Любовь во тьме

Оттава, Онтарио 20 декабря 2020 года Илья уставился на деревянную столешницу в коттедже Холландеров. Красное дерево. Или, может быть, орех. В породах дерева он не разбирался. Он разбирался в хоккее и еще в том, что прямо сейчас собирался пустить всю свою жизнь под откос. Нога Шейна под столом отбивала пулеметную дробь, отчего вода в стакане перед ним шла мелкой рябью. Илья положил руку ему на бедро. — Итак, — произнес Дэвид, щелкнув ручкой. Он переводил взгляд с одного на другого с привычной смесью усталого терпения и профессиональной бдительности, которую приберегал специально для подобных «ситуаций». — Вы просили об этой встрече. Срочно. И лично. Что происходит, Шейн? Юна сидела совершенно неподвижно, держа наготове планшет. — Тут... — начал Шейн. Его голос дрогнул. Замечательно. — Тут... кое-что по здоровью. — По здоровью, — ровным тоном повторила Юна. — Травма? Повредился на тренировке? — Нет. Да. Вроде того. — Шейн рискнул взглянуть на Илью. Илья откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая вселенскую скуку, хотя внутренне был готов драться с каждым в этой комнате, если придется. — Просто скажи им, solnyshko, — низким, рокочущим голосом произнес он. — Или это сделаю я. Шейн снова повернулся к Дэвиду. Он сделал глубокий вдох. — Я беременный. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Дэвид перестал щелкать ручкой. Юна медленно, один раз моргнула. — Беременный, — тупо повторил Дэвид. — Да. — Моим ребенком, — любезно добавил Илья, проигнорировав свирепый взгляд, который бросил на него Шейн. Дэвид снял очки и потер переносицу. — Ладно. Ладно. — Он уже перестраивался. Илья буквально слышал, как в голове агента со скрежетом вращаются шестеренки, переключаясь из режима «Паника» в режим «Минимизация ущерба». — Какой срок? — Восемь недель, — ответил Шейн. — Но вы же... — Дэвид никак не мог связать слова воедино. — Вы же оба... вы альфы. — Да, — подтвердил Илья. — Очень меткое наблюдение. — Илья, — сквозь зубы процедил Шейн. — Что? Я говорю правду. Взгляд Юны метнулся к Илье. — Как? — Это называется атавистическая реверсия, — ответил вместо него Шейн. — Это... генетическая особенность. Очень редкая. Вроде как почти ни у кого не встречается. Но у меня она есть. И когда два человека, которые... совместимы... когда они... — Когда мы трахаемся, — подсказал Илья, потому что всё это затянулось сверх меры. Шейн издал какой-то сдавленный звук. — Когда мы спим вместе. Это может спровоцировать... изменения. Биологические изменения. — Изменения, — повторил Дэвид с растерянным видом. — Я могу забеременеть, — прямо сказал Шейн. — Вот в чем изменение. Юна встала. Она подошла к окну и уставилась на падающий снег. Илья следил за линией ее плеч, пытаясь прочесть реакцию. Она злится? Разочарована? Готова вышвырнуть его за дверь и запретить на пушечный выстрел приближаться к ее сыну? Она обернулась. — Вы были у врача? — Да. В Монреале. У специалиста. Она... она знает об этом состоянии. — И с ребенком всё в порядке? — Да. Пока что. Всё... в пределах нормы. — В пределах нормы, — повторила Юна. Она едва заметно улыбнулась. — Что ж. Уже неплохо. Дэвид всё еще сидел на диване с таким видом, будто его сбил грузовик. — Я не... я не понимаю. Ты беременный. Шейн. Ты беременный. — Да, пап. Я заметил. — Ребенком Ильи. — Да. — Иисусе Христе. — Дэвид, — одернула его Юна, слегка покачав головой. — Я не... я просто... — Дэвид обеими руками зарылся в седеющие волосы. — Как это вообще произошло? Когда это произошло? — Мы не знали, — с сожалением произнес Шейн. — Об этой особенности. Мы не знали, что такое возможно. — Вы не предохранялись? — спросила Юна. В ее голосе зазвучала угроза. Лицо Шейна залилось густой краской. — Разве что пару раз. Илья прочистил горло. — Это моя вина. Я должен был быть осторожнее. — Это не твоя вина, — поспешно возразил Шейн. — Это мы оба. Мы оба не знали. Юна скрестила руки на груди. — И теперь ты на восьмой неделе беременности. В самый разгар сезона. Будучи профессиональным хоккеистом. — Я возьму отпуск, — сказал Шейн. — Я не буду играть. Я сказал команде, что дело в бедре. Хроническая травма. Нужна операция и реабилитация. — Операция на бедре, — медленно проговорил Дэвид. — Звучит правдоподобно, — настаивал Шейн. — У меня и раньше были проблемы с бедром. Все об этом знают. — А после? — спросила Юна. В ее глазах читался холодный расчет. — После того, как родится ребенок. Какой у тебя план, Шейн? Илья открыл рот. Слова уже вертелись на кончике языка. Мы скажем правду. Мы скажем им, что он наш. Мы скажем им, что мы семья. Он хотел перестать прятаться. Он так устал от теней, устал от лжи, устал любить Шейна тайком. Этот ребенок — чудо, а не повод для стыда. Вот оно. Тот самый момент, которого Илья страшился больше всего. Он смотрел на лицо Шейна, видел, как тот набирает в грудь воздуха и задерживает дыхание. — Я обратился к суррогатной матери, — сказал Шейн. Илья захлопнул рот. В камине трещали дрова. Илья почувствовал, как в груди оседает что-то ледяное. Холоднее, чем монреальская зима за окном. — Я скажу, что всегда хотел детей, — продолжал Шейн. Он тараторил, как всегда, когда пытался найти выход, чтобы не скатиться в паническую атаку. — И решил сделать это сам. Сейчас это не такая уж редкость. Многие так поступают. Дэвид подался вперед в своем кресле. — А мать? Донор яйцеклетки? — Анонимная, — быстро ответил Шейн. — Закрытый контракт. Никаких контактов. Илья больше не мог молчать. — Шейн. Шейн не смотрел на него. — Это единственный выход, Илья. — Шейн, — повторил Илья, на этот раз громче. — Мы это обсуждали. — Мы обсуждали, как скрыть беременность, — огрызнулся Шейн, вскинув взгляд. В его глазах мольба смешалась с вызовом. — Это единственный способ объяснить появление ребенка, не объясняя... всего остального. — Под всем остальным ты подразумеваешь нас, — констатировал Илья. — Под всем остальным я подразумеваю свою физиологию, — прошипел Шейн. — Тот факт, что я альфа, который залетел. Ты хоть представляешь, что они с нами сделают, Илья? Лига? Пресса? Они разорвут нас на куски. Я стану цирковым уродцем. Посмешищем. — Ты не уродец! — Уродец! И я творю то, что может поставить крест на моей карьере! — Шейн вскочил на ноги; его слегка покачивало. — Я не могу быть лицом альфа-беременности, Илья. Я просто хочу играть в хоккей. Я просто хочу быть нормальным. — Значит, ты солжешь, — подытожил Илья. — Ты солжешь о нашем ребенке. — Я защищаю нашего ребенка! — выкрикнул Шейн. — И нас самих! Если люди узнают... если они узнают, что это я его выносил... они поймут, что мы истинные. Они всё поймут. — И разве это так ужасно? — спросил Илья. — Да, — ответил Шейн. — Было бы. Илья почувствовал глухой удар, от которого перехватило дыхание. Точно такое же ощущение бывало, когда на льду прилетало клюшкой в незащищенный стык между щитками. — Ладно, — произнес Дэвид. Он резко встал, хлопнув себя руками по бедрам. — Ладно. Думаю... думаю, нам всем нужно перевести дух. — Он подошел к Юне и взял ее за руку. — Юна, пойдем пройдемся. Принесем дров для камина. Юна нахмурилась, глядя в окно. — Дэвид, там снег идет. — Я люблю снег, — твердо сказал Дэвид. — Пойдем. Он практически потащил ее к двери. Короткая суета, шорох пальто, стук ботинок — и тяжелый щелчок защелки. Шейн еще глубже сполз в кресло. Он закрыл лицо руками, сгорбив плечи, словно пытаясь сжаться. Пытаясь исчезнуть. — Прости, — произнес он; голос глухо доносился сквозь ладони. — Прости меня, Илья. Илья смотрел на мужчину, которого любил больше жизни, больше, чем дышать. — Как долго? — спросил он. — Пока ты не завершишь карьеру? Пока ребенок не вырастет? Когда мы перестанем лгать, Шейн? Шейн отнял руки от лица. На его глазах выступили слезы, оставляя на щеках мокрые, неровные дорожки. — Я не знаю, — ответил он. — Но пожалуйста... пожалуйста, просто пройди этот путь со мной. Позволь мне сохранить хотя бы это. — Он протянул руку в пустоту между ними. — Позволь мне защитить мою карьеру. Я отдам тебе всё остальное. Обещаю. Но я не могу... я не могу потерять хоккей. Илья вздохнул. Тяжелый, полный смирения звук. Этот выдох унес с собой остатки гнева, оставив лишь глухую, ноющую боль. Он ненавидел лгать. Но видеть Шейна таким сломленным он ненавидел еще больше. Он сократил расстояние между ними и притянул Шейна в объятия. — Ладно, — сдался Илья. — Ладно. Сделаем по-твоему. — Спасибо. Спасибо. — Шейн издал сдавленный всхлип облегчения. Его голос звучал так разбито и так благодарно, что Илья почти возненавидел себя за то, что заставил его умолять. За окном продолжал падать снег, погребая мир под слоем белизны, пряча всё под одеялом безмолвия. Прямо как они.

***

Голден Оук, Орландо 9 июля 2026 года Ильи и Айри не было уже двадцать минут. Они ушли за мороженым — миссия, к которой Айри отнеслась со всей серьезностью тактической спецоперации. Шейн остался дома. Он заявил, что у него назначен звонок с финансовым консультантом, что, конечно же, было ложью. Ему просто нужна была минутка, чтобы подышать воздухом, не пропитанным запахом «альфы-который-хочет-сделать-мне-ребенка», забивающим его поры. По идее, Шейну следовало бы расслабиться. Ему стоило бы насладиться редким моментом одиночества: почитать книгу, сделать растяжку или просто позалипать в стену, пока пятилетняя дочь не донимает его вопросами о том, почему облака не падают на землю. Вместо этого он вытащил из кармана телефон и открыл список контактов. Ему нужен был голос, который не принадлежал бы ни Илье (слишком запутано), ни его агенту (слишком напряжно). Поэтому он нажал на имя Роуз. Она ответила после второго гудка. Видеосвязь установилась, но экран представлял собой сплошное размытое пятно движения и резкого света. — Погодь, погодь, пытаюсь найти свет, чтобы не выглядеть гоблином, — раздался ее металлический, запыхавшийся голос. Камера дико заметалась, выхватив кусок потолка трейлера, вешалку с историческими костюмами, и, наконец, лицо Роуз. На ней был корсет, который выглядел как орудие пыток, и парик, возвышающийся на голове сложной конструкцией из напудренных буклей. — Во-о-от так-то лучше, — сказала она, просияв. — Приветик, дорогуша! Ты выглядишь... напряженным. Чего ты такой напряженный во Флориде? Разве это не противозаконно? — Я расслабляюсь. У меня отпуск. — Ага, конечно. У тебя на лице написано: «я сейчас выйду на вбрасывание в овертайме». Что случилось? Мышонок сбежал? Илья сожрал все твои протеиновые батончики? — Нет, — ответил Шейн, потирая заднюю сторону шеи. — Они ушли за мороженым. Я один. Брови Роуз поползли вверх. — Один? В этом гигантском домище? Шейн Холландер, неужто ты звонишь мне ради секса по телефону? Потому что я, конечно, польщена, но этот корсет буквально прирос к моим ребрам. Шейн почувствовал, как к лицу приливает кровь. — Заткнись. Мне нужно... мне нужно сказать кое-что вслух, чтобы понять, звучит ли это так же безумно, как ощущается. Шутливый тон мгновенно улетучился, сменившись той сосредоточенной, глубокой эмпатией, которая делала ее такой хорошей актрисой. Роуз прислонила телефон к чему-то на столе. — Окей. Я слушаю. Давай, выкладывай. Шейн глубоко вздохнул. Он посмотрел на надувного фламинго, покачивающегося в бассейне. — Айри хочет братика или сестренку, — сказал он. — Окей, — кивнула она. — Это нормально. Дети всегда хотят сиблингов, пока те реально не появляются и не выясняется, что с ними нужно делиться игрушками. Тогда они требуют вернуть их обратно в роддом. — Она не отступает, Роуз. Она даже имя уже придумала. Немо. — Немо? — фыркнула Роуз. — Миленько. Но, Шейн, просто скажи ей «нет». Ты родитель. Ты здесь капитан. Пользуйся родительским авторитетом. — Я уже сказал ей «нет», — ответил Шейн мученическим тоном. — Но... Илья тоже хочет. На линии повисла тишина. Роуз взяла кисточку для макияжа и задумчиво покрутила ее в пальцах. — И? — мягко подтолкнула она. — А чего хочет Шейн? — Я не знаю, — сказал Шейн. И тут же поправился, потому что лгать Роуз было бессмысленно: — Нет, знаю. Я этого хочу. Она там одна. Я ненавижу мысль о том, что когда нас не станет, у нее не будет никого, кто бы понимал, каково это — расти с нами. И... — Он сглотнул ком в горле. — И мне нравилось быть беременным. Утренний токсикоз был просто гребаным кошмаром, и страх... страх давил. Но мне нравилось. Мне нравилось это чувство... словно я делаю что-то важное, что-то, что принадлежит только мне. — Ну так сделай это, — сказала Роуз. Она произнесла это так легко, будто он решал, заказать ли ему пиццу. — Это не так просто! — огрызнулся Шейн; его разочарование вырвалось наружу. — Мы с Ильей даже не вместе. У нас тут... какая-то невнятная каша из совместного воспитания и статуса бывших. Если я сделаю это... если я позволю ему... если у нас будет еще один ребенок, я привяжу себя к нему навсегда. Еще сильнее, чем сейчас. — Срочные новости, дорогуша, — сухо заметила Роуз. — У тебя с ним уже есть общий ребенок. Прямо сейчас ты отдыхаешь с ним в закрытом поселке для богачей, которые фанатеют от мышей. Ты уже привязан к нему навсегда. — Это другое, — стоял на своем Шейн. — Ребенок... это интимно. Это требует... — он неопределенно махнул рукой, чувствуя, как горит лицо. — Секса? — подсказала Роуз. — Это требует секса. Ну, если только вы не решили зачать ребенка из пробирки, что, откровенно говоря, кажется преступным расточительством генофонда Ильи. Шейн со стоном закрыл лицо рукой. — И нахрена я вообще с тобой разговариваю? — Потому что я единственная, кто говорит тебе правду, — ответила Роуз. — Слушай. Вы с ним спите? Шейн посмотрел на нее сквозь пальцы. — Нет. Ну. Вроде того. Не совсем. Это полный пиздец. — О боже мой, — рассмеялась Роуз, запрокинув голову. — Ты ведешь себя как типичная лесбиянка. «Всё так сложно». Шейн, ты либо трахаешься с ним, либо нет. — Мы не спим, — ответил Шейн, вспоминая тренажерный зал. Вспоминая влагу на своих бедрах прошлой ночью. — Но... это напряжение. Оно невыносимо, Роуз. Воздух между нами такой густой, хоть ножом режь. И он знает. Он смотрит на меня так, будто просто ждет, когда я сдамся. Он знает, что я хочу еще одного ребенка, и использует это как оружие. Он пытается... я не знаю. Поставить мне шах и мат. — И это работает? Шейн опустил руку. Он посмотрел на Роуз, чувствуя, как розовеют кончики ушей. — Прошлой ночью я чуть не позволил ему сцепиться со мной прямо на диване. Глаза Роуз округлились. Она придвинулась ближе к экрану. — На диване? В смысле, на том белом угловом диване, на котором ты сейчас сидишь? Шейн, это негигиенично. И чертовски горячо. — Это катастрофа! — воскликнул Шейн. — Если я снова забеременею, весь этот цирк начнется по новой. Прятки. Ложь. Мешковатые свитеры. Вранье про «операцию на бедре». Я едва пережил это чувство вины в прошлый раз. Смогу ли я пройти через это снова? Смогу ли я смотреть в глаза ребятам из команды и лгать им еще один год? Роуз вздохнула. Она поправила локон на парике, и ее лицо смягчилось. — Помнишь, что я сказала тебе? В Лос-Анджелесе? — Жить так, как я хочу, — устало процитировал Шейн. — Любить того, кого я хочу. — Именно. А тогда ты был до смерти напуган. Ты думал, что мир рухнет, если вы хотя бы подержитесь за руки на публике. А теперь посмотри на себя. Ты по-прежнему играешь. Ты по-прежнему выигрываешь. У тебя есть потрясающая маленькая дочка. — Она сделала паузу. — Прятаться тяжело? — Выматывает, — признался Шейн. — Оно того стоит? Шейн подумал об Айри. Вспомнил ее заспанное личико сегодня утром, то, с какой властностью маленькой королевы она требовала блинчиков. — Да, — тихо ответил он. — Вот тебе и ответ, — решительно сказала Роуз. — Перестань думать о прессе. Перестань думать о Лиге. Подумай о том, что будет через десять лет. За столом вас будет четверо или трое? Шейн ничего не мог с собой поделать. Помимо его воли перед глазами возникла картинка: хаос за обеденным столом. Айри, таскающая еду из тарелки младшего брата. Илья смеется. Шейн сидит рядом, раздраженный, но... счастливый. В окружении своей стаи. — Четверо, — произнес он. — Ну вот и всё, — энергично подытожила Роуз. — Значит, ты заводишь ребенка. И позволяешь Илье быть отцом. Потому что, честно, Шейн? Наблюдать за тем, как вы двое пытаетесь делать вид, что вы не родственные души, это всё равно что смотреть, как голодный пес делает вид, что ему не нужен упавший на пол кусок мяса. На это больно смотреть всем окружающим. — Ненавижу это слово, — пробормотал Шейн, отводя взгляд, хотя сердце предательски екнуло. — Мы не... кто бы это ни был. — Ага. А я натуральная блондинка, — невозмутимо парировала Роуз. Она бросила взгляд за кадр. — Меня зовут. Пойду притворяться депрессивной викторианской герцогиней. — Повеселись там. — Шейн? — окликнула его Роуз, и ее голос снова стал серьезным. — Да? — Жизнь слишком коротка, чтобы быть таким дисциплинированным. Она послала ему воздушный поцелуй, и экран погас. От входной двери донесся писк электронного замка. — Папочка! — раскатился по коридору звонкий голос дочери. — У нас мозги замерзли! Шейн вошел на кухню и тут же пожалел об этом. Ему следовало пойти в свою комнату. Запереть дверь и притвориться, что он изучает портфель высокорисковых облигаций. Ему следовало сделать буквально что угодно, только не заходить в ту самую комнату, где в данный момент находился Илья Розанов. Илья стоял у кухонного острова, помогая Айри забраться на высокий барный стул. И он выглядел по-идиотски. Именно это слово подсунул Шейну его мозг, отчаянно пытаясь выстроить линию обороны. Он выглядел по-идиотски хорошо. На нем была безупречно свежая желтая рубашка — оверсайз, которая выглядела намеренно небрежно и очень дорогой. Разумеется, верхние пуговицы были расстегнуты, открывая вид на грудь и ключицы, а рукава закатаны ровно настолько, чтобы продемонстрировать крепкие предплечья. Взгляд Шейна скользнул ниже. Темные, широкие джинсовые брюки с подворотами, из-под которых виднелись черные плетеные лоферы. Илья выглядел как горячий, богатый папаша — кем он, собственно, и являлся. — Папочка! — крикнула Айри, бросив попытки поудобнее устроиться на стуле, чтобы помахать ему ложкой. — Мы купили с мятной крошкой! И еще синее! Синее на вкус как облака! — Я вижу, — ответил Шейн, заставляя себя отвести взгляд от предплечий Ильи. — Пытался заставить ее сначала съесть овощи, — сказал Илья, не поднимая головы и отковыривая крышку с ведерка мороженого, цвет которого напоминал радиоактивные отходы. — Потерпел фиаско. Она упрямая. Это в тебя. — Она всеядна, как енот, и это от тебя, — парировал Шейн. Илья не посмотрел на него, но уголок его губ дрогнул. — Еноты очень живучие, Холландер. Они отлично процветают в городе. Наконец он справился с крышкой и передал ведерко Айри, которая тут же занырнула в него с таким рвением, будто раскапывала золотую жилу. — Папочка, иди сюда, — скомандовала Айри; ее рот уже окрасился в пугающий лазурный оттенок. — Я должна дать тебе шарик. Папа говорит, тебе нужно немного сладости, потому что ты кислый. — Я вообще-то сказал «соленый», — поправил Илья, откинувшись спиной на столешницу. — Но «кислый» тоже сойдет. — Я не хочу мороженого, — сказал Шейн, с подозрением косясь на химическую жижу. — Ты должен, — настояла Айри. Она уже выудила из контейнера угрожающе покачивающуюся горку синей массы. — Открой рот, папочка. Шейн вздохнул. Он подошел к острову, принимая свою судьбу. Наклонился, позволяя дочери запихнуть ему в рот ложку, полную сахара и искусственного ванильного ароматизатора. — Вкусно? — спросила она, глядя на него огромными, полными ожидания глазами. — Восхитительно, — солгал Шейн и сглотнул. — На вкус как синий цвет. — Видишь? — усмехнулся Илья. — У нее отличный вкус. Илья потянулся к ящику и достал ложку для себя. Он не стал брать креманку. Он просто прислонился к мраморному острову, скрестив лодыжки, зажал между предплечьями ведерко с мятным мороженым с шоколадной крошкой и вонзил в него ложку. Шейн не хотел бросать на него взгляды украдкой, но его взгляд притягивало к Илье, как магнитом. Илья отправил в рот первую порцию. Губы обхватили ложку, и он издал низкий, довольный стон. Шейн как завороженный смотрел, как дергается кадык Ильи при глотке. Наблюдал за тем, как его язык скользнул наружу, чтобы слизать случайную каплю тающего крема с нижней губы. Он помнил этот язык. Помнил его на своей шее. На груди. И ниже. Жар вспыхнул мгновенно, тяжелый и обжигающий, скрутившийся узлом внизу живота. Это было унизительно. Он стоял на собственной кухне, смотрел, как его бывший ест мороженое, и возбуждался — очевидно, по-идиотски, до одури. Илья зачерпнул еще немного. Он втянул мороженое с ложки с тихим чмокающим звуком. — Ты пялишься, — внезапно сказал он. Шейн вынырнул из транса. — Ничего я не пялюсь. — Пялишься, — стоял на своем Илья. Он опустил ложку; на губах играла ухмылка. — Ты смотришь на мое мороженое. Хочешь немного? Я могу поделиться. — Мне не нужно твое мороженое, полное микробов, — пробормотал Шейн. — И я не пялился. Я просто... задумался. — Задумался, глядя на мой рот, — уточнил Илья. — Задумался, глядя примерно в твою сторону, — начал защищаться Шейн, хотя прекрасно чувствовал, как горит его лицо. — Не льсти себе, Розанов. У тебя шоколад на губе. Это была ложь. Никакого шоколада там не было. Илья облизал губу, медленно и демонстративно. — Я наслаждаюсь десертом, — невинно отозвался Илья. Он зачерпнул еще порцию и на этот раз не сводил с Шейна глаз, пока отправлял ее в рот. — Это ты делаешь всё неловким, Шейн. Почему ты такой напряженный? У нас отпуск. Расслабься. Съешь немного мятного. — Ненавижу мятное с шоколадом, — буркнул Шейн. — На вкус как зубная паста. — На вкус как утонченность, — парировал Илья. — Но ладно. Мне больше достанется. — Папочка, почему у тебя лицо красное? — спросила Айри, оторвавшись от своей синей бойни. — Тебе жарко? — Да, — ответил Илья, прежде чем Шейн успел открыть рот. — Папа очень горячий. Шейн испепелил его взглядом. — Это из-за влажности, — сказал он дочери сдавленным голосом. — И из-за стресса. Твой Папа вызывает стресс. Это его суперспособность. — Я думала, его суперспособность — хоккей, — сказала Айри. — Это тоже, — кивнул Шейн. Ему нужно было срочно уйти с кухни, найти промышленную морозилку и просидеть там час. — Я пойду... проверю наш маршрут на завтра. — Сбегаешь, Холландер? — бросил ему вслед Илья, и его голос лучился весельем. — Разрабатываю стратегию, — поправил Шейн и вышел с кухни. Он очень надеялся, что мятное мороженое еще останется на потом. Ближе к вечеру в Уинтер Парке тень от деревьев дарила им спасительную прохладу. Свет пробивался сквозь листву мягкими, пятнистыми узорами, ложась на кирпичный тротуар и витрины бутиков, в которые у Шейна не было ни малейшего желания заходить. Айри шла между ними, одной ручкой крепко вцепившись в Шейна, а другой — в пальцы Ильи. Она раскачивала их руки утрированным, ритмичным движением, заставляя обоих мужчин подстраиваться под ее темп, который представлял собой нечто среднее между «неторопливой прогулкой» и «экспрессивным танцем». — Папочка, смотри! Собачка! — Вижу. — Она пушистая! — Очень пушистая. — Я хочу ее погладить! — Нет. — Папа, можно мне ее погладить? Илья посмотрел на нее с выражением человека, который заранее проиграл все переговоры, когда-либо затеянные с этим ребенком. — Может, мы сначала спросим хозяйку, myshonok? Шейн крепче сжал руку Айри, когда они проходили мимо обсуждаемой собаки — золотистого ретривера, чья хозяйка уткнулась в телефон и не обращала внимания ни на что вокруг. Меньше всего Шейну нужно было, чтобы у дочери появилась новая навязчивая идея. Просьба о младшем братике или сестренке была еще слишком свежа в памяти. Они продолжили путь на север вдоль Парк-Авеню. Оконные ящики утопали в цветах. Мимо неспешно прогуливались парочки с пакетами покупок. Прошла женщина с таксой в коляске, и Шейн принципиально избегал зрительного контакта, потому что совершенно не желал вступать в беседу о колясках для собак. Хостес в «Прато» провела их на крытую веранду, к столику возле больших застекленных дверей, отделяющих уличную зону от внутреннего зала ресторана. Шейн мельком заметил длинную барную стойку, проходящую через центр зала, теплые тона открытой кирпичной кладки и грубого дерева, а также открытую кухню в глубине. Там было мило. В такое место Шейн привел бы кого-нибудь, если бы хотел произвести впечатление. Он не пытался произвести впечатление на Илью. Илья опустился на стул напротив, вытянув длинные ноги под столом. Его волосы были зачесаны назад, всё еще слегка влажные от жары, и чуть вились на концах. Айри вскарабкалась на стул рядом с Ильей и тут же потянулась к бумажному меню, намереваясь сложить из него нечто, что, вероятно, задумывалось как кораблик, но больше смахивало на изувеченную лягушку. Подошла официантка — молодая девушка по имени Дженни с легкой улыбкой — принесла воду, детское меню и восковые мелки. Шейн заказал себе холодный чай, для Айри — коктейль «Ширли Темпл», а Илья попросил газированную воду с лимоном. Официантка удалилась, и Шейн раскрыл свое меню, используя его как щит. — Говорят, фрикадельки здесь что надо, — бросил он в пространство. — Ты заказывай фрикадельки, — ответил Илья. — А я попробую пасту. Мы поделимся. — Я не говорил, что хочу делиться. — Ты всегда хочешь. Ты притворяешься, что нет, а потом съедаешь половину моей порции. — Неправда. — Правда. Каждый раз. Вообще-то, он и впрямь всегда заканчивал тем, что съедал половину порции Ильи. Но это было раньше. — Папочка, можно мне ньокки? — спросила Айри, тыча фиолетовым мелком в детское меню. — Ладно. — И побольше сыра? — Да. — А можно мне еще Папину пасту? — Нет. — Почему? — Потому что у тебя есть своя еда. — Но я хочу всё попробовать. Принесли заказ, и Шейн вынужден был признать, что еда превосходна. Нежнейшие фрикадельки плавали в соусе из запеченных томатов, чья сладость отлично балансировала насыщенный вкус. Паста Ильи — домашняя кампанелле с черным перцем и пекорино — оказалась ровно такой вкусной, как Шейн и предполагал, судя по тому, как Илья издавал самодовольные смешки удовольствия во время еды. Шейн стащил порцию на вилку. Илья сделал вид, что ничего не заметил. «А ведь это почти мило», — подумал Шейн помимо своей воли. Они втроем сидят на залитой солнцем террасе, едят вкусную еду и просто существуют вместе у всех на виду, как любая другая нормальная семья. Ему следовало догадаться, что это не продлится долго. Шейн поднял глаза, делая глоток холодного чая, и краем глаза уловил движение. По тротуару на противоположной стороне вымощенной кирпичом улицы прямо к их столику направлялась женщина. На ней был плотный кожаный корсет без бретелек в сочетании с темными джинсами и черными шпильками. Это была Энн. «Поверни налево, — злобно подумал Шейн. — Зайди в магазин». Но Вселенная, как уже было доказано, его ненавидела. Ее глаза пробежались по террасе, и Шейн заметил тот самый миг, когда она увидела их столик. Лицо озарилось узнаванием, а у Шейна внутри всё скрутило. — Илья! А я-то думала, это вы! — со смехом воскликнула она, прижав руку к груди в жесте радостного удивления. — Только что вспоминала наш разговор в тренажерном зале. Ну, знаете, насчет маргариты. — Она подмигнула. Илья оторвался от пасты. Выражение его лица стало абсолютно нейтральным, что Шейн безошибочно расшифровал как «я веду себя вежливо, но предпочел бы сейчас оказаться буквально где угодно, только не здесь». Это послужило слабым утешением. — Энн, — кивнул Илья. — Здравствуйте. Пальцы Шейна крепче сжали вилку. — Не ожидала вас тут встретить, — сказала Энн, остановившись у самого края столика. Она перенесла вес на одну ногу, отставив бедро и позволяя пакетам из бутика «Sultre» на предплечье ритмично покачиваться. — Бывает, — сухо согласился Илья. — Привет, Шейн, — добавила она, словно бросая ему подачку. — Энн, — Шейн выдавил из себя натянутую улыбку. — Понравилась маргарита? — О, я ее еще не пила, — ответила она; ее взгляд немедленно скользнул обратно к Илье. — Ждала компанию получше. Она слегка подалась вперед, вторгаясь в невидимое личное пространство их столика. Затем ее взгляд упал на Айри, которая с любопытством наблюдала за происходящим. — А это что за милашка? — Моя дочь, Айри, — ответил Шейн, собственническим жестом положив руку на спину дочери. — Мне пять, — заявила Айри, растопырив пять пальцев. — Пять! Ух ты, да ты уже совсем взрослая. — Энн слегка присела, чтобы оказаться на одном уровне с Айри. — Мне очень нравится твое платье. Ты Моана? — Да, — ответила Айри, мгновенно растаяв от комплимента. — Она моя любимая. Она плавает по океану. — Еще бы! Она очень смелая. — Энн выпрямилась; ее внимание уже переключилось обратно на Илью. — Ну так как, еда вкусная? Я думала взять столик, но здесь так многолюдно. Может, лучше возьму что-нибудь навынос. Она замолчала, явно ожидая, что Илья пригласит ее присоединиться к ним. — Пицца превосходная, — соврал Илья, не сдвинувшись ни на дюйм, чтобы освободить место. — Буду иметь в виду, — промурлыкала Энн. Она положила руку на спинку стула Ильи; ее пальцы оказались в опасной близости от его плеча. — Знаете, мое предложение всё еще в силе. Насчет виллы номер 4. Говорят, сегодня будет потрясающий закат. Она приглашала Илью на свидание. На глазах у Шейна. На глазах у их дочери. Вилка Шейна с противным скрежетом чиркнула по тарелке. — Папа, а можно мне твою пасту? Рука Энн замерла на спинке стула. Ее улыбка дрогнула, а затем застыла, превратившись в маску смятения. Она посмотрела на Айри, потом на Илью, потом на Шейна. — Папа? — переспросила она, издав нервный смешок. Паника накрыла Шейна с головой. Одно неверное слово — и это станет сенсацией. Одно неверное слово — и завтра утром это будет на каждом спортивном блоге и сайте сплетен. — Это прозвище. Илья рядом с самого ее рождения, — быстро заговорил Шейн. — Он ей как дядя. Она называет его папой, потому что, э-э, когда была маленькой, не могла выговорить его имя. Так и прицепилось. Он кожей чувствовал на себе взгляд Ильи. Испепеляющий. Лицо Энн тут же прояснилось. — О! Как это мило. Значит, вы ей почти как дядя. — Она снова повернулась к Илье; улыбка засияла еще ярче. — Должно быть, вы отлично ладите с детьми. Для мужчины это такая редкость. Большинство хоккеистов такие... эгоцентричные. Илья ничего не ответил. Но его запах сгустился — янтарный жар с мускусными нотками. Шейн всегда был гиперчувствителен к феромонам Ильи. Он мог бы с закрытыми глазами найти его на переполненной арене, мог отслеживать его настроение по колебаниям аромата, словно читая прогноз погоды. Он пнул Илью под столом. Желваки на скулах альфы напряглись, но выражение лица осталось невозмутимым. Энн, совершенно не замечая того, что стоит рядом с ходячей биологической бомбой, готовой вот-вот взорваться, продолжала щебетать: — Мои племянники обожают хоккей. Вы бы с ними точно поладили. Может, покажете мне пару приемов? Или... расскажете об этом за бокалом вина? Илья поднял вилку, угрожающе покрутив ее в пальцах. — Я не дядя, — произнес он. — Что, простите? — Энн подалась ближе. — Я не дядя, — повторил Илья громче. Он поднял голову, и даже сквозь солнцезащитные очки его свирепый взгляд был почти осязаем. — И я не хочу выпивать. — О, — сказала Энн, отступив на полшага. — Я просто имела в виду... — Я обедаю, — отрезал Илья, перебивая ее. — Со своей семьей. Краски отхлынули от лица Энн, а затем вернулись жарким, пунцовым пятном. Ее улыбка дрогнула и затвердела, став хрупкой и натянутой. — О, — только и сказала она. — Ясно. Илья смотрел прямо перед собой, излучая такую темную, мрачную энергию, что она буквально отталкивала Энн от их столика. Шейн потянулся под стол и снова пнул Илью по голени. Альфа даже не моргнул. Илья просто сидел там, кипя от ярости, пахнущий как гроза, готовая вот-вот разразиться. Энн крепче сжала ручки пакетов. — Не хотела мешать. Извините. Пойду, не буду вас отвлекать. Приятного аппетита. — Она быстро зашагала прочь, громко и часто цокая каблуками по тротуару. Шейн снова посмотрел на Илью. — Необязательно было так грубить, — сказал он. — А тебе необязательно было лгать, — огрызнулся Илья с раздражением. — Папа, ты злишься? — спросила Айри, с тревогой переводя взгляд с одного на другого. Выражение лица Ильи мгновенно смягчилось, когда он повернулся к ней. Контраст был пугающим. — Нет, myshonok. Папа не злится. — Он протянул руку и щелкнул ее по носу, хотя пальцы всё еще были напряжены. — Ешь корочку. От нее становятся сильнее. Шейн поднял вилку и уставился на свою пасту. Аппетит у него пропал окончательно. Илья не проронил ни слова с тех пор, как они приехали домой. Шейн хотел что-то сказать. Он трижды открывал рот и снова закрывал его. Да и что тут скажешь? «Прости»? И это всё, на что он способен? Они въехали на подъездную дорожку. Илья заглушил мотор и молча вышел из машины. Он подошел к задней двери, чтобы отстегнуть Айри от детского кресла. Шейн смотрел, как он берет на руки их дочь, а ее маленькое тельце инстинктивно прижимается к его груди. Даже во сне она знала, кто ее отец. Чувствуя себя совершенно бесполезным, Шейн поплелся за ними в дом. — Я отнесу ее наверх, — негромко произнес Илья, не глядя на него. — Моя очередь. Илья замер у подножия лестницы. Его плечи напряглись. — Всё нормально. Я сам. — Илья. Пожалуйста. Позволь мне. Илья медленно обернулся. Он переложил Айри на руки Шейна, и во время передачи их пальцы соприкоснулись. Этот контакт походил на удар током — разряд прошел вверх по запястью Шейна и осел где-то за грудиной. — Она не доела ньокки, — сказал Илья. — Может, потом проголодается. — Я разберусь. Илья коротко кивнул, затем развернулся и направился к кухне. Шейн почувствовал, как дистанция между ними растягивается, словно вязкая карамель. Он понес Айри наверх. Ее комната находилась в конце коридора, та самая, с окном, выходящим на бассейн. Шейн позволил ей выбрать самой, когда они только приехали, и она сразу же остановила выбор на этой, потому что, по ее словам, «отсюда фламинго будет видеть, как я сплю». Видимо, надувной фламинго служил для нее источником спокойствия, а не легкого ужаса, как для самого Шейна. Он положил ее на кровать, стараясь не разбудить. И всё же она заворочалась; глаза приоткрылись. — Папочка? Шейн потянулся к подолу ее футболки с Моаной. — Давай-ка переоденемся в пижаму. Айри была почти в отключке, руки и ноги стали ватными и совершенно непослушными, так что Шейну пришлось впихивать ее в ночнушку с такими усилиями, будто он натягивал пижаму на упрямого осьминога. Вот она уже укрыта одеялом, веки слипаются, но она упрямо распахивает их, полная решимости выжать из этого дня последнюю каплю внимания. Шейн присел на край кровати. Комнату заливало фиолетовое свечение ночника-проектора, который разбрасывал по потолку вращающиеся звезды. Если смотреть на них слишком долго, начинала кружиться голова. — Книжку, — прошептала она, ткнув сонным пальчиком в сторону тумбочки. — Ты устала, детка, — мягко сказал Шейн. — Папа может просто спеть. — Нет. Книжку. — Она была непреклонна. — Ту, про утку. Шейн вздохнул. Он еще ни разу не выигрывал у нее ни одного спора. Он потянулся за тонкой книжкой в твердом переплете, лежавшей на самом верху стопки. «Обретая семью: Утенок, которого воспитали гагары». — Ладно, — согласился Шейн. — Но потом сразу спать. Никаких вопросов о том, почему луна ходит за нами. — Ладно, — кивнула она, зарываясь поглубже в подушку. Шейн открыл обложку. Иллюстрации были выполнены мягкой акварелью, в синих и зеленых тонах. — Давным-давно, — начал он читать, — жил-был маленький утенок по имени Плюх. Он был совсем крохотным и очень одиноким. У него не было гнезда. У него не было стаи. Айри моргнула, глядя на него снизу вверх. — Ему было грустно. — Да, — подтвердил Шейн. — Ему было грустно. — Он перевернул страницу. — Однажды Плюх плавал в большом озере и вдруг услышал странный звук. Ууу-уууу. Это был протяжный, красивый крик. Шейн пропустил ту часть, где должен был озвучить этот звук, потому что всегда чувствовал себя при этом глупо, но Айри ткнула его в руку. — Покажи как, папочка. Шейн кашлянул в кулак. — Ууу-уууу. — Это гагара, — авторитетно заявила Айри. — Верно. Две гагары. Мама Гагара и Папа Гагара. Они увидели маленького Плюха, который плавал в воде совсем один. Шейн посмотрел на картинку. Две гладкие черно-белые гагары с красными глазами. Они совершенно не походили на пушистого желтого утенка. — «Мы не похожи на тебя», — сказал Папа Гагара, — прочел Шейн. — «А ты не похож на нас. Ты не умеешь нырять глубоко, а мы не умеем крякать». Взгляд Айри был прикован к странице. — Но, — продолжил Шейн, чувствуя, как внезапно перехватило горло, — Мама Гагара раскрыла крыло. «Это не имеет значения», — сказала она. — «Твое сердце бьется так же, как наше. Ты можешь плавать с нами». — И они его усыновили, — пробормотала Айри. Она знала сказку наизусть. — Да, так и было. «Мы станем твоей стаей», — сказал Папа Гагара. — «И будем оберегать тебя от холодного ветра и больших волн». Шейн перелистнул страницу. На иллюстрации они плыли втроем — две грациозные гагары и неуклюжий маленький утенок, выстроившись в линию. Вода была спокойной. Небо — розовым. Идеальная картина. — И с тех пор, — дочитал Шейн, — Плюху больше не было одиноко. Он понял, что семья — это не про то, чтобы быть одинаковыми с виду. Это про то, кто остается рядом, когда наступает зима. Он собирался закрыть книгу, но рука Айри метнулась вперед, останавливая его. — Папочка? — Да, малышка? — Гагары, — она зевнула. — Они остаются вместе. — Да. В книжке. — Они не живут в двух замках, — сказала она. — Они плавают в одном озере. Он посмотрел вниз на свою дочь, на это абсолютное доверие в ее карих глазах — глазах Ильи — и не нашелся, что ответить. — Это просто сказка, Айри, — мягко произнес он. — В реальной жизни всё... иначе. — Почему? — Потому что, — с трудом подбирая слова, ответил Шейн. — Иногда... иногда у гагар бывает разная работа. Иногда им приходится плавать в разных озерах, чтобы утенку было безопасно. Айри нахмурилась. Между ее бровями залегла та же самая крошечная морщинка, что и у него самого. — Но Папа Гагара, — сказала она. — Он скучает по утенку. — Я знаю, — с грустью ответил Шейн. — Скучает. Он очень скучает по утенку. — А по другой гагаре он скучает? Шейн уставился на иллюстрацию: две гагары склонили головы друг к другу, соприкасаясь клювами — точь-в-точь как те, что были навсегда выбиты чернилами на коже Ильи. — Да, — прошептал Шейн; правда сорвалась с губ прежде, чем он успел ее остановить. — Да, детка. Он скучает по другой гагаре. Айри кивнула, и веки наконец опустились. — Это грустно, — пробормотала она. — Им надо просто приплыть обратно. — Спи, — прошептал Шейн. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Она была теплой и мягкой — единственное в его жизни, в чем был хоть какой-то смысл. — Спокойной ночи, папочка, — выдохнула она. — Люблю тебя. — И я тебя люблю, моя маленькая гагара. Шейн выключил лампу, погрузив комнату в головокружительное звездное сияние проектора. Он подошел к двери и, прежде чем тихо закрыть ее за собой, в последний раз обернулся на маленький бугорок под одеялом. В груди вдруг заныло — физическая, саднящая боль. Он долго стоял на верхней площадке лестницы. Говорил себе, что просто собирается с мыслями. Хотя на самом деле это было не так. Он просто вел себя как трус, и он знал это, но от этого знания ноги не двигались быстрее. Наконец он заставил себя спуститься; ладонь скользила по прохладным металлическим перилам. Илья сидел у кухонного острова спиной к лестнице. Он снял ту желтую рубашку — возможно, к лучшему, потому что у Шейна всегда была слабость к Илье в желтом — и теперь на нем была простая черная футболка. Перед ним стояла бутылка водки «Belvedere» и единственный стакан. Он прихлебывал водку так, словно это была вода. Шейн остановился у подножия лестницы. Сердце билось заполошно и бесполезно, колотясь о ребра, как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Он не знал, как начать этот разговор. Он вообще не был уверен, существуют ли на свете слова, способные исправить то, что он натворил. Илья не обернулся. — Уснула? — Да. — Шейн вошел на кухню, держась так, чтобы кухонный остров оставался между ними, словно оборонительное укрепление. — Только что. — Хорошо. Илья поднял стакан и выпил. Он проглотил внушительную порцию, даже не поморщившись — что вызывало то ли восхищение, то ли тревогу. — Слушай, — начал Шейн. Он скрестил руки на груди, обхватив себя за плечи. — Прости меня. Илья наконец посмотрел на него. В тусклом свете его глаза блестели, лишенные того привычного обаяния и юмора, которые он обычно носил как броню. Без них он выглядел куда опаснее. — Ты всегда просишь прощения, — сказал Илья. — Пять лет, Шейн. Пять лет одних извинений. — Он склонил голову набок, изучая Шейна взглядом, от которого тому захотелось отступить на три шага назад. — И как долго ты еще будешь передо мной извиняться? Шейн открыл рот. Никакого звука не последовало. — Я так и думал, — пробормотал Илья и сделал еще один глоток водки. — Что, блядь, ты хочешь от меня услышать, Розанов? — потребовал ответа Шейн. В его голосе прорезалось разочарование. — Я запаниковал, ясно? Она начала задавать вопросы, и я растерялся. Я просто следовал сценарию. Тому самому сценарию, о котором мы договорились пять лет назад. — Мы договорились? — усмехнулся Илья. — Нет. Это ты решил. А я согласился. — Он с такой силой опустил стакан, что жидкость плеснула через край. — В этом есть разница. — Ты мог сказать «нет». — Разве? — Голос Ильи звучал убийственно тихо. — Разве я мог сказать нет, Шейн? Когда ты был беременным и насмерть перепуганным? Когда ты умолял меня помочь тебе сохранить карьеру? — Он рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — И что я должен был сделать? Повернуться и уйти? — Это нечестно. — Здесь вообще нет ничего честного. — Илья резко встал, и Шейн вспомнил — с силой, на физическом уровне — насколько Илья огромен. Как он способен заполнить собой целую комнату одним лишь фактом присутствия. — Знаешь, что нечестно? Смотреть, как ты улыбаешься репортерам и говоришь: «О, он ей как дядя». — Его акцент стал гуще, как всегда бывало, когда он злился. — Как будто я пустое место. — Ты не пустое место. Илья, ты же знаешь, что это не... — Да неужели? Потому что меня нет в школьных документах. Меня нет в списке экстренных контактов. — Илья задрал рукав, обнажив темные чернила на бицепсе. — Я выбил ее имя на своей коже, потому что только так мог заявить на нее свои права. Это единственное доказательство того, что она моя. Шейн, конечно же, знал об этом. Он принимал все эти решения осознанно, тщательно выверяя каждый шаг, кирпичик за кирпичиком. Он строил крепость, чтобы защитить их. Теперь он начинал подозревать, что вместо этого построил тюрьму. — Я сделал это, чтобы защитить ее, — сказал он. — Нет. — Илья указал на него стаканом, и его рука была пугающе твердой. — Ты сделал это, чтобы защитить себя. — Это неправда. — Ты защищаешь свой имидж. — Илья налил себе еще водки и с такой силой грохнул стаканом по столу, что Шейн вздрогнул. — Свою драгоценную репутацию. Капитан Серьезность. Золотой мальчик. — Его губа презрительно скривилась. — Нельзя допустить, чтобы русский бывший и внебрачный ребенок испортили бренд, так? — Ты не понимаешь. — Шейн часто заморгал, злясь на себя за эту слабость. — Я защищал нашу дочь. Я защищал нас. Я защищал твою карьеру... — Я никогда не просил тебя защищать меня! — взревел Илья. Этот звук отразился от мраморных столешниц, заполнил кухню, заполнил грудь Шейна. — Я просил тебя остаться! Я просил позволить мне быть отцом! — Я позволил тебе быть отцом! — Когда это удобно тебе! — закричал Илья. — Когда никто не видит! — Он хлопнул ладонью по кухонному острову, и Шейн подпрыгнул. — Сегодня. За обедом. Эта женщина смотрела на меня как на кусок свежего мяса. А ты сидел там и позволял ей флиртовать со мной, пока наша дочь ела рядом. «Я ненавидел это», — хотел сказать Шейн. Эти слова кричали в груди, царапали горло. «Я ненавидел каждую секунду. Я хотел выцарапать ей глаза. Я хотел взять тебя за руку и заявить на весь ресторан, что ты мой, что ты всегда был моим». Он хотел сказать Илье, что каждый трофей казался ему неподъемным. Что каждая тихая ночь в пустом коттедже ощущалась как тюремный срок. Что он бы променял каждое кольцо, каждый рекорд, каждый миг славы на то, чтобы хоть раз без страха проснуться рядом с Ильей. Но стыд наглухо запечатал его губы. Как и всегда. — Но ты ничего не сделал, — тихо произнес Илья. Эта тишина была хуже крика. — Потому что признать, что я твой, для тебя страшнее, чем смотреть, как я ухожу. Верно? Шейн ничего не ответил. — Ты вообще представляешь, каково это? — спросил Илья. — Каково это, когда Айри называет меня папой только по секрету? Будто это какое-то грязное слово? — Оно не грязное, — выдавил Шейн. Илья обошел кухонный остров, и сердце Шейна пропустило удар. Он невольно попятился, пока не уперся спиной в холодильник. Илья остановился в нескольких дюймах от него. — Оно ощущается как грязное, — мягко сказал он. — Оно ощущается как позор. — Его взгляд впился в глаза Шейна. — Ты заставляешь меня чувствовать себя позором. Шейн не мог дышать. Не мог пошевелиться. Он мог лишь стоять, пригвожденный яростным взглядом Ильи. — Я принял все твои условия, — продолжил Илья. — Все до единого. Потому что я люблю тебя. Потому что я хотел, чтобы ты играл. Потому что я хотел, чтобы ты стал Капитаном. — Его голос едва заметно дрогнул, и что-то в груди Шейна разбилось вдребезги. — Я отдал тебе всё, Шейн. — Илья... — Почему ты меня бросил? Какая-то отстраненная часть разума Шейна подумала, что это немного похоже на пулевое ранение. Наверное, именно так это и ощущается — та самая доля секунды до того, как накроет болью, когда тело уже понимает, что произошло нечто непоправимое, но мозг еще не успел осознать. Он представлял себе этот разговор тысячу раз. В номерах отелей. В самолетах. В темные часы между полуночью и рассветом, когда сон отказывался приходить, и всё, что он мог делать — это смотреть на свою дочь и гадать, правильный ли выбор он сделал. Он репетировал свои ответы. Оттачивал их, пока они не начинали звучать разумно. Логично. Это было к лучшему. — Это потому что меня было слишком много? — спросил Илья. Глаза отчаянно, жадно искали ответ на лице Шейна. — Или потому, что ты просто недостаточно любил меня, чтобы бороться? «Нет», — подумал Шейн. «Нет, нет, нет». — Заткнись, — прошептал Шейн. Он не мог этого вынести. Просто не мог. — Я отказался от всего ради тебя, Холландер. — Голос Ильи стал слабым, и почему-то это было страшнее всего остального. — Я приехал в Оттаву. Играл в команде, которая только и делала, что проигрывала. Потратил свои лучшие годы, глядя, как ты выигрываешь Кубки, пока я сидел дома. — Он горько усмехнулся. — Я позволил тебе прятать меня. Позволил делать вид, что я просто твой соперник. Просто друг. Я позволил тебе растоптать мою гордость. Он отвернулся, меряя шагами узкое пространство. Илья остановился и хлопнул себя ладонью по затылку, разминая напряженные мышцы, низко опустив голову. — А у нас, русских мужиков, — сказал он, глядя в пол, — гордости много. Но я отдал ее тебе. Потому что ты — мое сердце. А потом... потом ты подарил мне Айри. Он поднял голову, и его глаза блестели от влаги. Шейн видел, как Илья плачет, ровно три раза: когда он впервые рассказывал о своей матери, когда впервые признался Шейну в любви и когда родилась Айри. — И ты попросил меня спрятать и ее тоже. Илья смотрел на него, ожидая. Его взгляд упал на губы Шейна, отчаянно ища одно-единственное слово, способное всё изменить: «останься», «хватит» или «ты мой». Шейн не сомневался: если Илья сейчас протянет руку, притянет его к себе, прошепчет родной ему в висок, он разобьется вдребезги. Разобьется так, что больше никогда не соберет себя по частям. — Десять лет, — произнес Илья с опустошенным взглядом. — Неужели это было так легко? Разлюбить меня? Нет. Потому что он никогда не переставал. Ногти Шейна впились в ладони. — Я никогда не говорил, что это легко. — Что ж. — Голос Ильи прозвучал тихо. Ужасно, невыносимо тихо. — По тебе этого не скажешь, Холландер. Тишина затягивалась. Всё тянулась и тянулась. И когда стало очевидно, что Шейну нечего сказать в ответ, Илья не просто отвел взгляд. Он отступил назад, установив между ними огромное расстояние, словно находиться рядом с Шейном причиняло ему боль. Так оно и было, с ужасом осознал Шейн. Он был светом остывающей звезды. Он был гноящейся раной Ильи — той, что никак не заживает, той, что пульсирует тошнотворным жаром при каждой смене погоды. Он был той фантомной конечностью, которой Илья раз за разом пытался воспользоваться, лишь для того, чтобы снова и снова вспоминать, что ее больше нет. Илья вернулся к кухонному острову и взял бутылку. Он больше не смотрел на Шейна. Он просто уставился на этикетку, побелевшими пальцами сжимая стакан. — Я купил еще один дом в Оттаве, — сказал он. — Большой. С задним двором. Я думал... может быть, однажды. Может, ты передумаешь. Илья поднял на него глаза, и боль в них была невыносимой. — Но ты так и не позвонил, — сказал он. — Ты просто прислал бумаги. Адвокатов. Соглашения об опеке. — Я должен был, — выдавил Шейн сквозь подступающие рыдания. — Ты прав, — внезапно сказал Илья. Шейн часто заморгал сквозь слезы; его сердце болезненно сжалось от отчаянной надежды. На долю секунды ему показалось, что Илья смягчился. Показалось, что, может быть... — Насчет ребенка, — сказал Илья. — Нам не стоит заводить еще одного. Шейн пошатнулся, словно Илья пробил ему грудную клетку кулаком. — Илья... — Я не переживу, если от меня откажутся во второй раз. Это убьет меня. — Илья поднял стакан и одним долгим глотком допил водку. — Придерживаемся плана, — сказал он, отворачиваясь. — Мы друзья. Мы вместе воспитываем Айри. И всё. Илья больше не ждал ответа. Он просто ушел, его шаги затихли на лестнице, и Шейн остался стоять один на огромной, безмолвной кухне. Он смотрел на пустую лестницу, где только что была тень Ильи. Он обхватил себя руками за талию, пытаясь удержать вместе расколотые ребра. Наверху, под потолком, усыпанным вращающимися звездами, спала его дочь, и ей снились гагары, которые плавают в одном озере. И которые остаются вместе, когда приходит зима. Шейн остался стоять там, где стоял. Он не поплыл обратно.