Любовь во тьме

Оттава, Онтарио 12 марта 2021 года Путь от Оттавы до коттеджа занимает час. Если дороги свободны, а Илья гонит как сумасшедший — сорок минут. Но дороги не свободны. На дворе канадский март, а это значит, что шоссе представляет собой сплошной ледяной каток, слегка припорошенный снегом, а ветер изо всех сил пытается сбросить «Рендж Ровер» Ильи в кювет. Он едет с выключенным радио; печка работает на полную мощность, высушивая глаза до рези. Прошлой ночью «Кентавры» играли против «Стражей» — разгромное поражение 4:1, в котором Илья, кажется, был единственным, кто помнил, что они вообще-то занимаются профессиональным спортом. Завтра в десять у них тренировка. Прямо сейчас он должен был бы сидеть в своей холодной, пустой квартире в Оттаве, прикладывать лед к коленям и упиваться жалостью к себе. Но Шейн в коттедже. Один. В глуши. Прячется от всего мира. Илье становится физически тяжело дышать, если между ними больше пятидесяти километров. Он сворачивает на длинную, заснеженную подъездную дорожку. Слава богу, ее расчистили. Дэвид, скорее всего, нанял кого-то, чтобы поддерживать дорогу в порядке — на случай, если удобная «травма бедра» Шейна внезапно превратится в «роды посреди канадского леса», и придется вызывать скорую. Зимой коттедж выглядит иначе. Темнее. Тише. Из трубы вьется дымок — серая ленточка на фоне черного неба. Коттедж кажется настоящим убежищем. Илья забирает пакеты с продуктами с пассажирского сиденья. Внутри четыре банки тех самых соленых огурцов, которые заказал Шейн (с чесноком, никакого укропа), пачка протеиновых макарон и три упаковки чипсов с солью и уксусом. Шейн утверждает, что терпеть не может чипсы с солью и уксусом. А еще Шейн тайком их ест. Он отпирает входную дверь и шагает в тепло. Запах обрушивается на него мгновенно. Для любого другого человека в коттедже, наверное, пахло бы дровами и лимонной полиролью для мебели. Но для Ильи здесь пахнет теплым молоком, медом и отчаянием. Запах Шейна. Беременность сделала его почти невыносимо сладким. — Илья? Голос доносится из гостиной. Илья скидывает ботинки, оставляя их в луже тающего снега, и проходит в главную комнату. Шейн на диване. Он свил себе гнездо — стащил все декоративные подушки в доме, плюс пуховое одеяло из хозяйской спальни. На нем одно из худи Ильи, то самое, темно-серое, и спортивные штаны, туго натянутые на бедрах. Он немыслимо красив. Беременность ему чертовски идет. — Ты должен быть в Оттаве, — говорит Шейн, не отрывая взгляда от айпада, лежащего на животе. — У тебя утром тренировка. — Тренер перенес на полдень, — не моргнув глазом врет Илья. Он сгружает пакеты на кофейный столик. — Я привез огурцы. Взгляд Шейна с пугающей скоростью метнулся к пакетам. — С чесноком? — Разумеется. Шейн с трудом пытается сесть. Он на пятом месяце, и хотя это всё тот же Шейн — сухие мышцы и непробиваемое упрямство, — под худи теперь отчетливо проступает твердая, круглая выпуклость живота. И каждый раз, когда Илья это видит, чувство собственника скручивается в груди тугим узлом. Он протягивает руку, чтобы помочь, но Шейн отбивает ее. — Я сам. — Ты похож на перевернутую черепаху, Холландер. Просто дай мне... — Пошел ты. Я профессиональный спортсмен. — Шейн кряхтит, упирается локтем в спинку дивана и из чистого упрямства всё-таки принимает вертикальное положение. Под глазами темные круги, а кожа слишком бледная. — Видишь? Я в норме. — Выглядишь как кусок дерьма, — с нежностью отзывается Илья. — Спасибо. Это всё паразит, он высасывает из меня все соки. Шейн тянется за банкой с огурцами. Он борется с крышкой секунды три, а затем пихает ее Илье. — Открой. Илья с легким хлопком нарушает вакуум и возвращает банку. Шейн выуживает огурец голыми пальцами и откусывает с диким хрустом. Рассол течет по подбородку. Илья садится на край кофейного столика, наблюдая за ним. Он не может оторвать взгляд. Это пугающая тяга — потребность постоянно быть рядом с Шейном, защищать его, завернуть в пупырчатую пленку и сжечь дотла весь мир за то, что заставил его вот так прятаться. — Как прошла игра? — спрашивает Шейн с набитым ртом. — Паршиво. Продули. — Счет я видел. — Шейн откусывает еще раз. — Я спросил, как ты сыграл? — Нормально. Один гол. Два силовых. — Илья пожимает плечами. — От Будрама в большинстве никакого толка. Стоит на месте как тренировочный конус. Шейн задумчиво мычит. — Ему нужно шевелить ногами. Он вечно замирает на прямых ногах, пялясь на шайбу, вместо того чтобы читать пас. — Вот именно. Разговоры о хоккее приносят облегчение. Это единственное, что не изменилось. Вся остальная их жизнь превратилась в минное поле из лжи, физиологии и невозможных решений, но построение в средней зоне так и осталось построением в средней зоне. — Упражнения делал? — спрашивает Илья. Шейн закатывает глаза. — Да, мамочка. Я занимался йогой. Делал эту хрень для мышц тазового дна. И полчаса топал по беговой дорожке, пока со скуки взвыть не захотелось. — Молодец. — Я не молодец. Я схожу с ума, Илья. — Шейн обводит комнату надкусанным огурцом. — Сегодня я перебрал все кухонные шкафчики. По сроку годности. И посмотрел трехчасовую документалку про плесень. — И как, интересно? — Пугающе. — Шейн делает еще один агрессивный укус. — Я скучаю по льду. — Я знаю. — Скучаю по тому, чтобы впечатывать людей в борт. — Знаю. — Илья протягивает руку и кладет ладонь на живот Шейна, прямо туда, где ткань худи натягивается на выпуклость. Шейн замирает. — Осталось всего несколько месяцев. Потом ты вернешься. Бедро заживет. Выиграешь «Арт Росс». Шейн фыркает. — Никакой «Арт Росс» я в следующем году не выиграю. Счастье будет, если я вообще смогу кататься и не падать. Мой центр тяжести будет убит в хлам. — Ты Шейн Холландер, — просто говорит Илья. — С тобой всё будет в порядке. Изоляция сжирает Шейна заживо. Илья видит это так же ясно, как божий день. Шейн питается давлением, вспышками камер, ревом двадцатитысячной толпы в «Белл-центре». Здесь же, в тишине коттеджа, он просто парень с секретом, который с каждым днем становится всё заметнее. — Илья, — тихо зовет Шейн. — М? — Оно шевелится. — Ребенок? — Нет, блин, плесень из документалки. — Шейн одаривает его испепеляющим взглядом. — Да, ребенок, придурок. — Смешно. Рука Шейна зависает над худи, точно по центру живота. — Он сегодня активный. Сильнее, чем обычно. Илья смотрит на живот Шейна. Шейн вел себя странно по этому поводу. Закрыто. Отстраненно. Он называл ребенка «оно», или «эта ситуация», или, один раз, незабываемо — «враждебным поглощением». Он прятал тело под слоями одежды даже от Ильи. — Можно? — спрашивает Илья. Шейн медлит. Смотрит на руку Ильи, потом на его лицо. С трудом сглатывает. — Ладно. Илья двигается медленно. Он сползает с кофейного столика и встает на колени на ковер, прямо между раздвинутых ног Шейна. Мягко кладет ладонь на центр худи и прижимается к животу щекой. Тепло. Это первое, что он замечает. Шейн пышет жаром, как печка, всё его тело горячее — и так уже несколько месяцев. А затем — толчок. — Блядь, — выдыхает Илья. — Жутко, скажи? — бормочет Шейн. — Как будто внутри чужой. — Сильный. — Илья надавливает чуть увереннее, широко расставляя пальцы. Ребенок пинается снова, на этот раз жестче, прямо в большой палец. На Илью обрушивается шквал эмоций. Гордость. Благоговение. И яростный, всепоглощающий собственнический инстинкт, от которого внутренний альфа заходится рыком. Мой. Мой щенок. Моя пара. — Хорошо кататься будет, — хрипло говорит Илья. — Ноги сильные. — Это девочка, — тихо произносит Шейн. Илья вскидывает глаза. — Что? Шейн отказывается смотреть на него. — Сегодня звонила доктор Тейлор. Пришли результаты анализа крови. Сердце Ильи замирает. А потом начинает биться вдвое быстрее. — У нас девочка? — Да. — Шейн шмыгает носом. — Девочка. Маленькая девочка. Дочь с темными волосами Шейна и паршивым характером Ильи. Крошечный человечек, унаследовавший по половине от каждого из них. — Девочка, — повторяет Илья. Из его груди вырывается судорожный, сдавленный выдох. — Шейн. Девочка. — Да. — Рука Шейна опускается, нерешительно ложась на волосы Ильи. Пальцы зарываются в русые пряди, легко массируя кожу головы. — Мне страшно до одури. Я не представляю, как с этим справлюсь. Не знаю, как быть отцом. У меня и просто человеком-то быть не особо получается. — Из тебя выйдет отличный отец, — говорит Илья. Он поворачивает голову и целует худи прямо там, где только что почувствовал пинок. — Ты собранный. Организованный. Ей это понадобится. Будешь составлять для нее расписания. — Она тебе не хоккейная тренировка, — бормочет Шейн, но пальцы крепче сжимают волосы Ильи. — В три года мы поставим ее на коньки. В пять — начнем отрабатывать игру в большинстве. — Ты невыносим. — Я прав. — Илья смотрит на него снизу вверх, пристроив подбородок Шейну на живот. — Мы не облажаемся. — Уже лажаем, — отвечает Шейн. Голос его снова мрачнеет. — Я вру всем своим знакомым. Ты час тащишься сквозь метель, чтобы тайком потрогать мой живот. Это же безумие. Илья выпрямляется. Берет лицо Шейна в ладони. Кожа горячая, на щеках горит румянец. — Мы со всем разберемся, — яростно говорит Илья. — Мы играем вдолгую, так? Переживем этот сезон. Пройдем через роды. У нас будет ребенок. Мы заберем Кубки. У нас будет всё. — Из твоих уст это звучит так просто. — Это не просто. Но оно того стоит. — Илья проводит большим пальцем по нижней губе Шейна. — Ты того стоишь. И она того стоит. Шейн поддается прикосновению, закрывая глаза. — Ты останешься на ночь? — спрашивает он. — Да. Завтра в пять утра поеду обратно. — На тренировке будешь как выжатый лимон. — Я замотивирован. Шейн медленно открывает глаза. Он ерзает на диване, перекладывая подушки и освобождая место. — Иди сюда. От тебя жаром пышет. А я окоченел. — Тебе всегда холодно. — Этот ребенок вытягивает из меня все соки. Илья забирается на диван, пристраивая свое крупное тело так, чтобы не задеть живот Шейна, пока они не сплетаются в единое целое — ноги переплетены, спина Шейна плотно прижата к груди. Илья натягивает пуховое одеяло на них обоих и обнимает Шейна, собственнически и бережно накрывая ладонью бугорок, в котором растет их дочь. Вблизи аромат молока и меда становится просто одуряющим. Илья зарывается носом в затылок Шейна и делает глубокий вдох. — Нет, — бормочет Шейн, уже наполовину провалившись в сон. — От тебя так вкусно пахнет. — От меня несет солеными огурцами. — Мои любимые. Шейн издает тихий смешок. Илья чувствует, как напряжение медленно покидает тело Шейна, дыхание выравнивается, а сам он тяжелеет, расслабленно наваливаясь на грудь Ильи. — Илья? — бормочет Шейн пару минут спустя. — М-м? — Если ты сожрешь мои чипсы, я тебя прикончу. Илья улыбается, уткнувшись в волосы Шейна. — Спи, Solnyshko. Он слушает, как дыхание Шейна замедляется и становится глубоким. Под его ладонью ворочается и толкается дочь — судя по всему, неугомонная даже в утробе. Впереди его ждет обратная дорога в Оттаву по кромешной тьме, пустая квартира и тренировка, на которую он совершенно точно опоздает. Оно того стоит. Он закрывает глаза, не переставая улыбаться.

***

Оттава, Онтарио 5 мая 2021 года «Кентавры» из Оттавы не выходят в плей-офф. Они даже близко к нему не подбираются. Сезон заканчивается с показателями, которые математически поражают своей убогостью, и когда звучит финальная сирена их последнего, абсолютно бессмысленного матча против нью-йоркских «Адмиралов», Илья испытывает лишь отчаянное, пьянящее облегчение. Ему не нужно лететь в Тампу. Не нужно делать вид, что его волнуют итоговые пресс-конференции. Не нужно улыбаться на камеру и выдавать клише вроде «в следующем году мы им покажем», когда каждый человек в комнате прекрасно понимает, что в следующем году они никому ничего не покажут. Следующие три недели Илья живет двойной жизнью, которая стремительно становится его единственной реальностью. На публике он — Илья Розанов: богатый холостяк, наслаждающийся межсезоньем в тайных уголках планеты. Он выкладывает фотку с пляжа — старую фотку, — чтобы сбить прессу и фанатов со следа. Комментарии мгновенно забиваются эмодзи с влюбленными глазами и мольбами запостить горячие кадры с голым торсом. Никаких горячих фото он не постит. Он слишком занят сборкой детской кроватки. В реальности же он безвылазно сидит в коттедже, где Шейн Холландер увеличивается в размерах с каждым днем. Тридцатая неделя, и ребенок — судя по всему, метящий в профессиональные кикбоксеры — кажется, занял всё свободное место внутри. При ходьбе Шейн переваливается с ноги на ногу, хотя произнести слово «вразвалочку» вслух — равносильно подписанию смертного приговора. Быт на пару с глубоко беременным Шейном... весьма специфичен. Это подушки. Пугающее количество подушек. Подушки под спину, подушки между коленями, подушки под ноги и отдельные подушки, единственная цель которых — вытеснять Илью с кровати. Это ежедневная война с носками: тщетные попытки дотянуться до ступни, неминуемый провал, носки, летящие через всю комнату, и обиженное сопение, которое длится ровно до тех пор, пока Илья не подбирает их и молча не натягивает Шейну на ноги. А еще это Шейн, стоящий перед открытым холодильником в два часа ночи и поедающий зернистый творог прямо из контейнера со свирепым взглядом, бросающим Илье немой вызов сказать хоть слово. Илья никогда ничего не говорит. Он просто протягивает ему ложку. Они втягиваются в ритм, который начинает казаться пугающе постоянным. Илья просыпается первым, заваривает кофе себе и травяной чай Шейну, который скучает по кофеину больше, чем по алкоголю, больше, чем по конькам, больше, чем по чему бы то ни было, за исключением, разве что, своих кубиков пресса. Они сидят на веранде, закутавшись в пледы, и смотрят, как на озере медленно тает лед. Они обсуждают плей-офф — тот самый, в котором не участвуют. Они критикуют игру Монреаля в большинстве, которая без Шейна на льду выглядит заметно менее грозной. Они не говорят о будущем. Не говорят о том, что будет после появления ребенка, как они объяснят миру правду о ее существовании и что всё это будет значить для их карьер. Они вообще об этом не говорят. Илье нужна страховка. Что-то осязаемое. — У меня встреча, — говорит он Шейну однажды утром. — С финансовым консультантом. В Торонто. Шейна глубоко и пугающе накрыл инстинкт гнездования. В данный момент он перебирает бельевой шкаф, сортируя всё по плотности нитей в ткани — параметру, который, как Илья до сегодняшнего дня искренне считал, к полотенцам вообще неприменим. — Ладно, — рассеянно бросает Шейн, даже не подняв глаз. — Веди аккуратнее. — Буду. — Привези еды. — Какой? — Удиви меня. — Шейн машет рукой. — Только проследи, чтобы это было полезно. Илья едет вовсе не в Торонто. Он едет в Монреаль. У этой ювелирной мастерской даже нет вывески. Она находится на втором этаже серого каменного здания в Старом Монреале — из тех мест, о которых можно узнать, только если ты знаешь кого-то, кто знает кого-то. Илья — знает. — Мистер Розанов, — говорит ювелир, когда Илья переступает порог. Это щуплый мужчина в очках с тонкой металлической оправой, излучающий ауру тихой компетентности. — Мы подготовили подборку, которую вы просили. Илья кивает. В кожаной куртке становится невыносимо душно, что совершенно нелепо, поскольку в комнате поддерживается строгий климат-контроль для защиты бриллиантов. — Показывайте. Они садятся за обитый бархатом стол. Ювелир выносит поднос. Камни огранки «принцесса», «кушон» и «изумруд» вспыхивают под тщательно выверенным светом. Они красивые. Они блестящие. И они очень дорогие. — Это огранка «принцесса», — говорит ювелир, указывая на квадратный камень. — Настоящая классика. А это «радиант», у него больше... — Нет. — Илья отодвигает поднос. — Не эти. Ювелир моргает. — Нет? — Они слишком... — Илья машет рукой, пытаясь подобрать слова. — Стандартные. — Ах. — Ювелир снимает очки и задумчиво протирает их. — Возможно, вы опишете, что именно вы ищете? Илья откидывается на спинку стула. Он точно знает, чего хочет. Он думал об этом долгие месяцы — или годы, если быть с самим собой до конца честным. Он выучил наизусть всё, что нравится Шейну, то, как он смотрит на вещи, этот тихий голод в его глазах, когда он видит что-то прекрасное. Шейн любит чистые линии. Любит элегантность. Но он также любит быть лучшим. Он любит сиять. — Овал, — твердо говорит Илья. — Большой овал. Но не громоздкий. Тонкий ободок. Золото. — Он делает паузу. — Желтое золото. — Желтое золото сейчас очень в тренде, — отмечает ювелир. — Дело не в трендах. — Илья качает головой. — Дело в тепле. Он... — Как объяснить, что Шейн холоден со всем миром, но теплый с ним? Что Шейн любит солнце, потому что всю жизнь проводит на льду? Что Шейн заслуживает чего-то золотого? — Ему нравится золото, — неловко заканчивает он. — А сам камень? — Лучший, что у вас есть. Я хочу, чтобы он выглядел как замерзшая слеза. Но счастливая. Ювелир долго и пристально смотрит на него. — Счастливая замерзшая слеза, — медленно повторяет он. — Овальная огранка. Желтое золото. — Да. — Думаю, в хранилище найдется то, что вам подойдет. Он скрывается за дверью подсобки. Илья барабанит пальцами по бархатной столешнице. Проверяет телефон — от Шейна ни одного сообщения, а значит, у него не начались роды и он не спалил коттедж. Отлично. Ювелир возвращается с одной-единственной черной бархатной коробочкой в руках. Он ставит ее на стол и открывает крышку. Илья смотрит на кольцо в благоговейном шоке. Оно великолепно. Массивный, вытянутый овальный бриллиант — карата четыре, не меньше, а то и все пять, — закрепленный на ободке из желтого золота, таком тонком, что он кажется пойманным в ловушку солнечным лучом. Кольцо выглядит просто, но при этом кричит о себе. Это кольцо для рок-звезды, или для королевы, или для величайшего хоккеиста своего поколения. — Здесь скрытое гало, — тихо поясняет ювелир, наклоняя коробочку, чтобы Илье было лучше видно. — Крошечные бриллианты посажены прямо под основным камнем. Сверху их не видно. — Он встречается с Ильей взглядом. — О них знает лишь тот, кто носит кольцо. У Ильи щемит в груди. О них знает лишь тот, кто носит кольцо. Прямо как они. Прямо как всё в их отношениях. — Идеально, — говорит Илья. — Хотите ознакомиться со спецификациями? Чистота камня... — Плевать на спецификации. — Илья тянется к коробочке, но вовремя себя одергивает. — Я беру его. Сколько бы оно ни стоило. — Прекрасно, сэр. — Ювелир позволяет себе скупую улыбку. — А размер кольца? Илья улыбается в ответ. Он знает размер кольца Шейна. Знает размер его перчаток. Он знает каждый миллиметр рук Шейна Холландера — мозоли, шрамы, то, как его пальцы сжимаются во сне. — Девятый. — Я немедленно отдам его на подгонку. Сможете забрать через час. Час спустя Илья выходит из здания; бархатная коробочка надежно спрятана в кармане куртки. На обратном пути в коттедж он врубает радио на полную и подпевает какой-то попсовой песне, слов которой совершенно не знает. Илья на ходу придумывает собственный текст. Получается отвратительно. Ему всё равно. Когда он заезжает на подъездную дорожку, солнце уже садится. Небо наливается пурпурными и оранжевыми синяками, которые отражаются в неподвижной глади озера. Выглядит как картина. Шейн стоит в кухне, прислонившись к столешнице, и ест хлопья. Миска покоится на «полочке» живота. — Ты вернулся, — говорит Шейн. Волосы с одной стороны забавно торчат, а на коленке спортивных штанов зияет дырка. Илья любит его так сильно, что становится больно. — Твой финансовый чувак был занудой? — Очень. Рассказывал про диверсификацию инвестиционного портфеля. — Илья пересекает кухню и целует Шейна в висок. — Тоска зеленая. — Фу, гадость, — морщится Шейн, но подставляется под поцелуй. Илья опускает руку в карман куртки. Пальцы нащупывают бархатную коробочку. Не сейчас. Он подождет. Подождет, пока не родится ребенок, пока Шейн снова не почувствует себя самим собой, пока они не поймают тихий момент в утренних лучах солнца на пирсе. Он спросит, и Шейн ответит «да», и они будут носить эти кольца на цепочках под майками до самого завершения карьеры. — Что? — Шейн прищуривается. — Ты пялишься. У меня что, молоко на лице? — Нет. — Илья улыбается. — Просто смотрю на тебя. — Ведешь себя странно. — Шейн ставит миску на столешницу. — Ты мне что-нибудь привез? — Я привез тебе себя. — А я хотел пончики. — Я напеку тебе пончиков. Шейн щурится еще сильнее. — Ты не умеешь печь пончики. — Я быстро учусь. Ютуб в помощь. — Илья притягивает Шейна к себе, стараясь не давить на круглый живот между ними. — Пойдем. Садись. Я разомну тебе ноги. Шейн вздыхает. — Ладно. Илья ведет его к дивану, усаживает в гору подушек и опускается перед ним на колени. Лодыжки Шейна отекли. Ступни гудят. Он начинает втирать большие пальцы в свод левой стопы Шейна, и тот издает звук, подозрительно похожий на стон. — Боже, — мычит Шейн. — Никогда не останавливайся. — Никогда, — отвечает Илья. И он не шутит. Кольцо лежит в кармане, дожидаясь своего часа. Малышка беспокойно толкается в животе Шейна. Солнце окончательно садится за озеро, раскрашивая мир в оттенки золота. — Я люблю тебя, — тихо говорит Илья. Шейн приоткрывает один глаз. — Ты точно какой-то странный сегодня. — Возможно. — Илья улыбается, не прекращая массировать ногу. — Это неважно. Ты всё равно меня любишь. Шейн снова опускает веки. — Да, — бормочет он тихим, сонным голосом. — Люблю. Илья похлопывает по карману с кольцом. Скоро.

***

Монреаль, Квебек 20 июля 2026 года Задний двор Хейдена Пайка меньше всего напоминает зону для релаксации, скорее — площадку для испытания звукового оружия. Выдался субботний день, солнце нещадно печет, а бассейн прямо сейчас оккупирован пятерыми детьми, работающими на максимальной громкости. — Смотрите! Смотрите! — вопит Эмбер. В свои восемь лет она обладает объемом легких оперной певицы и бесстрашием хоккейного вратаря. Она сигает с трамплина бомбочкой, обрушивая цунами на бортики бассейна. — Отличная техника! — кричит Шейн из безопасной зоны шезлонга, смахивая шальную каплю воды с солнцезащитных очков. На мелководье Айри ведет ожесточенную войну брызг с десятилетним Артуром; тот растет долговязым и с каждым днем всё больше походит на отца. Близняшкам, Руби и Джейд, уже по двенадцать — а значит, они слишком круты для таких детских забав. Они дрейфуют на огромных розовых фламинго, скучающе и осуждающе поглядывая на всех из-под одинаковых солнцезащитных очков. — Ты щуришься, — говорит Хейден, падая в кресло рядом с Шейном. Он протягивает ему бутылку газированной воды с лаймом — Хейден единственный человек на планете, который досконально помнит предпочтения Шейна в напитках. — Расслабься. С Айри всё будет в порядке. Артур прекрасно знает: если он ее притопит, я упеку его в швейцарскую школу-интернат. — Она неплохо держит оборону, — отвечает Шейн, наблюдая, как дочь мастерски уклоняется от очередной водной атаки. — У нее хорошая реакция. — Она Холландер. Еще бы у нее была плохая реакция. — Хейден делает долгий глоток пива. У него уже пробивается седина на висках, а морщинки вокруг глаз стали глубже, но он всё еще источает ту хаотичную, защитную энергию, которая когда-то сделала его лучшим другом Шейна. — Ну. Рассказывай, почему под тобой шезлонг ходуном ходит? Шейн останавливает нервно дергающуюся ногу. — Я не трясу. — Трясешь. И у тебя такое лицо, будто тебе сейчас играть в меньшинстве. Что стряслось? Шейн делает глоток воды. Пузырьки пощипывают язык. Кольцо тяжело давит на грудину — тайный груз под футболкой, о котором он помнит каждую секунду. При каждом движении металл нагревается от соприкосновения с кожей. — Я возвращаюсь в тренировочный лагерь, — говорит Шейн. Хейден давится пивом. Заходится кашлем, стуча себя кулаком по груди. — Ты что? — Буду тренировать. В следующем месяце. Всего на неделю. — В лагере, — уточняет Хейден, вытирая рот. — В лагере, которым руководит Илья. — Это хоккейный лагерь, Хейден. Ты сам там тренируешь. Он для детей. — Ага. И ты собираешься просто… что? Свистеть в свисток и учить перекрестному шагу, пока твой бывший стоит в метре от тебя в тех самых обтягивающих трениках, которые он так любит? — Хейден пристально смотрит на него. — Шейн. За последние пять лет вы ни разу не находились в одной комнате дольше часа. И ты думаешь, что переживешь целую неделю? — Мы были вместе во Флориде, — замечает Шейн. — Целую неделю. — Ага, и посмотри, чем всё кончилось. Ты вернулся с таким видом, будто выстоял пять раундов против гризли. В эмоциональном плане. — Всё нормально, — настаивает Шейн, хотя сердце предательски екает. — Мы профессионалы. Мы уже работали вместе. Мы участвовали в Матчах всех звезд. — Это другое, — огрызается Хейден. — Звездный уик-энд — это цирк. Поучаствовал в паре конкурсов мастерства, помахал фанатам ручкой и поехал домой. А тут всё гораздо теснее. Долгие дни. Поздние вечера. Только вы вдвоем и толпа детей, которые вас наверняка шипперят. — Они дети, Хейден. Они никого не шипперят. — Ты в интернет вообще заходил? Вас шипперят все кому не лень. Броманс. — Хейден сминает пустую пивную банку одной рукой. — Я просто не хочу снова видеть тебя разбитым, чувак. Наблюдать за тобой все эти пять лет... это было просто невыносимо. Шейн отводит взгляд, сосредотачиваясь на бассейне. Айри смеется, запрокинув голову, мокрые волосы облепили щеки. В этот момент она настолько похожа на Илью, что у Шейна перехватывает дыхание. — Я в порядке, — говорит Шейн. — Нет, не в порядке, — парирует Хейден. — И он тоже. Я видел его фотки с этой балериной. Как ее там? Ну, та, что похожа на богомола? — Микаэла. — Точно. Микаэла. Я чуть вечеринку не закатил, когда узнал, что они разбежались. — Хейден с отвращением качает головой. — Я уже буквально гуглил кейтеринг. Хотел заказать торт с надписью «Динь-дон, ведьма мертва». — Они уже расстались. — Знаю. Но всё равно. Меня это бесит. — В голосе Хейдена пропадают шутливые нотки. — Меня бесит, что он таскается где-то там, пытаясь заменить тебя этими картонными пустышками. И бесит, что все винят в разрыве тебя. Шейн цокает языком. — Хейден. — Нет, я серьезно. Я же слышу, как они треплются за спиной, Шейн. — У Хейдена нервно ходят желваки. — Они не знают. Они не знают, что это ты его спас. — Я его не спасал, — тихо отвечает Шейн. — Я его отпустил. — Ты его защитил, — яростно настаивает Хейден. — От Кроуэлла. От лиги. — Не произноси его имя. — Почему? Потому что год назад он подавился куском стейка в элитном ресторане и сдох? Карма — та еще стерва, Шейн. И я рад, что он мертв. — Хейден. Дети. — Они меня не слышат. Они там орут в «Марко Поло». — Хейден взволнованно запускает пятерню в волосы. — Ненавижу, что ты тащишь это всё на себе в одиночку. — Это был мой выбор, — говорит Шейн. Он прижимает руку к груди, чувствуя очертания кольца сквозь ткань футболки. — Я принял решение. — Из-за того, что наговорил Роджер, — зло бросает Хейден. — Я до сих пор помню твое лицо, когда ты вышел с той встречи. Ты был бледный как призрак. — Он поворачивается в кресле, пригвождая Шейна тяжелым взглядом. — Это он всё это дерьмо заварил. Угрожал тебе. Использовал Илью против тебя. Он сделал это, чтобы загнать тебя в ловушку. Ему не нужно об этом напоминать. Эти слова выжжены у него на подкорке. — «Илья Розанов — национальный герой России», — передразнивает Хейден, и его голос обретает жестокие, бюрократические интонации. — «Он гордость родины. Если просочится информация, что Гордость России оказался замешан в извращенную мужскую беременность альфы от альфы… как, по-твоему, это воспримут у него дома?» Шейн помнит это слишком хорошо. Через два месяца после того, как родилась Айри. Он помнит Роджера Кроуэлла, комиссара НХЛ, сидящего за своим столом с папкой, в которой лежала медицинская карта Шейна. Шейн вошел в тот кабинет с мыслью, что сможет договориться. Он же Шейн Холландер. Золотой мальчик. У него были рычаги давления. У него были спонсорские контракты. Его репутация была настолько кристально чистой, что не подкопаться. Он думал, что сможет обменять репутацию на их молчание. Но Кроуэллу было плевать на Шейна. Он лишь улыбнулся тонкой, маслянистой улыбкой и открыл папку. — Мы можем справиться с тобой, Шейн, — сказал тогда Кроуэлл. — Можем скормить прессе байку про травму бедра. Можем скормить суррогатное материнство. Канадские СМИ тебя обожают. Они схавают всё, что мы им подкинем. — Затем он подался вперед. — Но Илья? Илья — другое дело. Илья русский. А в России... там не терпят подобных вещей. Шейн почувствовал ледяной укол ужаса. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, — произнес Кроуэлл, постукивая по фотографии Ильи на столе, — что если это выплывет наружу... если станет известно, что их альфа-суперзвезда обрюхатил другого альфу в результате какой-то уродливой биологической аномалии... они будут не просто разочарованы. Они будут унижены. — И что? — с вызовом бросил Шейн, хотя голос дрогнул. — Илья там не живет. Он живет здесь. — Всякое случается, Шейн. Паспорта аннулируют. Семьи начинают... травить. А Илья? Он возвращается туда каждое лето. Если он поедет домой, а эта история всплывет? Он может оттуда уже не вернуться. Шейн сжал руку в кулак. — Вы ему угрожаете? — Я защищаю лигу, — сурово ответил Кроуэлл. — И я говорю тебе, как всё обстоит в реальности. У них нет такой толерантности, как у нас, Шейн. Это будет унижением. Пятном на национальном имидже. Они могут аннулировать его паспорт. Могут позаботиться о том, чтобы он больше никогда не сыграл в НХЛ. Кулак Шейна безвольно разжался. — Я уйду из спорта на год. Скажу, что из-за травмы. Я брошу хоккей. Просто оставьте нас в покое. — Если вы останетесь вместе, — процедил Кроуэлл, — если вы заведете этого ребенка вместе, ты его уничтожишь. Ты уничтожишь репутации вас обоих. Разрушишь всё, ради чего он работал. И Илье есть что терять, в отличие от тебя. Этого ребенка вообще не должно было существовать между двумя альфами! Это мерзость! Он вышел из того кабинета, вернулся в коттедж и солгал. Он посмотрел Илье в глаза — Илье, который любил его, который хотел этого ребенка больше всего на свете, — и сказал ему, что карьера для него важнее. Сказал, что ему стыдно. Сказал, что не может быть уродом. Шейн сделал единственный выбор, который мог сделать. Он разбил Илье сердце. И он поступил бы так снова. Пусть лучше Илья будет в безопасности и ненавидит его, чем станет объектом травли. Уж лучше наблюдать за успехами Ильи издалека, зная, что тот жив и цел, чем рискнуть хотя бы единым волосом на его голове. Уж лучше быть злодеем в истории Ильи, чем причиной, по которой эта история оборвалась. Ты не имел права делать этот выбор за него. Голос в голове звучит тихо, предательски, и до боли напоминает ту вину, что поджидает его по ночам в темноте. Ты не спас его, — шепчет голос. — Ты просто отнял у него шанс сражаться за вас. — Хватит, — бормочет Шейн. — Вот почему ты это сделал, — говорит Хейден. Он тянется и крепко сжимает плечо Шейна. — Может, тебе стоит рассказать об этом Илье. — Зачем? Илья уже живет спокойной жизнью. И даже теперь, когда Кроуэлл мертв, лига... лига ничего не забывает. Хейден издает тяжелый, разочарованный вздох. Откидывается на спинку кресла, наблюдая, как сын пытается сделать стойку на руках в воде. — Значит, ты едешь в лагерь, — наконец произносит Хейден. — Да. — И зачем? Чтобы продолжить заниматься самобичеванием? Рука Шейна снова тянется к груди. Он обводит контур овального бриллианта сквозь хлопок. — Нет, — отвечает он. — Что ж, — говорит Хейден, салютуя ему пустой пивной банкой, как бокалом. — Как твой лучший друг, я тебя поддерживаю. — Папочка! — вопит Айри из бассейна. — Дядя Хейден! Смотрите! Я сейчас сделаю сальто! — Смотрю, мелочь! — кричит в ответ Хейден. Он бросает взгляд на Шейна. — Просто... постарайся не залететь снова, ладно? Мое сердце не выдержит такого стресса. Шейн выдавливает слабую улыбку. — Заткнись, Пайк. Вечернее солнце смягчило свой свет, отбрасывая длинные тени на задний двор Хейдена. Дети наконец-то вымотались и теперь лежали в шезлонгах или кутались в полотенца. Айри уснула на груди у Шейна. Ее маленькая ручка сжата в кулачок, вцепившись в ткань футболки прямо над грудиной. Прямо над кольцом. Шейн опирается подбородком на ее влажную макушку. Он чувствует, как твердый контур бриллианта под тканью впивается ему в кожу под натиском ее пальцев. Он продержал кольцо в бархатном мешочке ровно три дня с того момента, как Илья оставил его на столе. Три дня он просто смотрел на него, брал в руки, клал обратно и гадал: выбросить ли его в озеро или отправить почтой в Оттаву. На четвертый день он его надел. Он перекинул цепочку через голову, позволив золоту лечь на ключицы, а кольцу — опуститься прямо на сердце. Сначала оно холодило кожу, но быстро нагрелось от его тела. Он убеждал себя, что это только на один день. Только пока не поймет, что с ним делать. Но день превратился в неделю. Неделя — в месяц. А месяц — в пять долгих лет. Он носит его везде. На играх под джерси, приклеивая тейпом, чтобы не болталось. Под рубашками во время интервью. В душе. Во сне. Единственный раз, когда он его снимает — это когда он рядом с Ильей. Во Флориде, на вилле, он его снял. Запрятал на самое дно чемодана, до смерти боясь, что Илья заметит выпирающий контур под футболкой, боясь вопросов, которые это неизбежно вызовет. Зачем ты всё еще хранишь его? Зачем носишь? Овальный бриллиант так и стоит перед глазами. Он знает каждую его грань. Он одержимо искал информацию о нем в те одинокие ночи после разрыва. Вес в каратах, чистота, скрытое гало из крошечных бриллиантов под основным камнем, о котором знает только тот, кто его носит — он выучил это всё наизусть. Шейн слегка меняет позу, и Айри бормочет что-то во сне, крепче сжимая его футболку. Она натягивает ткань, и на долю секунды контур кольца становится четким — маленький твердый круг на груди. Он знает об этом кольце всё. Кроме того, как его заслужить.

***

Оттава, Онтарио 3 августа 2026 года Сообщить об этом родителям оказалось той еще задачкой по антикризисному менеджменту. Шейн подходит к этому как к пресс-конференции: придерживаться тезисов, не показывать слабости и свалить до того, как начнутся сложные вопросы. Они на кухне в родительском доме Холландеров. Мама режет питайю для Айри. Отец читает что-то на планшете; очки для чтения сдвинуты на нос так, что он становится похож на строгого профессора. — Я возвращаюсь в тренировочный лагерь, — как бы невзначай бросает Шейн. — На следующей неделе. Сессия в Монреале. Отец перестает скроллить. Он смотрит поверх очков с таким выражением лица, будто сын только что сообщил, что планирует жонглировать работающими бензопилами. — Я думал, ты ушел с тренерской должности и занимаешься только административной работой. — Так и было. Но Макс Райли травмировался — порвал мениск на тренировке, — так что у них не хватает тренера. — Шейн старается говорить ровно. — Илья спросил, могу ли я подменить. Хотя на самом деле Илья не сказал ему ни слова с момента их поездки во Флориду. Так что Шейн сам написал Харрису, координатору лагеря, и вписал себя в состав. Харрис ответил семнадцатью восклицательными знаками и вереницей эмодзи, смысл которых Шейн понял не до конца. Мама откладывает нож. Вытирает руки о полотенце, и на лице появляется то самое нечитаемое выражение, которое на самом деле означает, что она всё прекрасно прочитала. — И ты считаешь, что это хорошая идея? — Это ради благотворительности, мам. Будет странно, если я не появлюсь. — Куда более странно будет выглядеть твой нервный срыв на глазах у пятидесяти детей, — парирует мать. Она обходит кухонный остров и кладет руку ему на плечо. Пальцы прохладные от фруктов. — Шейн. Ты только что виделся с ним во Флориде. И это прошло не слишком гладко. — Всё прошло отлично. Мы занимались совместным воспитанием дочери. — Ты вернулся и пересобрал всю кладовку, отсортировав продукты по содержанию натрия, — сухо замечает отец. — Это не похоже на поведение человека, у которого «всё отлично». Шейну хочется поспорить. Хочется объяснить, что сортировка по натрию — это очень практично для человека на спортивной диете. Хочется сказать, что ему тридцать три года, и ему не нужно разрешение родителей, чтобы присутствовать на собственном благотворительном мероприятии. Но вместо этого он говорит: — Я еду. Я должен там быть. Ради программы. Ради... всего. Родители обмениваются обеспокоенными взглядами. — Ладно, — наконец сдается мама. — Но если тебе что-нибудь понадобится, звони нам. И я имею в виду что угодно, Шейн. — Обязательно. Он не позвонит. Но мило, что она предложила. Позже он созванивается по FaceTime с Роуз. Она отвечает моментально, с глиняной маской на лице, делающей ее похожей на болотного монстра с идеальными скулами. — Ты едешь в лагерь, — заявляет она прежде, чем Шейн успевает открыть рот. — Откуда ты... — Хейден написал. Цитирую: «Орел приземлился. И орел сейчас очень злой и пугающе возбужденный». Шейн стонет. — Ненавижу его. — Ты его обожаешь. И я за тебя рада, дорогой. — Роуз меняет позу, и Шейн видит, что она лежит в постели в маске, с бокалом вина и журналом Vogue. Вовсю наслаждается жизнью. — Иди и забирай своего мужика. И запомни: если он попытается отгородиться ледяной стеной — не отступай. Впечатай его в борта. — Роуз... — Метафорически, — поправляет она. — Пожалуйста, не нужно сотрясений мозга у отца твоего ребенка. — Я и не планировал. — Вот и славно. А теперь докладывай: в чем ты туда пойдешь?

***

Спортивный комплекс «Белл», Броссар 10 августа 2026 года Шейн заходит внутрь со своей клюшкой и сумкой для экипировки. Он приехал на двадцать минут раньше, потому что для него «приехать вовремя» — значит, опоздать, но в холле уже полно персонала и волонтеров. — Шейн! Харрис Дровер, директор лагеря и пиарщик «Кентавров», трусцой подбегает к нему. Он выглядит дерганым, но счастливым. — Не думал, что ты и правда приедешь! То есть, я видел письмо, но решил, что это какой-то глюк. Или чей-то розыгрыш. Или... — Я здесь, — перебивает Шейн, натягивая улыбку. — Готов работать. — Супер. Честно. Дети с ума сойдут. — Харрис понижает голос и оглядывается по сторонам так, будто собирается выдать государственную тайну. — Э-э... Илья в тренерской. Просто имей в виду. — Спасибо. Шейн идет по знакомому коридору. Доходит до тренерской комнаты и толкает дверь. Гул голосов стихает. Здесь собрались все. Райан Прайс мотает клюшку, как всегда огромный и напряженный. Уайатт Хейс смеется над какой-то шуткой Джей Джея; вратарские щитки сложены рядом. Лия Кэмпбелл делает растяжку на полу. Макс Райли сидит на скамейке с фиксатором на ноге и недовольно хмурится из-за того, что выбыл из строя. И Илья. Илья стоит у маркерной доски с фломастером в руке. Выглядит он... дорого. На нем черные спортивные штаны, которые сидят слишком хорошо, и серая тренировочная футболка лагеря, плотно облегающая грудь. Волосы зачесаны назад, а на шее поблескивает тонкая золотая цепочка. У него такой вид, словно он проспал все двенадцать часов, правильно позавтракал и в жизни не ведал, что такое эмоциональные потрясения. — Привет, — сдавленно произносит Шейн. — Кэп! — Джей Джей салютует ему. — Холландер! — громыхает Уайатт. — Посмотрите-ка, кто решил почтить нас своим присутствием! Возвращение блудного тренера. — Привет, Хейзи. — Шейн стукается с ним кулаками, благодарный за возможность отвлечься. Кивает остальным. — Привет, ребят. — Рада, что ты смог вырваться, — говорит Лия, тепло улыбаясь. — От Макса на льду сейчас никакого толку. — Эй! — возмущается Макс. — Я всё еще могу травить байки! Нога для травли баек у меня в полном порядке! Шейн рискует бросить взгляд на маркерную доску. Илья даже не пошевелился. Лицо — абсолютно непроницаемое. — Харрис сказал, что ты приедешь, — говорит Илья. — Ага. Подумал, что могу помочь. — Отлично. — Илья поворачивается обратно к доске и с тихим щелчком снимает колпачок с маркера. — Нам нужен кто-то, кто отработает с ними катание на ребрах. Мои колени для этого уже староваты. И всё. Ни «привет». Ни «как дела». — Без проблем. Я могу взять на себя ребра. Первый час проходит терпимо. Шейн берет нападающих группы «Б» — в основном десяти- и одиннадцатилеток. Они милые, полны энтузиазма и абсолютно не способны понять инструкции Шейна. — Так, — говорит он, демонстрируя разворот. — Вы должны загрузить внешнее ребро под углом в сорок пять градусов, держать центр тяжести низко, а затем мощно выстрелить из виража за счет работы ягодичных мышц. Дети таращатся на него. Один ковыряет в носу. — Тренер Шейн? — спрашивает маленькая девочка. — У меня болят лодыжки. — Значит, мышцы работают, — отзывается Шейн. С другого конца катка доносится свисток. Шейн смотрит туда. Илья занимается со старшей группой. Он смеется, показывая финт, от которого дети восторженно орут. Он выглядит расслабленным. Счастливым. Он выглядит в точности как тот Илья, в которого Шейн когда-то влюбился. — А он хорош, — замечает Райан Прайс, неспешно подкатываясь к группе Шейна. Райан помогает с защитниками, но всем своим видом излучает явное облегчение от того, что оказался рядом с Шейном. — Да, — соглашается Шейн. — У него талант от природы. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Райан. Он в курсе. Он один из немногих, кто знает вообще всё. — Да, — говорит Шейн. — А что? — Ты так вцепился в клюшку, что костяшки побелели. Шейн ослабляет хватку. — Просто сосредоточен. — Ну да, — тянет Райан. Он мнется. — Если тебе важно это услышать... я рад, что ты приехал. Думаю... думаю, ты нужен ему здесь. Даже если он ведет себя как полный мудак. Шейн смотрит, как Илья треплет какого-то пацана по волосам. — Не думаю, что ему от меня вообще что-то нужно, Райан. К тому моменту, как они уходят со льда, Шейн насквозь взмок, а лезвия кажутся тупыми. Он направляется в раздевалку для тренеров. Большинство из них уже приняли душ и ушли в столовую на обед. Шейн заходит внутрь, ожидая, что там никого нет. Но он ошибается. Илья сидит на скамейке в дальнем углу, всё еще в экипировке. Телефон прижат к уху. Он говорит по-русски. Шейн замирает у двери. Он ненавидит себя за то, что так и не выучил язык. Десять лет, а всё, что он знает — это ругательства и ласковые прозвища: Suka, Solnyshko, Lyubov. Сейчас никаких ласковых слов не слышно. Но голос Ильи звучит низко. Мягко. Интимно. — Да, я понимаю, — произносит Илья. — Нет, Микаэла. Не переживай. Микаэла. Бывшая. С чего бы ему с ней разговаривать? И почему у него такой тон? Шейн шагает к своему шкафчику, стараясь шуметь как можно громче. Швыряет сумку. Расстегивает шлем. Илья даже не удостаивает его взглядом. Он продолжает говорить — быстрый поток мягких согласных. Один раз коротко смеется — тихо, словно это предназначалось не для посторонних ушей. Шейна начинает мутить. Ему хочется подойти туда и спустить телефон Ильи в унитаз. — Да. Пока, — наконец говорит Илья и сбрасывает вызов. Шейн стягивает джерси. Он до боли остро ощущает кольцо, лежащее на груди и обжигающее кожу. — Слушай, — нарушает тишину Шейн. — Надеюсь, ты не против, что я приехал. Не хотел оставлять лагерь без тренера. Илья принимается развязывать коньки. — Всё нормально. Харрис паниковал. Ты решил проблему. — Вот именно. — Шейн сосредотачивается на собственных шнурках. — Проблема решена. Он ничего не может с собой поделать. Ревность — это живая тварь, и она царапает когтями прямо по его сердцу. — Это была Микаэла? — спрашивает Шейн. — По телефону? Илья замирает. Поднимает взгляд — в карих глазах плещется лед. — Да. — Я думал... — Шейн осекается. — Ты же говорил, что вы расстались. — Так и есть. — Оу. — Шейн пытается переварить информацию. — Ты... общаешься со своими бывшими? — С некоторыми из них, — многозначительно роняет Илья. — У нее сейчас трудный период. — Он стягивает один конек. — С выступлениями. Ей нужен был друг, чтобы выговориться. — Друг, — эхом отзывается Шейн. — Да. Друг. Илья встает и стягивает футболку, а Шейн мысленно проклинает свое предательское тело за то, что оно моментально фиксирует, как перекатываются мышцы под золотистой кожей. Взж-ж. Телефон Ильи на скамейке снова загорается от вибрации. Илья мельком смотрит на экран. Берет его в руки. — Привет, — говорит Илья в трубку. Некоторое время слушает. — Да. Я в Монреале. В лагере. Шейн не сводит глаз с его лица. Он видит, как уголок губ Ильи дергается вверх в полуулыбке. — Сегодня вечером? — переспрашивает Илья. — Да. Сегодня я свободен. Кровь Шейна мгновенно вскипает, превращаясь в зудящий огонь под кожей. — Нет, я знаю одно место, — продолжает Илья. — «Ле Серпен». Отличная итальянская кухня. В девять? — Он делает паузу, вслушиваясь. — Хорошо. До встречи. Илья вешает трубку. — Кто это был? — срывается с губ Шейна прежде, чем он успевает себя остановить. Ему тут же хочется пробить себе голову. Идиот, думает он, и это слово безжалостным эхом отдается в мозгу. Ты звучишь как отчаявшийся придурок. Звучишь как ревнивый собственник. Он плотно сжимает губы, мечтая запихать этот вопрос обратно в глотку. Илья бросает телефон в сумку. — Энн. — Энн? — Мозг буксует, пытаясь вспомнить имя. — Из Флориды? Та самая, что флиртовала с тобой в ресторане? — Да. — Чего... чего она хочет? — Она прислала сообщение. Сказала, что в Монреале по делам. Хотела узнать, здесь ли я. — И ты сказал «да». — Да. — Вы идете на ужин? Вдвоем? — Я был груб с ней во Флориде, — отвечает Илья, хватая полотенце. — Хочу загладить вину. Она приятная женщина. — Он направляется в сторону душевых. — Я свободный мужчина, Шейн. И могу поужинать с приятной женщиной, которая хочет угостить меня пастой. — Она тебе даже не нравится! — кричит Шейн в спину Илье. — Ты сам говорил, что она бесит! Илья останавливается. Оборачивается. — Люди меняются, Шейн, — произносит он. Шейн так и остается стоять. У него такое чувство, будто из него выскребли все внутренности тупой ложкой. Боль в груди ощущается почти физически. Он прижимает к ней руку, судорожно хватая ртом воздух. Взж-ж. Взж-ж. В кармане вибрирует его собственный телефон. Шейн игнорирует звонок. Взж-ж. Взж-ж. Вибрация не прекращается. Шейн в бешенстве выхватывает аппарат. Он уже готов швырнуть его в другой конец комнаты, но замечает имя на экране. Лоренцо Руссо — Архитектор. Энцо. Парень, который делает ремонт в его доме в Оттаве. Тот самый Энцо, которого Шейн нанимал для обустройства коттеджа много лет назад. Он грубо вытирает глаза тыльной стороной ладони и отвечает: — Алло? — Шейн! Ciao, bello! — Голос Энцо звучит жизнерадостно; он и понятия не имеет, что жизнь Шейна в данный момент летит под откос. — Прости, что дергаю тебя в понедельник. Знаю, что ты в лагере. — Ничего, — выдавливает Шейн. — Что случилось? — Нам нужно согласовать финальную отделку кухни. Поставщик торопит с заказом мрамора. Если не выберем до завтра, придется ждать полгода. — Ладно. Просто... выбери то, что, на твой взгляд, смотрится лучше всего. — Шейн, это мраморная столешница за сорок тысяч долларов. Мне нужно, чтобы ты посмотрел образцы. На самом деле я сейчас в городе, встречаюсь с клиентом. Сможешь заскочить и подписать бумаги? Это займет десять минут. — Я не могу... Я не... — С меня выпивка, — настаивает Энцо. — Я буду в «Ле Серпен». Давай же, тебе всё равно нужно поужинать, верно? Телефон слегка скользит во вспотевшей ладони. — «Ле Серпен»? — Да. Это в Старом Монреале. Отличное место. Девять вечера. «Ле Серпен». Это то самое место, куда идет Илья. То самое место, где Илья встречается с Энн. Шейн смотрит на часы на стене. На них 17:45. Ему следует отказаться. Следует поехать домой, съесть свой заранее заготовленный салат с кейлом и тупо пялиться в стену. Следует защитить себя. Но затем он чувствует кольцо. — Шейн? Ты здесь? — Я буду там, — говорит Шейн. Его голос внезапно звенит сталью. — В девять. — Идеально. До встречи. Шейн вешает трубку. Он смотрит на вход в душевую, откуда клубами валит пар, скрывая Илью из виду. Он больше не собирается прятаться. Шейн хватает сумку. Ему нужно домой. Ему нужно принять душ. Если Илья хочет поужинать с приятной женщиной — пожалуйста. Но ему придется делать это, пока Шейн Холландер сидит через два столика от него, выглядя как чертов король.

***

В гардеробе Шейна нет костюмов для непринужденных ужинов. У него есть костюмы для церемоний награждения НХЛ (смокинги), костюмы для послематчевых пресс-конференций (темно-синие или черные, скучные) и костюмы для свадеб (обычно серые, тоже скучные). Он стоит в гардеробной, сверля взглядом ряды вешалок. Кольцо жжет грудь. Ему нужно выглядеть... уверенно. Не отчаянно. И уж точно не как человек, который только что двадцать минут боролся с приступом гипервентиляции в своей машине. Ему нужно выглядеть как Шейн Холландер: пятикратный обладатель Кубка Стэнли, отец, бизнесмен и, в целом, нормально функционирующий человек. Он проходит мимо темно-синего — слишком по-деловому — и хватает единственный костюм, который его пугает. Он купил его в Италии много лет назад, когда они с Ильей рванули в тот безрассудный отпуск, и только потому, что Илья встал намертво у примерочной и не давал ему выйти, пока Шейн его не купит. Глубокий, насыщенный коричневый цвет — почти эспрессо, — двубортный крой, широкие лацканы. Он слишком модный. Слишком кричащий. И он всё равно его надевает. Брюки того же безупречного итальянского кроя: с высокой посадкой, зауженные книзу. Он подбирает к костюму белую льняную рубашку, влезает в лоферы и чувствует себя самозванцем. Как будто изо всех сил пытается быть Ильей. Он едет к «Ле Серпен» с опущенными стеклами, позволяя теплому летнему воздуху трепать волосы. Паркует джип, бросает последний взгляд в зеркало заднего вида и направляется к ресторану. «Ле Серпен» выглядит круто: стиль индастриал-шик, открытые трубы под потолком, белые скатерти, картины на стенах. Хостес встречает его с улыбкой, которая ясно дает понять: она прекрасно знает, кто перед ней. — Мистер Холландер. Добро пожаловать в «Ле Серпен». Ваша компания уже ожидает за столиком. — Спасибо. Он идет за ней через главный зал, стараясь не задеть стулья. И тут Шейн видит его. Илья сидит в дальней части ресторана, в угловой кабинке, которая обеспечивает одновременно приватность и отличный обзор на весь зал. На нем серый блейзер в елочку поверх черной рубашки, расстегнутой ровно настолько, чтобы была видна ямочка у основания шеи и тонкая золотая цепочка. Он выглядит так, будто этот образ не стоил ему ни малейших усилий. А напротив него, подавшись вперед и подперев подбородок рукой с идеальным маникюром, сидит Энн. На ней темно-синее платье-жакет, подчеркивающее изгибы фигуры, перехваченное на талии золотым поясом. Она улыбается ему так, словно он самый смешной и обаятельный мужчина на свете. Каким он, к сожалению, и является. Илья поднимает голову. Их взгляды встречаются через переполненный зал. Желудок Шейна обрывается и ухает куда-то вниз. Он ждет подмигивания, или ухмылки, или хотя бы едва заметного кивка. Но Илья лишь сжимает челюсти. Он демонстративно переключает всё внимание обратно на Энн, вычеркивая Шейна так же безжалостно, как если бы тот был для него пустым местом. Это больно. Это больнее, чем удар клюшкой по незащищенной задней части колена. — Шейн! Шейн заставляет себя оторвать взгляд от столика Ильи. Он моргает, переводя фокус на мужчину, поднимающегося из-за столика у окна. Энцо невозможно не заметить. Высокий, широкоплечий, с той самой мрачноватой, роковой внешностью, которая заставляет людей оборачиваться. У него густые, темные волнистые волосы, идеально ухоженная борода и глаза, которые кажутся почти черными. Они познакомились пятнадцать лет назад, когда Шейн был новичком с избытком денег, недостатком здравого смысла и отчаянной потребностью отремонтировать недавно купленный коттедж. Энцо тогда только-только закончил архитектурную школу в Милане и работал на монреальскую фирму. Он прошелся по коттеджу вместе с Шейном, указывая на проблемы с конструкцией и варианты дизайна, и Шейна поразило, насколько серьезно тот отнесся к проекту. И то, как он прислушивался к тому, чего действительно хотел Шейн, а не пытался навязать свое видение. С тех пор они поработали вместе над тремя проектами — коттеджем, домом Шейна в Уэстмаунте, а теперь вот дом в Оттаве, который Шейн ремонтирует по причинам, в которые сам предпочитает не вникать слишком глубоко. Энцо встает, завидев Шейна. — Ciao, bello! Альфа сгребает его в объятия — настоящие, европейские объятия. Шейн деревенеет, неловко прижав руки по швам, пока Энцо целует его в обе щеки. Шейн задерживает дыхание, ожидая, когда это закончится. Он никогда не знает, куда девать руки во время таких приветствий. Похлопать по спине? Стоять как статуя? Он выбирает статую. — Come stai? Выглядишь сногсшибательно. Этот костюм... — Энцо отстраняется, удерживая Шейна на расстоянии вытянутой руки, и темные глаза с одобрением скользят по льняной ткани. — Madonna mia. Кто подбирал тебе костюм? Потому что я знаю, что ты бы сам такое не выбрал. — Я сам выбирал, — отвечает Шейн, глядя на свои лоферы. — Вранье. У тебя есть помощники. Я помню твою фазу со спортивками. — Энцо усмехается и твердой рукой направляет Шейна к кабинке, положив ладонь ему на поясницу. Шейн напрягается от прикосновения, но позволяет усадить себя на место. — Садись, садись. Я уже заказал вино. Ты ведь всё еще пьешь Бароло, да? — Вообще-то я не пью во время сезона... — Один бокал. Это полезно для крови. Итальянцы живут вечно, знаешь почему? Вино и оливковое масло. — Энцо садится напротив и наливает Шейну бокал из бутылки, которая уже «дышит» на столе. — А как поживает моя любимая крошечная клиентка? Айри? Наверное, уже совсем большая. — Ей пять, — говорит Шейн, принимая бокал. — Она быстро растет. — Cinque anni! — Энцо драматично хватается за сердце. — Я помню, как ты звонил мне по поводу детской в Монреале. Ты так нервничал. «Энцо, всё должно быть идеально, Энцо, кроватка должна стоять на восток, чтобы на нее падал утренний свет, Энцо...» — Я не был настолько невыносимым, — бормочет Шейн, вжимаясь в сиденье. — Ты был еще хуже. — Улыбка Энцо становится мягче. — Но ты имел полное право нервничать. Стать отцом — это меняет всё. Моей Софии сейчас двенадцать, а я до сих пор проверяю ее по три раза за ночь, прежде чем уснуть. — Он поднимает бокал. — Alla famiglia. Шейн чокается с Энцо. — Alla famiglia. Он делает глоток — вино великолепное, терпкое и бархатистое, — и изо всех сил старается не смотреть на столик в углу. У него не получается. Илья изучает меню; голова склонена к Энн, которая что-то оживленно ему рассказывает, активно жестикулируя. Ее рука задевает его плечо. Он не отстраняется. — Шейн. — Голос Энцо звучит мягко. — Ты сейчас где-то не здесь. Шейн возвращает внимание к столу, часто моргая. — Извини. Долгий день. Сегодня начался лагерь. — А, точно. Хоккейный лагерь. — Энцо понимающе кивает. — Ты тренируешь? — Подменяю. У них не хватало людей. — И Розанов? Он тоже там, да? Шейн давится вином. Хватает салфетку, заходясь кашлем. — Да. Он им руководит. Энцо несколько секунд изучает его своими темными, проницательными глазами. Он выглядит так, словно хочет что-то сказать, но, к счастью, передумывает. Достает из кожаной папки стопку образцов мрамора. — Ладно. Давай обсудим твою кухню, а потом сможешь и дальше хандрить из-за того, что делает тебя похожим на побитого щенка. Шейн ощетинивается. — Я не хандрю. — Certo. — Энцо двигает образцы по столу. — Первый вариант — Калакатта Боргини. Очень классический, очень чистый. Второй — Статуарио, с более выраженными прожилками. И третий, — он постукивает по образцу с серо-золотыми полосами, — Арабескато Оробико. Очень редкий. Очень дорогой. И очень в твоем стиле. Шейн берет Арабескато. Он красивый — легкая динамика рисунка в самом камне, теплые оттенки, которые отлично подойдут к шкафчикам из белого дуба, которые они выбрали. Выглядит как то, что понравилось бы Илье. — Этот, — моментально решает Шейн. — Даже думать не будешь? — Нет. Этот. Энцо усмехается. — Я знал, что ты выберешь именно его. Я уже оформил заказ. — Он делает пометку в своей папке. — Кухня будет готова к ноябрю. Главная спальня — к декабрю. Вы с Айри сможете переехать к Рождеству, Dio volendo. — До тех пор мы поживем в коттедже, — отвечает Шейн. — Оттуда всё равно ближе до ее школы. — И до Оттавы, — нейтрально замечает Энцо. Шейн замирает. Смотрит на Энцо в упор. — Это просто совпадение. — Разумеется, — говорит Энцо с выражением абсолютной невинности на лице. Шейн кладет образец мрамора на стол и делает еще один большой глоток вина. Боковым зрением он видит, что Илье и Энн принесли закуски. Она ест что-то руками и снова смеется. Илья наблюдает за ней с выражением, которое Шейн не может прочитать с такого расстояния, но оно выглядит пугающе похожим на нежность. — Ремонт идет хорошо, — продолжает Энцо, то ли не замечая внутреннего кризиса Шейна, то ли тактично его игнорируя. — Подрядчик говорит, что работы по фундаменту идут с опережением графика. — Отлично. — Знаешь, большинство моих клиентов делают ремонт, чтобы продать дом. Или чтобы произвести на кого-то впечатление. — Энцо склоняет голову, изучая Шейна так, словно тот чертеж, в котором не сходятся расчеты. — Но ты, Шейн... ты ремонтируешь дом, в котором даже не живешь. Дом в городе, за который ты не играешь. Почему так? — Инвестиция, — ровно отвечает Шейн. — М-м-м. — Энцо не выглядит убежденным, но не настаивает. — Что ж. Это будет очень красивая инвестиция. Обещаю. Такая же красивая, как тот коттедж. Я помню, когда мы строили веранду. Ты был... другим тогда. — В каком смысле «другим»? — Более счастливым, — просто говорит Энцо. Это прямое попадание. Слова пробивают броню Шейна и застревают где-то в груди. Та веранда — та самая, с видом на озеро, где они с Ильей часами сидели, пили кофе и притворялись, что остального мира не существует, — она была построена на надежде. — Мне был двадцать один год, — глухо отвечает Шейн. — Я тогда еще не выиграл ни одного Кубка. Я был наивен. И не знал, как тяжело удерживаться на вершине. — М-м. — Энцо изучает его поверх края бокала. Взгляд теплый, но пронзительный; он видит слишком много. — Возможно. — Нам стоит сделать заказ, — резко обрывает Шейн, закрывая меню. Энцо улыбается короткой, понимающей улыбкой, но милосердно закрывает тему. — Sì. Давай поедим. Всё внимание Шейна сейчас приковано к столику в углу. Он сидит так, что Илья находится в поле зрения — хочет он того или нет. Каждый раз, когда Энн касается руки Ильи (легкие, игривые прикосновения, намекающие на непринужденную близость), Шейн ощущает это, словно наждачкой по голой коже. Каждый раз, когда она наклоняется ближе, чтобы что-то прошептать, и Илья подается навстречу, чтобы услышать, сокращая дистанцию между ними, Шейн сверлит взглядом свою вилку, прикидывая масштаб скандала, если он прямо сейчас сломает ее пополам. Илья больше не смотрит на Шейна. Он сосредоточен исключительно на Энн. И он ей улыбается. Искренней улыбкой. «Это то, чего ты хотел», — с горечью напоминает себе Шейн. Он хотел, чтобы Илья был в безопасности. Хотел, чтобы у Ильи была жизнь, в которой ему не нужно будет прятаться по темным углам. Он просто не осознавал, насколько больно будет смотреть на то, как Илья живет этой жизнью. Они заканчивают ужинать. Энцо настаивает на эспрессо, и Шейн наблюдает, как тот его пьет: крошечная чашечка смотрится нелепо в большой руке альфы. Наконец, Энцо просит счет. — У меня ранний рейс в Торонто, — говорит он, расправляя салфетку. — Заказ на мрамор оформлен. Завтра я пришлю тебе обновленный график работ. Шейн тянется за бумажником. — Я оплачу. Ты проделал такой путь. — Нет-нет. — Энцо отмахивается, шлепая кредиткой по столу прежде, чем Шейн успевает возразить. — Я же сказал, что с меня выпивка. Это за мой счет. Благодаря этому дому ты делаешь меня очень богатым человеком, Шейн. Оплатить твою рыбу — это меньшее, что я могу сделать. Энцо направляет его к выходу. Шейн до боли отчетливо осознает, что они проходят мимо столика Ильи, что Илья сидит прямо там, на расстоянии вытянутой руки. Он не сводит глаз с двери. Не смотри. — Был рад повидаться, Шейн. Они останавливаются у самого входа. Энцо снова сгребает его в объятия, затем отстраняется и целует в обе щеки. Шейн стоит как истукан и просто позволяет этому произойти. — Stammi bene, eh? Береги себя. И поцелуй Айри от дяди Энцо. — Обязательно. — Увидимся в ноябре. На финальной приемке. — Энцо одаривает его ослепительной улыбкой и садится в ожидающий его Мазерати. Автомобиль с урчанием растворяется в ночи. Шейн остается стоять на тротуаре. Прохладный воздух бьет в лицо, но его самого бьет озноб, словно при лихорадке. Машина еще не подъехала. Ему бы вернуться в тамбур ресторана и подождать. Там безопаснее. Но он не может заставить себя сдвинуться с места. Вместо этого он слегка поворачивается, глядя сквозь стеклянную витрину. И он видит их. Илья не смотрит на Энн. Он смотрит на дверь. Он смотрит прямо на то место, где стоит Шейн. Затем Энн что-то говорит. Илья поворачивается к ней с улыбкой. Шейн моментально отворачивается. Он чувствует себя глупо. Жалко. Он стоит на тротуаре, шпионя за свиданием своего бывшего, одетый в костюм, который нацепил специально, чтобы сделать побольнее — а в итоге истекает кровью только он сам. — Ты идиот, Холландер, — шепчет он самому себе. Парковщик подгоняет джип. Машина слегка дребезжит на холостых оборотах — разительный контраст с гладким спорткаром Энцо. Шейн дает парню на чай и садится за руль. Сжимает рулевое колесо, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. И ждет. Пять минут. Десять минут. Они не выходят. Ему интересно, как долго Илья там пробудет. Повезет ли он Энн обратно в Оттаву. Поцелует ли ее на ночь. Сделает ли он что-то большее, чем просто поцелуй. Какая-то жалкая часть внутри него надеется, что Илья выбежит из дверей, бросив приятную женщину и пасту, чтобы побежать за Шейном. Но жизнь — не кино, а Илья Розанов — не из тех, кто бегает за кем-то. Илья — это человек, которому пять лет назад сказали «нет», и в конце концов он это усвоил. Шейн заводит машину. Двигатель схватывается с хриплым кашлем. Уже начало одиннадцатого. Айри в безопасности, крепко спит в коттедже его родителей, но Шейну всё равно нужно ехать. Завтра в десять тренировка. Ему нужно поспать. Ему нужно перестать думать об Илье Розанове. Это само по себе унизительно, но теперь, похоже, его джип — его любимый, верный тринадцатилетний джип — решил тоже его предать. Только что он мчал сквозь темноту, врубив классический рок на полную громкость и пытаясь убедить себя, что он сильный, независимый мужчина, которому никто не нужен. А в следующую секунду двигатель издает звук, похожий на вопль умирающей кошки, дважды чихает и глохнет. Шейн едва успевает вывернуть на обочину, прежде чем джип окончательно превращается в двухтонное пресс-папье. Он сидит в повисшей тишине. — Идеально, — говорит он приборной панели. — Именно то, что мне сейчас нужно. Этот джип был его первой «крупной» покупкой с контракта новичка. Мама умоляла его взять что-нибудь надежное, что-нибудь на гарантии. Шейн купил джип, потому что он выглядел круто, а самому Шейну был двадцать один год и он был идиотом. Он почти слышит мамин голос: «Это очень старая машина. Это хлам». — Он не хлам, — бормочет Шейн, обращаясь к пустому пассажирскому сиденью. — Он надежный. Но это не так. Он мертв. Он снова смотрит на пассажирское сиденье. Замечает еле видную царапину на коже возле ручки двери — память о том дне, когда Илья, не глядя, закинул туда спортивную сумку, потому что слишком спешил втянуть Шейна в поцелуй еще до того, как они выехали с парковки. Шейн тогда взбесился из-за кожи. Илья лишь рассмеялся; лицо озарила та самая выводящая из себя кривая ухмылка, и он сказал: «Теперь у нее есть характер». Он снова бьет по рулю, так сильно, что ладонь обжигает болью. — Работай! Просто работай, кусок металлолома! Джип не отвечает. Он стоит молчаливый и мертвый, издеваясь над ним. Шейн достает телефон. 7% заряда. Фантастика. Эта ночь буквально не может стать еще хуже. Он звонит в канадскую техпомощь на дорогах (CAA). Гудки. Гудки. Гудки. Наконец в трубке раздается бодрый механический голос: — Nous sommes désolés. В данный момент линия перегружена. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Шейн сбрасывает звонок. Он смотрит сквозь лобовое стекло. Вокруг кромешная тьма. Единственный свет — от редких машин, проносящихся мимо по шоссе, чьи фары разрезают темноту, как прожекторы. Он застрял. Он утыкается лбом в руль. — Гребаная жизнь, — кряхтит он. Выбравшись из салона, он пытается реанимировать этот стариковский джип. Ветер мгновенно бьет по лицу, пронизывая шерстяную ткань пиджака насквозь. Он открывает капот и пялится на двигатель с таким видом, будто хоть что-то в этом понимает. Он не понимает. Он может разобрать хоккейную комбинацию за долю секунды, но автомобильные двигатели для него — это тайна, покрытая механическим мраком. Из-под капота валит дым, разъедая глаза. — Дерьмо, — бормочет он, разгоняя дым рукой. — Идеально. Телефон отца сразу переключается на голосовую почту. Мамин — тоже. Шейн как раз прикидывает логистику пешей прогулки до следующего съезда — это не может быть так уж далеко, он ведь бегает марафоны просто ради развлечения, — когда темноту позади него разрывает свет дальних фар. Шейн закрывает глаза рукой, щурясь от ослепительного света. Машина сбавляет скорость; гравий хрустит под дорогими шинами. Это «Рендж Ровер», массивный и черный. Он останавливается рядом, угрожающе и низко урча на холостых оборотах. Он знает эту машину. Знает номерной знак. Блядь, — мысленно кричит Шейн. Ну конечно, вселенная настолько жестока. Разумеется, Шейн должен был опозориться перед единственным человеком, на которого он больше всего хочет произвести впечатление: застряв на обочине в своей мертвой машине, вися на линии с техпомощью, как какой-то беспомощный гражданский. Стекло со стороны водителя опускается. Илья Розанов сидит там, залитый мягким светом приборной панели. Его губы изгибаются в полуулыбке, которая каким-то непостижимым образом выражает одновременно и веселье, и беспокойство. — Отличное место для пикника, — бросает Илья. Шейн захлопывает капот джипа. — Я решил устроить привал. — В темноте? На шоссе? — Илья высовывает локоть в окно; он выглядит до возмутительного расслабленным. — Это какая-то новая тренировочная методика? — Моя машина сломалась, Илья. Очевидно же. — А-а. — Илья глубокомысленно кивает. — Джип. Американская инженерия. Очень брутально. И очень... недолговечно. — Это классика! — Это труп. Залезай. Шейн упирается ногами в землю и скрещивает руки на груди, пытаясь сохранить тепло. — Я вызвал техпомощь. Водительская дверь открывается. Илья выходит, распрямляя свое долговязое тело, и направляется к нему. Он смотрит на дымящийся автомобиль, потом на Шейна. — Старая машина. Надо было купить новую. — Мне нравится эта. — А она тебя ненавидит. Шейн вздрагивает от холода, хотя пытается замаскировать это под пренебрежительное пожимание плечами. Ночной воздух прохладный, но его лицо горит — адская смесь гнева и унижения. — Что ты здесь делаешь? Где Энн? Он косится на «Рендж Ровер». Пассажирское сиденье пусто. — Она уехала домой, — отвечает Илья. — И ты отпустил ее одну? — спрашивает Шейн, сублимируя ревность в праведное возмущение. — Что ты за джентльмен такой? — У нее есть машина. Работающая машина. — Илья указывает на мертвый джип Шейна. — В отличие от некоторых. — Ко мне едет техпомощь! — огрызается Шейн. Он поднимает телефон. — Они в пути. Будут с минуты на минуту. — Покажи журнал вызовов. — Я не обязан тебе ничего показывать. — Садись в машину, Холландер. — Нет. — Шейн. — Голос Ильи снижается до интонаций, подозрительно похожих на мольбу. — Темно. Садись в машину. — Я жду эвакуатор! — Эвакуатор приедет часа через два. Я отвезу тебя домой. Вызовем их из коттеджа. — Я не поеду с тобой в коттедж! — орет Шейн. Он чувствует себя диким, слетевшим с катушек. — Почему ты не остался в ресторане со своей... с Энн? — Я же сказал. Она ушла. — И ты решил поехать за мной? Чтобы что, позлорадствовать? — Я не еду за тобой, — терпеливо объясняет Илья. — Я еду в Оттаву. Это шоссе. Ты на нем стоишь. — Ну конечно, — шипит Шейн. — Разумеется. Возьмите трубку, возьмите, возьмите, — думает он, снова набирая номер техпомощи. Музыка в режиме ожидания начинает играть моментально. — Шейн, — зовет Илья из-за спины. — Уходи. — Я не брошу тебя здесь. — Бросишь. — Шейн бьет кулаком по капоту с такой силой, что машина покачивается на рессорах. — Ты оставишь меня, блядь, в покое! — Я не... — Ты мне не нужен! — Теперь они стоят посреди пустого шоссе, фары от машины Ильи прорезают тьму. — Я со всем справлялся сам. Я могу разобраться со сломанной машиной, Розанов. То, что происходит дальше, совершается так стремительно, что Шейн не успевает среагировать. Секунду назад он держал телефон, а в следующую Илья уже выхватывает его из рук. — Эй! — Шейн бросается на него. — Верни! Илья поднимает телефон над головой. Он выше Шейна, черт бы его побрал, и прекрасно знает, как использовать каждый сантиметр этого преимущества. — У тебя 3%. Ты никому не позвонишь. Илья идет к «Рендж Роверу» и открывает пассажирскую дверь. — Залезай. Мы можем простоять здесь всю ночь, ругаясь, или можем поехать в коттедж. Выбор за тобой. Шейн сверлит его злобным взглядом, он хочет драться. Хочет упереться рогом и прождать до самого утра на обочине Трансканадского шоссе просто из принципа, просто чтобы не доставить Илье удовольствия. Но он устал. И замерз. А запах Ильи — сандаловое дерево — уже окутывает его, сводя на нет всю решимость. — Ты не обязан этого делать, — говорит Шейн. — Я не твоя ответственность. — Я не могу бросить отца моего ребенка на трассе, — парирует Илья. — Если с тобой что-нибудь случится — если тебя собьет грузовик или ты насмерть замерзнешь — Айри меня никогда не простит. Ну конечно. Дело не в Шейне и не в том долгом взгляде через весь ресторан. Дело в логистике совместного родительства и предотвращении психологических травм у дочери. «Не накручивай себя, Шейн», — с горечью одергивает он себя. Это практичность. Илья просто ведет себя как хороший отец. Он издает разочарованный, сердитый вздох, марширует мимо Ильи к «Рендж Роверу» и забирается на пассажирское сиденье. Захлопывает дверь так, что вздрагивает кузов. Мгновением позже Илья садится за руль. В машине тепло, и воздух здесь одуряюще пахнет им. — Я напишу Харрису, — говорит Илья, бросая телефон Шейна в подстаканник. — У его брата фирма эвакуаторов. Он приедет и заберет твой джип. — Плевать. — Шейн скрещивает руки на груди, решительно уставившись в окно. — Просто поехали. Илья включает передачу и возвращается на трассу. — Ну, — произносит он спустя несколько минут. Его голос звучит донельзя небрежно. — Где он? Шейн хмурится, не отрывая взгляда от окна. — Кто? — Тот мужик. Из ресторана. — Пальцы Ильи отбивают ритм по рулю. — У него рейс. В Торонто. — А-а. — Илья издает низкий гортанный звук. — Значит, он бросил тебя. В ресторане. Без машины. — У меня была машина! И она работала, когда я туда приехал! — Он должен был подождать. — У него своя жизнь, Илья. У него клиенты. — Он не твой парень? — Нет, — раздраженно выдыхает Шейн. — Он мой архитектор. Илья на секунду замолкает. А потом фыркает. — Архитектор? В смысле... он домики рисует? — Да. Он делает ремонт в моем доме. — Архитекторы так не выглядят, — твердо заявляет Илья. — Архитекторы носят свитера, очки и выглядят так, будто едят кальку на завтрак. А этот мужик выглядел как модель нижнего белья. — Он итальянец, — защищается Шейн. — Он тебя поцеловал. — Это было по-дружески. — И обнимал, — не унимается Илья, его голос становится серьезнее. — Долго. Он обнимал тебя так, будто вы хорошо знакомы. — Мы и правда знакомы. Он проектировал коттедж. Много лет назад. Шейн думает, что на этом допрос окончен. Он снова отворачивается к окну, наблюдая, как деревья сливаются в сплошную черную стену. — Он свободен? — спрашивает Илья. Шейн резко поворачивает голову. — Что? — Архитектор. Он свободен? Зачем? Какая вообще разница? Разве что Илье понравилось то, что он увидел. Разве что Илья сам заинтересовался архитектором-моделью-белья. — Я не знаю! — восклицает Шейн. — Я не расспрашивал его об истории отношений, пока выбирал образцы мрамора. — Надо было расспросить, — бормочет Илья. — Он смотрел на тебя так, будто хотел отполировать. Шейн издает короткий, недоверчивый смешок. — Ты просто невыносим, — говорит он стеклу. Он отказывается удостаивать коммент про «отполировать» какой-либо реакцией. Илья видит то, чего нет. — Он женат на своей работе, окей? И у него есть дочь. — Значит, он отец-одиночка, — мрачно подытоживает Илья. — Еще хуже. Ты обожаешь отцов. У тебя фетиш на папочек. — Отвали, Розанов! Нет у меня фетиша на папочек! — Ты чуть ли не слюнями капаешь на Хейдена, когда тот держит ребенка. А на этого мужика смотрел так, словно он — вода в пустыне. — Хейден — мой лучший друг. А на Энцо я смотрел как на друга, который угощает меня ужином, — отвечает Шейн. И в этот момент машина вдруг делает резкий рывок вперед — микро-нажатие на педаль газа, которое вжимает Шейна в кресло, прежде чем Илья выравнивает ход. — Я угощал тебя ужинами десять лет. — Какая тебе вообще разница? Ты был там с Энн. Вы смеялись. — Я был вежлив. — Ты выглядел так, будто тебе весело. — Я ел пасту, — невозмутимо отзывается Илья. — Она тебе нравится? — Шейн задерживает дыхание, впиваясь ногтями в ладони. — Нет, — говорит Илья. — Почему нет? — Шейну нужно понять. Нужно понять, почему Илья здесь, с ним, а не с женщиной, которая улыбается как само солнце. — Она красивая. Она милая. И ее не надо прятать от всех. — Она не в моем вкусе, — обрезает Илья. Шейн ставит локоть на оконный выступ и упирается виском в костяшки пальцев. Закатывает глаза, хотя не уверен, что Илья видит это в темноте. — А Микаэла, значит, во вкусе? — Нет. Шейн поворачивается к нему в искреннем недоумении. — Какого хрена, Розанов? Ты с ними встречаешься, позволяешь папарацци делать фотки, таскаешь их на мероприятия... и они даже не в твоем вкусе? Зачем ты вообще всё это затеял? Илья переключает передачу, когда дорога начинает идти на подъем. — Я пытался. Но было скучно, — произносит он. Бросает на Шейна короткий, жгучий взгляд, который буквально опаляет кожу. — И пусто. «Ты десять лет любил кого-то скучного», — хочется сказать Шейну. — Люди меняются. — Он швыряет обратно слова Ильи из раздевалки. — Ты сам так сказал. Свет фар встречных машин отражается в глазах Ильи, как далекие звезды. — Да, — соглашается он. Дождь обрушивается на лобовое стекло так, словно разъяренный бог швырнул в них пригоршню гравия. Это происходит мгновенно — внезапный, неистовый ливень, который полностью перекрывает видимость трассы. Дворники лихорадочно мечутся туда-сюда, разрезая стену воды. Илья поворачивает голову; карие глаза цепляются за взгляд Шейна на секунду, которая кажется вечностью. — Но не я, Холландер.