хватает еще одну подушку и со всей силы швыряет ее в удаляющуюся фигуру. Она с мягким стуком ударяется о дверной косяк. — Ненавижу тебя! — кричит Шейн в пустой коридор, прежде чем зашагать в свою комнату. Он с силой захлопывает дверь. Сердце колотится так сильно, что отдает болью в ребрах. Он прислоняется спиной к двери, и ноги подкашиваются. — Блядь. Он цепляет большими пальцами резинку плавок и стягивает их вниз. На него всей тяжестью обрушивается физиология происходящего. Смазка. Она покрывает внутреннюю сторону бедер густыми, маслянистыми потеками. Медленными ручейками сбегает вниз, поблескивая в тусклом свете. Его тело вырабатывает ее быстрее, чем он способен контролировать, в таких объемах, каких не было все эти годы. Он отшвыривает плавки ногой в другой конец комнаты. Боже, он просто течет. Шейн опускает руку. Пальцы касаются внутренней стороны бедра и становятся влажными, липкими. Он смотрит на свою ладонь — когда он раздвигает пальцы, между ними тянутся вязкие нити смазки. Это унизительно. И это дурманит. Его член твердый. Болезненно твердый. Он торчит, налитый кровью и влажный, дергаясь в лихорадочном ритме пульса. Предсеменная жидкость выступает на головке, скатываясь по стволу и смешиваясь с той грязью, что уже покрывает его бедра. Тело готовит себя. Раскрывается. Ждет. У него предгонное состояние. Нет. Всё гораздо хуже. Его сорвало. Илья нажал на триггер и запустил этот процесс. Шейн отрывается от пола и, спотыкаясь, бредет к прикроватной тумбочке. Рывком выдвигает ящик. Баночка с мелатонином. Чеки. Старые монеты. Его пальцы слепо шарят внутри, пока не натыкаются на прохладный силикон. Вот оно. Он хватает дилдо и смазку рядом с ним, затем падает на колени на плюшевый ковер. Он уже тяжело дышит; этот хриплый звук резко разносится по пустой комнате. Когда он вводит внутрь один палец, тот проскальзывает до самой костяшки без малейшего сопротивления — тело жадно поглощает его. Смазка хлюпает и выплескивается наружу, обволакивая руку и капая на ковер. — О боже... Тело уже всё решило за него, и разуму Шейна оставалось лишь покорно тащиться следом в этой унизительной поездке. Он направляет игрушку. Тупая силиконовая головка давит на вход, и его колечко вздрагивает, сжимаясь в предвкушении. Он представляет руки Ильи вместо игрушки. Представляет, как Илья впечатывает его в кафель раздевалки, воздух густой от влажности, а его глаза потемнели от того же первобытного голода, что сейчас сжигает Шейна. Как Илья прокусывает ему плечо, метит его, связывает узлом. Шейн резко вталкивает игрушку внутрь. — Ах... блядь! Бедра дрожат, предательски раздвигаясь шире, инстинктивно подстраиваясь под это вторжение. Он запрокидывает голову, из горла вырывается рваный стон. Пальцы крепко сжимают расширенное основание, и он начинает трахать сам себя в неистовом, безжалостном ритме. Игрушка трется о чувствительные внутренние стенки при каждом движении назад, а затем резко бьет обратно, попадая прямо в ту самую сладкую, губительную точку глубоко внутри, от которой перед глазами всё белеет. Смазка покрывает силикон, теплыми ручейками стекает по запястью и скапливается под ним, безнадежно портя дорогой ковер. Он вслушивается в этот звук — хлюпающий, бесстыдный звук того, как его тело получает именно то, чего так жаждет, — и его член дергается, твердый как никогда, роняя вязкие капли на живот. Он крепко зажмуривается и вдруг понимает, что больше не один. Он видит Илью. Видит эти темные, полные высокомерия глаза, которые прожигают его насквозь, обнажая до самой души. Илья смотрит прямо сквозь все его защиты, сквозь всю его капитанскую спесь, видя того изголодавшегося, отчаянного Альфу, которого Шейн так старательно в себе давил. Скажи, что ты этого не хочешь. — Хочу, — скулит Шейн, ускоряя темп. — Хочу, хочу, хочу... Внезапно в памяти вспыхивает та девица из качалки. Ее ухоженная рука на предплечье Ильи, пальцы, скользящие по татуировке. По имени Айри. То, как Илья ей улыбался — мягко и многообещающе. Ярость вспыхивает в груди Шейна ослепительно-белым пламенем, отчетливая и пугающая; она смешивается с похотью так, что их уже не разделить. Она его не получит. Она не смеет к нему прикасаться. Она не будет вынашивать его щенка, не примет его узел, не будет стоять рядом с ним на школьных концертах Айри, притворяясь, что это ее законное место. Он мой! Шейн первым принял его узел. Первым выносил его ребенка. Он знает тело Ильи лучше, чем кто-либо другой. Угол наклона меняется, и теперь игрушка бьет прямо по простате при каждом толчке — безжалостная атака, от которой он задыхается, роняя нити слюны с губ. — Свяжи меня, — выдыхает Шейн. Слюна скапливается во рту, стекая по подбородку. Его рука на игрушке скользит от лубриканта, собственных соков и отчаяния. — Блядь... свяжи меня узлом. Наполни меня до краев. Покрой меня. Вторая рука обхватывает член. Теперь из него безостановочно сочится смазка — непрерывный поток, делающий скольжение безупречно легким и непристойным. Он дрочит в такт толчкам, плотно сжимая пальцы при движении вверх. Я хочу тебя, Холландер. Слова отдаются эхом в черепе, звучат голосом Ильи. Шейн видит это. Видит себя, потяжелевшего и округлившегося от ребенка Ильи. Он представляет, как выпуклость живота плотно натягивает джерси, представляет то унижение, с которым он будет вразвалку ковылять по раздевалке под пристальными взглядами товарищей по команде. И все будут знать. Все увидят, что именно Илья с ним сделал. Только гляньте на Золотого Мальчика. Розанов снова заделал ему щенка. На нем будет метка. Бесповоротное присвоение. Семя Ильи глубоко внутри, ребенок Ильи, растущий в нем, запах Ильи, въевшийся в его кожу как клеймо. Никто больше никогда не усомнится в том, кому принадлежит Шейн. — Илья... — Голос срывается, разбиваясь вдребезги на этом имени. — Илья... Всё его тело сводит судорогой; каждая мышца каменеет в ослепительном пике. Член пульсирует в кулаке, изливаясь на пальцы, пачкая живот, пропитывая ковер под ним. Горячие струи спермы выстреливают одна за другой, казалось бы, бесконечно, оргазм длится и длится, пока его сфинктер дико спазмирует вокруг игрушки, ритмично сжимаясь и выдаивая узел, которого там нет. Шейн бессильно оседает вперед, упираясь лбом во влажный ковер. Дрожащей рукой он тянется назад и вытаскивает игрушку. Она скользкая от лубриканта и его собственных выделений, покрывающих силикон до последнего дюйма. Когда она наконец с громким влажным чмоканьем выходит наружу, его колечко трепещет, сжимаясь в пустоте, и за этим следует свежая порция смазки. Он всё еще раскрыт. Всё еще течет. Шейн отшвыривает игрушку в сторону и перекатывается на спину; его грудь тяжело вздымается, пока он расфокусированно пялится в потолок. Туман отчаянной нужды рассеялся, оставив после себя холодную, кристально четкую логику. Он не станет ждать, пока Илья подыщет другой вариант. Он скажет ему завтра. Как только сможет посмотреть ему в глаза и не развалиться на куски. Он скажет Илье, что согласен. Только он. Если Илья заделает ребенка какой-нибудь «милой» Омеге, Айри придется делить своего Папу с идеальной, как с картинки, семьей, которой не нужно прятаться по теням. Шейн не позволит дочери испытать эту боль. Пусть он и не сможет заставить Илью снова его полюбить. Эти мосты сгорели пять лет назад. Может быть, они уже никогда не найдут дорогу к тому, кем были когда-то, — но это неважно. Если Илья останется с ним сейчас, они оба могут быть прокляты.