Любовь во тьме

Оттава, Онтарио 17 июня 2026 года С момента расставания с Микаэлой прошло одиннадцать дней, и Илья в полном порядке. Он спит. Он ест. Он появляется в тренажерном зале «Канадиен Тайр-центра» в шесть утра и впахивает на тренировках с такой предельной, острой концентрацией, что его тренер, Дмитрий, как-то поинтересовался, к чему он готовится: к сезону или к войне. — К сезону, — ответил Илья. Сам разрыв прошел быстро. Разговор в отельном люксе Микаэлы в Оттаве, на следующий вечер после того, как она прилетела с трехнедельных гастролей с Национальным балетом Канады. Она была прекрасна, как и всегда, — и зла, тоже как всегда, всё по тому же самому поводу. — Ты снова всё отменяешь, — сказала она. — Ради нее. Под «ней» подразумевалась Айри. Ребенок, которого Микаэла считала его крестницей. Причина, по которой Илья уже в третий раз за два месяца перекраивал свой график и отказывался от светских мероприятий. — У нее выступление, — сказал Илья. — Балетный концерт. Это важно. — У меня балет каждый божий день моей жизни, — парировала Микаэла, — а ты пропустил четыре моих спектакля за этот сезон. — Это другое. — В чем? В чем же разница, Илья? «В том, что она моя дочь. В том, что каждый концерт, который я пропускаю, — это рана, которую я не могу зашить. В том, что единственная вещь хуже тайного отца — это отец отсутствующий». — Она ребенок. Она не понимает, когда близкие люди не приходят. Микаэла, которая была далеко не глупой, долго на него смотрела. — Ты чего-то мне не договариваешь, — произнесла она. — Об этой девочке. — Мне нечего скрывать. — Ты лжешь. — Микаэла... — Ты проводишь с ребенком своего друга больше времени, чем со мной. Ты летаешь в Монреаль на ее приемы к стоматологу. У тебя весь холодильник увешан ее рисунками. Ты... — она осеклась. Перевела дух. И когда заговорила снова, её голос звучал еще жестче: — Ты ни разу не позволил мне приехать к тебе в квартиру. — Я же говорил. Там скучно. Там просто... — Это из-за нее. — Это не было вопросом. — Что бы всё это ни значило. Кем бы ни приходилась тебе эта девочка. Она — причина, по которой я всегда на втором месте. Илья физически ощущал, как правда буквально жжет язык, требуя выхода, но проглотил её — точно так же, как проглатывал всегда. — Я так больше не могу, — сказала Микаэла. — Я заслуживаю быть с человеком, который присутствует в моей жизни на сто процентов. А ты, Илья Розанов, — мужчина, которого никогда нет рядом. Она не ошибалась. Он кивнул. И сказал: «Мне жаль». И это была чистая правда. А затем он поехал домой, зашел в квартиру, встал в коридоре напротив стены, увешанной фотографиями его дочери в рамках, и впервые за долгие месяцы почувствовал, что может дышать. Одиннадцать дней спустя он едет забирать Айри. Июньское солнце стоит высоко над Веллингтон-стрит, густое и теплое, превращая тротуары Уэстборо в ожившую открытку. Илья параллельно паркует свой Range Rover напротив ресторана “Supply and Demand” на Веллингтон-Уэст, что требует доброго десятка сложных маневров туда-сюда, поскольку парковочное место рассчитано на нормальный человеческий автомобиль, а его тачка просто огромна. Он проверяет телефон. Одно сообщение от Юны. Юна Холландер: «Мы на месте. Угловая кабинка». «На ней желтое платье, и она ОЧЕНЬ ждет». «Не вздумай опоздать». Он не опаздывает. На самом деле он пришел на двенадцать минут раньше. Илья прячет телефон в карман, бросает взгляд на свое отражение в стекле машины — темные джинсы, серая футболка-хенли, солнцезащитные очки сдвинуты на макушку — и идет к ресторану. Внутри пахнет свежим хлебом и травами. На стене висит меловая доска с винной картой, а у цинковой барной стойки сидят люди, которые, судя по виду, ездят на работу на велосипедах и имеют в гардеробе как минимум один шоппер с глубокомысленной цитатой про фермерские рынки. Он сканирует взглядом зал. Угловая кабинка. Всё точно как сказала Юна. И вот она. Айри сидит на диванчике; ее ножки болтаются в добрых двадцати сантиметрах над полом. На ней желтое платье — яркое, цвета подсолнуха, с оборками на рукавах и по подолу. Пышное и полупрозрачное, оно окутывает ее маленькую фигурку, словно облако, сотканное из солнечного света. Темные волосы собраны в высокий хвост и заколоты маленьким желтым зажимом в тон платью, а у висков выбилось несколько тонких прядей. Она рисует. Всё ее тельце склонилось над бумажной салфеткой-подложкой, кулачок крепко сжимает восковой мелок. Ее веснушки заметны даже от дверей — они стали еще ярче от первых недель летнего солнца. Она — самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни. Она остается такой каждый божий раз, и каждый раз это буквально сбивает его с ног. Каждый раз ему требуется секунда, чтобы просто постоять и позволить реальности ее существования накрыть его с головой. Осознать, что она — его. Что где-то в этой вселенной, вопреки всем мыслимым и немыслимым преградам, они с Шейном создали это чудо. Юна сидит напротив и читает что-то в телефоне. Она одета безукоризненно — темно-синяя блузка, волосы гладко убраны назад, — и еще его не заметила. Но Айри заметила. Мелок замирает. Ее головка вскидывается. — ПАПА! Сразу несколько человек оборачиваются. Мужчина у барной стойки вздрагивает так резко, что едва не роняет бокал с вином. Рука Юны с телефоном дергается. Айри слезает с диванчика — полы платья взметаются вокруг нее — и несется через весь ресторан с раскинутыми ручками; ее хвост подпрыгивает в такт шагам, а лицо озаряется широченной улыбкой. Илья падает на колени. Она врезается в него, намертво обвивая ручками его шею. — Malyshka, — он смыкает руки вокруг нее, одной ладонью бережно прижимая к себе ее затылок, и закрывает глаза. — Moya malyshka. Три недели. Прошло три недели с тех пор, как он в последний раз держал ее на руках. Он утыкается лицом в ее волосы и просто дышит. Она чуть отстраняется, и ее маленькие ладошки ложатся на лицо Ильи, пальчики надавливают на скулы. — Ты колючий, — говорит она, потирая его щетину. — Я всегда колючий, — отвечает он. — Это часть моего шарма. — Щекотно же, — она начинает заливисто хихикать, прикрывая ладошками рот и пожимая плечиками, и от этого вида сердце Ильи совершает в груди кульбит, бесповоротный и яростный. — Я скучала по тебе, папа. — Она снова тянется к его шее, прижимаясь своей щекой к его. — Я так сильно скучала. Сильно-сильно-сильно. — А я скучал сильнее, — говорит он. — И это даже не обсуждается, Myshonok. Я скучал по тебе больше всех на свете. — Это невозможно, — с абсолютным авторитетом заявляет Айри. — Потому что это я скучала сильнее всех. — Ладно, — сдается он, потому что спорить с Розановыми бессмысленно — особенно с маленькими и в желтых платьях. Он прислоняется своим лбом к ее, и они трутся носами в эскимосском поцелуе. Они делают так с самого ее младенчества, и она так из этого и не выросла. Когда он наконец поднимает глаза, Юна уже стоит возле столиков и смотрит на них. Телефон всё еще зажат в ее руке, но абсолютно забыт, экран погас. Она выглядит как человек, ставший свидетелем чего-то священного, но обладающий слишком большим чувством собственного достоинства, чтобы расплакаться. Илья поднимается, подхватывая Айри на бедро. Она устраивается там как на троне: одна ручка привычно обвивает его шею, а вторая рассеянно теребит пуговицы его хенли. — Юна. — Он наклоняется и целует женщину в щеку. — Спасибо, что привезла ее. — Ну конечно. — Юна сжимает его локоть и кивком указывает на кабинку: — Ты слишком высокий. Ты нервируешь остальных посетителей. Он скользит на диванчик напротив Юны, усаживая Айри рядом с собой. Дочь тут же перебирается к нему на колени и берет свой мелок. Она продолжает рисовать, прижимаясь спиной к его груди, уютно устроив голову у него под подбородком. Илья бережно обнимает ее поперек живота одной рукой, а свободной берет меню. — Ну рассказывай, — говорит Юна, наполняя его стакан водой из кувшина. — Как прошла тренировка? — Нормально. Тихо. — А Микаэла? — как бы невзначай интересуется Юна. Илья берет салфетку. Он не смотрит на нее. — Мы больше не вместе. Айри усердно раскрашивает детское меню, абсолютно ни о чем не подозревая. Юна просто кивает, делая глоток холодного чая. — Вот как. И она знает причину? Илья бросает взгляд на Айри, проверяя, чтобы та была полностью поглощена раскрашиванием пиццы синим мелком. — Думает, я слишком привязан к крестнице, — говорит он. — Думает, у меня проблемы с личными границами, когда дело касается вашей семьи. Юна издает тихий, сочувственный вздох: — Это тяжело, Илья. Жить на две жизни. — Другой у меня нет. — Что ж. Сейчас ты здесь. Айри с тобой на целую неделю. Тебе это пойдет на пользу. — Да, — говорит Илья, наблюдая, как дочь яростно чиркает мелком по бумаге. — Это самое лучшее. Они едят. Еда сытная и по-домашнему уютная. Он слушает, как Айри болтает о своих танцах и о том, что у ее подружки Софи есть собака по кличке Барнаби. Изо всех сил сдерживается, чтобы не задать вопрос, который буквально жжет ему язык: «Как там Шейн? Он в порядке?» Он отрезает кусочек тальятелле и кормит Айри, которая открывает рот точь-в-точь как птенец. — Без зеленых штук, — напоминает она, подозрительно изучая вилку. — Без зеленых штук. Папа обещает. Юна наблюдает за ними. Откладывает вилку. — У меня вопрос, — говорит она. — Июль. Вторая неделя. Ты занят? Илья задумывается. Июль у него практически свободен — впереди целое межсезонье. В августе будет лагерь Фонда Ирины, плюс несколько благотворительных мероприятий, разбросанных по всему лету, но июль абсолютно чист. — Не занят, — отвечает он. — А что? — Айри всё время спрашивает про Диснейуорлд, — говорит Юна. — Про дом в Голден-Оук. Хочет поехать снова. Уже несколько месяцев все уши прожужжала про спрятанных Микки. Рука Ильи замирает на спине Айри. Диснейуорлд. Дом в Голден-Оук. Огромная вилла в тосканском стиле, которую Юна купила в Орландо, в закрытом поселке прямо по соседству с парком. — В прошлом году она была от этого места в таком восторге, — продолжает Юна. — И я подумала: было бы здорово, если бы она поехала с тобой. На пару дней. В груди у Ильи вспыхивает опасное тепло: — Со мной? — Ты ее отец, — будничным тоном констатирует Юна. — Она должна проживать такие моменты и с тобой тоже. — Я не хочу навязываться, — тихо говорит Илья. — Это ваше семейное время. — Ты и есть семья, — твердо заявляет Юна. — К тому же Айри постоянно спрашивает, поедет ли папа смотреть замок. — Она поворачивается к девочке: — Верно, милая? Хочешь, чтобы папа поехал в Диснейуорлд? Глаза Айри округляются. Она роняет мелок. — Папа поедет? — Она смотрит на Илью с такой чистой, беспримесной надеждой на личике, что Илья чувствует, как всё его сопротивление рассыпается в пыль. — Папа, поедешь? Пожалуйста? Смотреть Микки? Илья переводит взгляд на Юну. Та едва заметно, победно ухмыляется. Знает, что выиграла. Знает, что он просто не способен ни в чем отказать дочери. Он шумно, протяжно выдыхает. — Ладно, — говорит Илья. Дотягивается и легонько касается пальцем кончика носа Айри. — Хорошо, solnyshko. Папа едет. — Ура! — Айри хлопает в ладоши. Юна поднимает бокал с вином, выглядя крайне довольной собой: — Вот и отлично. Я перешлю тебе данные по рейсам. Сам ничего не бронируй. Я всё организую.

***

Оттава, Онтарио 23 октября 2026 года Шейн привык гордиться собственной выдержкой, и тем не менее последние двенадцать минут он неотрывно пялится на одно-единственное облачко сообщения, пока в глазах не начинает резать. Экран телефона кажется крошечным, светящимся порталом цифрового равнодушия. Шейн смотрит на переписку с Ильей — переписку, которая в данный момент до боли напоминает разговор с кирпичной стеной. Он перечитывает смс, которое отправил еще четыре часа назад. Он прочитал его уже одиннадцать раз. Он считал.

«Добрался домой. Тренировка прошла нормально».

На то, чтобы составить это послание, у него ушло девять минут — что равняется примерно тридцати восьми секундам на слово. И если это не самый красноречивый и убийственный диагноз эмоциональному диапазону Шейна Холландера, то он вообще не знает, как это назвать. Илья прочитал сообщение в 18:47. Маленькие синие галочки подтверждали это — железное доказательство доставки; свидетельство того, что Илья Розанов держал телефон в руке, посмотрел на слова Шейна, а затем намеренно, осознанно, при полном контроле над собственной моторикой решил не отвечать. Оставил на «прочитанном». Шейн никогда до сегодняшнего вечера по-настоящему не понимал эту фразу. Оставил на «прочитанном». Звучит пассивно. Но в тишине на другом конце этого диалога нет абсолютно ничего пассивного. Она активна. Это четкий выбор. Это Илья, который берет телефон, видит имя Шейна, впитывает смысл слов и снова откладывает его в сторону. И спокойно занимается своими делами. Может, готовит ужин. Что-то смотрит. Выгуливает Аню. Шейн гадает, чем он сейчас занят. Сидит ли в кресле у окна — том самом, с потертым кожаным подлокотником, куда он всегда опирается локтем. Свернулась ли Аня у его ног, положив подбородок ему на тапок. Погружена ли квартира в темноту, если не считать света на кухне — ведь Илья всегда включает только одну лампу за раз, словно экономит электричество перед апокалипсисом. Раньше это сводило Шейна с ума: «Как тут вообще можно хоть что-то разглядеть, включи свет, это же нарушение техники безопасности». А потом, в одну из ночей, он понял, что дело вообще не в электричестве. Дело в том, как Илья рос. В комнатах, которые были слишком яркими, слишком шумными, где за ним постоянно следили. Темнота была местом, где он чувствовал себя в безопасности. И Шейн это принял. Он блокирует телефон. Кладет его экраном вниз на диванную подушку. Затем снова берет в руки. Проверяет. Ничего. Снова откладывает. Снова берет. Это уже клиника. Ему нужно сделать дыхательную гимнастику. Встать, заварить ромашковый чай и почитать что-нибудь успокаивающее про системы организации пространства или жизненный цикл пресноводной форели. В коттедже тихо. Дождь сбивчивым ритмом барабанит по стеклам, озеро полностью скрыто во тьме. Огонь в камине прогорел до тлеющих углей, пульсирующих оранжевым и отбрасывающих слабые тени на стены. Ему нельзя писать Илье снова. Он уже написал сорок минут назад. Второе сообщение подряд будет выглядеть навязчиво. Хруст гравия под шинами спасает его от самого себя. Шейн идет к входной двери и распахивает ее ровно в тот момент, когда на подъездную дорожку заруливает серебристый Lexus его матери. Этим утром, перед тем как уехать на тренировку в Монреаль, он отвез Айри к родителям: мама буквально вцепилась в возможность забрать внучку, а отец начал собирать железную дорогу в гостиной еще до того, как Шейн успел зашнуровать кроссовки. Свет фар скользит по стенам коттеджа, выхватывая из темноты последние осенние листья на березах вдоль границы участка. Водительская дверь открывается, и выходит мама. На ней пальто верблюжьего оттенка, а очки для чтения сдвинуты на макушку. Через стекло он видит Айри — она обмякла в детском кресле, приоткрыв рот и свесив голову набок. Мама подходит к задней пассажирской двери и открывает ее. — Она легла позже обычного, — тихо говорит мама, отстегивая ремни безопасности. — Твой отец разрешил ей съесть мороженое после ужина. Два шарика. К половине восьмого она стояла на ушах, а в восемь просто вырубилась. — Два шарика, — повторяет Шейн. — Папа прекрасно знает правило насчет сладкого. — Твой отец считает, что правила — это рекомендации, созданные для слабаков. — Мама вытаскивает Айри из кресла, и девочка едва заметно шевелится. Хвостики, которые Шейн заплел ей утром, теперь больше напоминают произведение абстрактного искусства. На щеке виднеется что-то липкое. Наверное, шоколад. Прямая улика папиных преступлений. Шейн протягивает руки: — Давай, я возьму. — Она тяжелая, — предупреждает Юна, передавая ему обмякшее тельце спящей дочери. Айри тихонько хнычет и зарывается лицом в изгиб его шеи. От нее пахнет мамиными духами YSL Libre. — Она ела? — шепчет Шейн, уже поворачиваясь к коридору. — Как лошадь. Твой отец сделал ей горячие бутерброды с сыром, и она умяла два с половиной. Потом съела яблоко. А потом выторговала у Дэвида печенье. — Это у нее от тебя, — бросает Шейн через плечо. — Аппетит у нее от Ильи, — поправляет Юна. — А вот талант переговорщика — это полностью твоя заслуга. Шейн едва заметно сбивается с шага. Тут же берет себя в руки и идет дальше. Спальня Айри находится в самом конце коридора. Он толкает дверь плечом, ориентируясь в темноте по памяти. Бережно опускает дочь на постель. Она возится, тихонько хнычет и снова обмякает. Шейн стягивает с нее носочки. Спускает лямки комбинезона с плеч, стягивает джинсовую ткань с ножек и переодевает ее в пижаму с Винни-Пухом. — Вот так, — шепчет он, укрывая ее одеялом. Смотрит на нее еще секунду, а затем выскальзывает в коридор, почти полностью прикрыв за собой дверь. Когда он возвращается по коридору, мама уже по-хозяйски обосновалась на кухне. Она сняла пальто, перевесила его через спинку стула, включила воду и наполняет чайник, попутно открывая шкафчик, где он держит чай. Ромашковый, потому что другого у него просто нет. Она никак не комментирует скудость его чайных запасов, поскольку перестала отпускать комментарии на этот счет примерно в то время, когда родилась Айри. — Садись, мам, — говорит он. — Я сам заварю. — Я уже завариваю, — говорит она, не поднимая глаз. — Садись. Шейн садится. Именно так всё и работает с его матерью. Она отдает односложный приказ, и Шейн повинуется — потому что ему тридцать три года, он самый титулованный игрок своего поколения, а в Юне Холландер метр шестьдесят роста, и она абсолютно пугающая женщина. Дождь всё еще льет, мягко барабаня по крыше, а огонь в гостиной окончательно прогорел до тлеющих углей, наполняя дом густым, теплым янтарным полумраком. Кажется, что уже очень поздно. — Она сегодня была просто чудесной, — говорит Юна, разливая кипяток. Между ними закручивается пар. — Рассказала твоему отцу историю про дельфина, который живет в чемодане. В мельчайших подробностях. На пятнадцать минут. Твой отец расплакался. — Папа плачет вообще из-за всего. — Это правда. — Юна ставит перед ним кружку с ромашкой и медом, а сама садится напротив с собственной чашкой. — Но я хочу поговорить с тобой вовсе не об этом. Началось. Шейн обхватывает кружку обеими ладонями. Тепло просачивается в кожу. — Ладно. Юна дует на поверхность чая. Делает маленький глоток. Опускает чашку. И складывает руки на столе. — Айри нам сегодня кое-что рассказала, — произносит она. — Пока ты был на тренировке. — И что же? — Она сообщила дедушке, что оставалась с ночевкой, — голос мамы звучит поразительно нейтрально. — С обоими своими папами. У папы дома. Сказала, что вы все спали в одной большой кровати, и это была лучшая ночь в ее жизни. А еще упомянула, что на папочке была папина футболка. — Это было... — начинает Шейн и тут же осекается, потому что любое продолжение этой фразы ведет к полнейшему позору. — Айри настояла. Она ни в какую не соглашалась спать в гостевой. Хотела, чтобы мы оба были рядом. Это не... мы не... Ему тридцать три года, а он не может закончить предложение перед собственной матерью. — Шейн, — мягко, успокаивающе произносит мама. — Я не устраиваю тебе допрос. — Такое чувство, будто устраиваешь. — Я просто спрашиваю. — Ты спрашиваешь, делая то самое лицо. — Я всегда делаю это лицо. Другого у меня нет. — Она тянется через стол и сжимает его запястье. — Что произошло? Шейн уставшим взглядом смотрит на поверхность ромашкового чая. Мед еще не до конца растворился. — Он пригласил меня на ужин. К себе в квартиру. Сам приготовил. Бефстроганов. По рецепту его мамы. — Шейн давит в себе рефлекторную улыбку от этого воспоминания. — Айри была там, и всё было так хорошо, мам. Настолько хорошо. Мы поужинали, посмотрели фильм, Айри уснула на диване, и мне следовало уйти. Следовало сесть в машину и уехать домой. — Но ты этого не сделал. — Он попросил меня остаться. И я... я не смог отказать. Просто не смог заставить себя произнести это вслух. Потому что всё мое существо рвалось остаться. Всё без остатка. Я прекрасно понимал, что это плохая идея, знал, что пожалею об этом, но всё равно сказал «ладно». Юна кивает. На ее лице нет ни малейшего удивления. — А утром? — спрашивает она. — А утром я проснулся и... — Он с силой надавливает большим пальцем на край кружки, позволяя горячей керамике обжигать кожу. — Мы спали. Я был в его руках, мам. Я... он держал меня. Во сне. И на какую-то секунду, прежде чем я всё вспомнил, это ощущалось так, словно... Он не может выговорить это. — Словно ты вернулся домой, — заканчивает за него Юна. Он коротко кивает; челюсти сводит судорогой от усилий держать их сжатыми. — Я всё еще люблю его, — говорит он. Признание вырывается абсолютно неотрепетированным, и именно поэтому он знает, что это чистая правда. Ведь Шейн репетирует всё на свете: пресс-конференции, телефонные звонки, диалоги с фанатами в супермаркетах. И единственные вещи, которые слетают с его губ без сценария, — это те, которые он нес в себе так долго, что они протерли обшивку души до дыр. Выражение лица Юны не меняется. — Я знаю, милый. — Знаешь? Она делает глоток своего зеленого чая без сахара: — У тебя много достоинств, любовь моя, но скрытность никогда к ним не относилась. — А мне казалось, я отлично всё скрываю. — Ты назвал фонд в честь его матери. — Она вскидывает элегантную бровь. — Сама скрытность. Из груди Шейна вырывается звук, который мог бы сойти за смешок, если бы не был насквозь пропитан чем-то куда более тяжелым. — Я никогда и не переставал. Всё время думаю, что должен был. Что прошло уже достаточно времени. Пять лет. Этого же должно хватить, чтобы забыть человека, верно? Люди живут дальше. Строят всё заново. Встречаются с другими и влюбляются в них. — А ты пытался? — Пытался ли я разлюбить его? — Шейн горько ухмыляется. — Мам. Я купил дом в его городе. Я перевез всю свою жизнь в Оттаву. Рассказывал себе сказки про школы, опеку и диверсификацию недвижимости, забраковал семьдесят объектов, потому что ни один из них не казался правильным, а потом нашел тот самый — и выяснилось, что его построил Илья. Я выкупил его, даже не зная об этом, и я... — Ему приходится остановиться. Прижать костяшки пальцев к губам и сделать судорожный вдох. — Так что нет. Не особо я пытался. Мама долго молчит. — Знаешь, почему я организовала ту поездку в Диснейуорлд? — наконец спрашивает она. — Не знаю, — отвечает он, избегая смотреть ей в глаза. — Потому что ты исчезал, — говорит Юна. — И я это видела. Шейн замолкает. Он бросает взгляд на мать, которая смотрит на него с щемящей грустью в глазах. — Думал, я не замечаю? — спрашивает она. — Мам... — Его плечи опускаются, когда он осознает, о чем именно она говорит. — Потеря веса. Бессонница. Ты растворялся в собственной рутине, Шейн. Тренировка, игра, Айри. Ты выстроил идеальную, безупречно работающую машину своей жизни, но внутри нее не было абсолютно ничего. — Это не... — Это так. — Ее голос режет хлестко, словно удар молнии. — Ты просто выживал, называя это жизнью, и я больше не могла на это смотреть. И твой отец тоже. — И поэтому ты устроила мне засаду, — говорит Шейн. — С моим бывшим. В Диснейуорлде. — Я заперла тебя в одном номере с любимым мужчиной и дочерью, которую вы создали вместе, и дала вам неделю, чтобы вспомнить, каким счастье ощущается на вкус. — Мама упрямо вздергивает подбородок. — Если это засада, то да. Я виновна. И приму свой приговор с величайшей гордостью. — Всё могло обернуться катастрофой. — Могло. Но не обернулось. — Ты не могла этого знать. — Я знала тебя. — Она тянется через стол и накрывает его ладонь своей — теплой от кружки. — Я знала, что если поместить между вами Айри, вы оба отзоветесь. Потому что, что бы там ни сломалось между тобой и Ильей, единственная вещь, которая осталась нерушимой, — это то, как сильно вы оба любите эту девочку. И я подумала... — Она делает паузу, подбирая слова. — Подумала, что если вы вспомните, как находиться в одной комнате, то, возможно, вспомните, как быть частью одной жизни. Как быть семьей. Шейн судорожно сглатывает, но не в силах остановить горячее, царапающее жжение под веками и давящий ком в переносице. — Я его не заслуживаю. — Это решать не тебе. — А что, если он не захочет меня возвращать? — спрашивает он. — Что, если он просто потакает капризам нашей дочери? И вот он — главный вопрос. Тот, что скрывается под всеми остальными: под чувством вины, самобичеванием и выверенной внутренней картотекой причин, почему у него нет права на второй шанс. — Я был трусом. Я заставил его лгать. Заставил притворяться крестным собственной дочери. Заставил смотреть, как я воспитываю ее, с другой стороны соглашения об опеке, которое я сам же составил и на котором настоял, потому что не мог... — Он сглатывает. — Потому что не мог позволить миру увидеть, кем он был для меня. Мама решительно качает головой: — Шейн. Послушай меня. Ты делал этот выбор из страха. Какие-то из твоих решений ранили его. Какие-то ранили тебя. Но тебе было двадцать восемь, ты забеременел, и мир, в котором ты жил — весь этот хоккейный мир, пресса, всё вокруг, — каждый божий день твердил тебе, что быть тем, кто ты есть, небезопасно. — Другие же совершали каминг-аут, — спорит Шейн. — Скотт Хантер открылся. Его партнер — Альфа, и у них всё отлично. — Скотту Хантеру не нужно было объяснять беременность, которая сделала бы его самым обсуждаемым спортсменом за всю историю профессионального спорта. И у него не было Кроуэлла, угрожающего разорвать контракты и сделать так, чтобы к утру его парню аннулировали визу. — Голос мамы звучит яростно, разгораясь тихим, опасным пламенем. — Ты не смеешь сравнивать свою ситуацию с чужой и выносить себе обвинительный приговор. Только не передо мной. Шейн крепко сжимает губы. Он чувствует, как слезы, терпеливо ждавшие своего часа, наконец прорываются наружу. Мама встает. Обоходит стол и решительно обнимает его. И Шейн просто оседает в ее руках. Он выше нее — был выше с пятнадцати лет, — но прямо сейчас чувствует себя невероятно маленьким. Она держит его точно так же, как в его семнадцать, когда он плакал и не мог объяснить, почему ему не хочется целовать свою девушку. И как в его двадцать восемь, когда он прятался в этом самом коттедже с тайной, растущей внутри него и готовой навсегда изменить их мир. Он дышит. Вдох и выдох. Мама отстраняется. Берет его лицо в ладони, приподнимает и бережно смахивает одинокую слезу с его правой щеки. — Иди спать, — говорит она. — Допей чай. А завтра... или послезавтра, или когда будешь готов — позвони ему. Не насчет Айри. Не насчет расписания. Позвони и скажи ему правду. Она целует его в лоб, прежде чем взять пальто. Натягивает его. Оборачивает вокруг шеи шарф — шелковый, с узором из журавлей, подарок ее покойной матери, который она носит, сколько Шейн себя помнит. — Мам. Она оборачивается на пороге. Стена дождя за ее спиной кажется сплошной серебряной завесой. — Спасибо, — говорит Шейн. И это звучит катастрофически мало. Юна улыбается: — Запри дверь, Шейн. И включи свет. Здесь слишком темно. Габаритные огни маминого Lexus растворяются во тьме. Он запирает дверь. Включает лампу. Напутственные слова матери висят в воздухе, словно дым: «Позвони ему. Скажи правду». Шейн выливает остывший ромашковый чай в раковину и смотрит, как жидкость исчезает в сливе. Если бы только от душевной катастрофы можно было избавиться так же легко. Он успевает подняться до середины лестницы, скользя ладонью по перилам, когда слышит хруст гравия под колесами. Шейн замирает на четвертой ступеньке. На часах 22:47 четверга. Никто не приезжает в коттедж в это время. Родители в двадцати минутах езды — мама только что уехала, отец уже наверняка спит в своем кресле-реклайнере с кроссвордом, забытым поверх очков. Хейден в Монреале. Роуз в Лос-Анджелесе. Нет абсолютно ни одной веской причины, по которой свет фар должен прямо сейчас шарить по стенам его гостиной. Шейн медленно спускается по лестнице. Сквозь окно он видит это: черный Range Rover, мокрый и блестящий, припаркованный под абсолютно безумным углом. Водитель либо дико спешил, либо окончательно забил на такие вещи, как границы участков. Машина Ильи. Ох, блять. Желудок Шейна делает кульбит. Он отпирает дверь, поскольку, судя по всему, окончательно потерял способность принимать разумные решения. Октябрьская ночь бьет наотмашь — сырая, ледяная и злая. Дождь с грохотом колотит по крыше крыльца. Илья даже не пытается спрятаться от ливня. Он стоит посреди подъездной дорожки с видом человека, решившего, что шторм — это наименьшая из его проблем. Черная футболка уже намертво прилипла к груди, и он смотрит на Шейна снизу вверх с выражением, которое можно описать только как катастрофу. — Ты купил его! — орет Илья. Ветер срывает слова с губ, но Шейн всё равно их ловит. Его пальцы вцепляются в перила крыльца. Дерево скользкое и холодное. — Что? — кричит Шейн в ответ. Базовые настройки сработали мгновенно: включить дурака. — Дом! — Илья яростно вскидывает руки в стороны, и дождь стекает с них потоками. — Ты купил мой дом! Вот оно. Игра, которую вел Шейн — весь этот сложный маскарад, где он притворялся, будто японский клен был случайностью, кран над плитой — совпадением, а розовая спальня — просто хорошим решением, — рассыпается в пыль. Илья всё знает. — Зайди внутрь, — пытается Шейн. — Ты же насквозь промок... — Нет. — Илья не сдвигается с места. Вода ручьями стекает по его лицу. — Ты скажешь мне правду. — Там нечего... — Как давно? Если дождь вообще способен лить еще сильнее, он это делает. Шторм вокруг них бушует с новой силой. — В августе, — говорит Шейн, с трудом сглатывая. — В прошлом году. — В августе. — Илья выглядит абсолютно диким. Вода капает с кончика его носа, а промокшая футболка безжалостно обрисовывает каждую мышцу, о которой Шейн пять мучительных лет безуспешно пытался не думать. — Ты владеешь им год. Сидишь за моим столом. Позволяешь мне готовить для тебя. Спишь в одной кровати со мной и нашей дочерью — и молчишь. — Я не знал, как тебе сказать! — Ты никогда не знаешь! — орет Илья. — Ты никогда не знаешь, как сказать мне хоть что-нибудь! Ты просто решаешь, Шейн. Ты всё решаешь сам. Решаешь, что между нами всё кончено, решаешь хранить секреты, решаешь за меня всю мою ебаную жизнь! Шейн покидает относительное укрытие крыльца. Сбегает по ступенькам на гравий и тянется к Илье, потому что видеть его под этим библейским ливнем физически больно. — Пойдем в дом! — перекрикивает он ветер. — Пожалуйста... Илья яростно выдергивает руку. — Зачем? — В его глазах горит лихорадочный блеск. — Зачем ты его сохранил? — Потому что он был твоим! — Дождь заливает Шейну глаза и рот. Он никогда не умел объясняться. — Он не был моим! — Голос Ильи срывается. — Я продал его! Избавился, потому что не мог на него смотреть! А ты... ты выкупаешь его обратно, как какой-то... — Он осекается, тяжело дыша. — После того, как сам всё выбросил. — Я ничего не выбрасывал! — Ты ушел! — Илья уже плачет, слезы смешиваются с дождем. — Ты посмотрел мне в глаза и сказал, что не хочешь этого. Что мы были ошибкой! — Я был обязан! — Почему? — Илья ожесточенно вытирает лицо. — Почему ты был обязан? Ради хоккея? Ради имиджа? Потому что великий Шейн Холландер не мог справиться с маленьким скандалом? — Нет! — Тогда скажи мне! — ревет Илья. — Скажи, почему я пять лет жил с мыслью, что сделал что-то не так! Скажи, почему за меня не стоило бороться! Слова вырываются из Шейна так, словно он годами удерживал их под водой, и они наконец прорвали поверхность. — Потому что Кроуэлл всё узнал! Илья мгновенно замирает. Вокруг продолжает бушевать шторм, но Илья стоит неподвижно, будто кто-то нажал его на паузу. — Что? — Голос Ильи становится пугающе тихим. Шейна трясет так сильно, что зубы стучат. — Кроуэлл. Через два месяца после ее рождения он... — Что он узнал? — Всё, — беспомощно выдыхает Шейн. — Он вызвал меня к себе. У него были документы... медицинские карты, вообще всё. Он знал, что я родил. Сказал, что если я не подчинюсь, если не буду играть роль идеального хоккеиста, он сольет это в прессу. Уничтожит меня. И... — Шейну приходится буквально выдавливать из себя слова. — Сказал, что позаботится о том, чтобы ты пошел ко дну вместе со мной. Он собирался аннулировать твою визу. Добиться твоего пожизненного отстранения от лиги. Илья смотрит на него; в его глазах застыла осязаемая боль. — Ты должен был сказать мне, — произносит он. — Я не мог... — Ты всё решил сам. — Голос Ильи становится абсолютно пустым. — Ты разбил мне сердце и позволил думать, что это моя вина. Позволил считать, что меня недостаточно. — Я защищал тебя! — Шейн делает шаг вперед. — Я должен был... — Я не просил защиты! — взрывается Илья. — Я просил тебя! Мы должны были быть командой! Если он угрожает нам, мы должны были драться вместе! — Мне было страшно! — Шейн только сейчас понимает, что тоже плачет. — Я был в ужасе, Илья! У меня был ребенок... у меня был ты... у меня было всё, а он угрожал сжечь это дотла. Меня накрыла паника. Я думал, что если уйду, если заставлю тебя возненавидеть меня, ты будешь в безопасности. Сохранишь свою мечту. — Это не мечта, если в ней нет тебя! — Илья хватает Шейна за футболку, притягивая к себе так близко, что Шейн видит капли дождя на его ресницах. — Ты что, не понимаешь? Хоккей — это просто работа! Мечта — это ты! Ты и она! — Прости меня, — судорожно всхлипывает Шейн. — Я правда думал, что поступаю правильно... — Ты решил, что вправе распоряжаться моей жизнью. — Руки Ильи бессильно разжимаются. Он делает шаг назад; его широкие плечи горбятся, когда он отворачивается, прокладывая между ними несколько мучительных, насквозь промокших метров. Шейн стоит парализованный. Мокрый свитшот ледяным грузом давит на грудь, а внутри всё обрывается. Ему настолько тошно, что кажется, будто его прямо сейчас вырвет прямо под этот ливень. Илья останавливается. Он не оборачивается. — Это жалость? — Вопрос звучит настолько хрупко, что его почти целиком поглощает шум дождя. Шейн вымаргивает едкую воду из глаз. — Что? — Ужины. Ночевки. То, как ты смотришь на меня сейчас. — Голос Ильи трескается. — Это вина? Жалость? Тебе жаль жалкого русского, который построил дом для парня, который его бросил? — Илья... — Просто скажи мне. — Илья наконец разворачивается к нему лицом. То нескрываемое, обнаженное отчаяние в его взгляде бьет Шейна под дых, словно удар кулаком. — Если это жалость, скажи сейчас. Позволь мне сесть в машину, уехать и никогда больше тебя не беспокоить. Имей хоть каплю милосердия. Шейн срывается с места прежде, чем мозг успевает отдать команду. Он преодолевает это мучительное расстояние, пробираясь сквозь ливень, пока не оказывается достаточно близко, чтобы почувствовать исходящее от Ильи знакомое тепло. — Это не жалость, — говорит Шейн. Слова звучат надтреснуто, но в них слышится яростная уверенность. Илья лишь смотрит на него. Тяжелые капли дождя застыли на его темных ресницах, ловя тусклый, размытый свет, словно осколки стекла. — А что тогда? Шейн протягивает руки. Его ладони дрожат, когда он берет лицо Ильи в ладони, большие пальцы скользят по холодной, мокрой коже и щетине. — Я никогда не переставал, — тихо произносит он. — Я никогда не переставал любить тебя. Каждый раз, когда я захожу на ту кухню — твою кухню, — я вижу там тебя. Каждый раз, когда я смотрю на нашу дочь, я вижу твои глаза. Я пытался перестать. Боже, я так старался стать тем, кому ты больше не нужен. Но я не могу. Я просто твой. Я всегда был твоим. Дыхание Ильи становится прерывистым. — Мне так жаль, что я всё это упустил, — шепчет Шейн. — Прости, что я потерял нас. Дождь продолжает лить не переставая. Они промокли до нитки, и Шейн ждет, что Илья разобьет ему сердце. Это было бы справедливо. Он это заслужил. Вместо этого ладони Ильи ложатся поверх ладоней Шейна. Его глаза — темные, наполненные чем-то, что кажется смесью боли, надежды и ярости одновременно. — Ты идиот, — хрипло говорит Илья. — Я знаю. — Самый большой идиот на свете. — Знаю, — снова повторяет Шейн. Большие пальцы Ильи поглаживают костяшки Шейна. — Ты разбил мне сердце. — Знаю. — У Шейна так перехватило горло, что он едва может дышать. — Прости. Мне так жаль. Они стоят так близко, что Шейн чувствует жар, исходящий от тела Ильи, несмотря на ледяной дождь. Видит тот самый момент, когда выражение лица Ильи меняется: отчаяние уступает место чему-то такому, от чего сердце Шейна пускается вскачь. — Тебе придется очень долго заглаживать свою вину, — произносит Илья. Шейну требуется секунда, чтобы осознать услышанное: — Да? Он уже не чувствует пальцев на ногах, но в голове у него стоит внезапная, оглушительная тишина предвкушения. Илья делает шаг вперед. Он стирает остатки расстояния между ними. Его руки взлетают вверх, вцепляясь в горло Шейна; большие пальцы вдавливаются в ямки под челюстью, пальцы широко расставлены на затылке, фиксируя его на месте. Это жесткая, собственническая хватка. Шейн судорожно вдыхает, воздух застревает в горле влажным всхлипом. У него нет времени на выдох. Рот Ильи сминает его губы. Они холодные от дождя, но всё еще мягкие, и от этого контраста у Шейна кружится голова. Если бы Илья не удерживал его за шею, он бы просто рухнул в грязь. Шейн издает ломаный, жалкий звук — звук, который Альфа внутри него должен был бы презирать, — и хватается за талию Ильи, впиваясь пальцами в промокшую футболку. Он понимает, что им нужно поговорить о том, что всё это значит для Айри. Им нужно установить границы, обсудить ожидания и все те взрослые вещи, которыми занимаются ответственные со-родители перед тем, как целоваться под ливнем. Шейн был ответственным пять лет. Он так устал быть ответственным. Илья запрокидывает голову Шейна назад, подставляя его лицо потокам воды, и меняет угол, углубляя поцелуй до боли. Его язык врывается внутрь — горячий, грубый и властный. Это одновременно и посягательство на чужую территорию, и возвращение домой. Он жадно исследует его рот изнутри, сплетаясь с его языком, всасывая так сильно, что губы немеют. Илья разрывает контакт с влажным шлепком, но не отстраняется. Он замирает в миллиметрах от губ Шейна, вдыхая тот же воздух. — Ты мой, — хрипит Илья. Он прикусывает нижнюю губу Шейна — резкий, жалящий укус. — Ты понял? Тебе больше нельзя бегать. Тебе нельзя прятаться. Шейн вздрагивает, его глаза закрываются, мокрые ресницы липнут к щекам. — Твой, — выдыхает он. — Да. Хватка Ильи на его горле ужесточается на секунду, прежде чем он снова атакует его рот — на этот раз еще яростнее. У Шейна темнеет в глазах, кислорода не хватает из-за сокрушительной силы поцелуя и мертвой хватки на шее, но ему плевать. Он подпрыгивает — неуклюже, отчаянно, — и Илья подхватывает его, даже не пошатнувшись. Шейн скрещивает ноги на его талии. Илья идет вслепую, по гравию и ступенькам крыльца в темноте, ни на миг не прерывая поцелуя. Шейн цепляется за него: одна рука запуталась в насквозь мокрых волосах Ильи, другая вцепилась в широкое, скользкое от дождя плечо. Входная дверь распахивается, когда Илья нащупывает ручку, и с грохотом захлопывается за ними. Единственные звуки — их рваное, влажное дыхание и хлюпанье промокшей одежды. Илья вжимает Шейна спиной в стену коридора; от удара у того вылетает короткий, сдавленный вскрик. Илья отрывается от его губ. Его грудная клетка ходит ходуном, толкаясь в грудь Шейна в бешеном, рваном ритме. — Тихо, — командует он. В его голосе нет и тени вежливости. Он дергает головой в сторону потолка, в сторону темноты второго этажа. — Наша дочь спит. Разбудишь ее — я остановлюсь. От одной мысли о том, что Илья может остановиться, у Шейна кровь стынет в жилах. — Не разбужу, — шепчет он; слова вылетают лихорадочно и надтреснуто. — Я ни звука не издам. Пожалуйста. Илья смотрит на него один удар сердца, а затем снова приходит в движение. Он перехватывает его поудобнее, жестко впиваясь пальцами в бедра Шейна, и несет его через гостиную, мимо гаснущих углей камина, в сторону хозяйской спальни. Илья пинком открывает дверь. В комнате хоть глаз выколи. Илья бросает его. Ноги Шейна касаются пола, но колени не держат. Он пятится, натыкаясь на край матраса. Не успевает он обрести равновесие, как Илья уже на нем. Они борются в темноте, руки скользят и путаются. Поцелуй возобновляется — беспорядочный, до стука зубов, пока они рвут друг на друге одежду. Шейн сражается с подолом футболки Ильи окоченевшими от холода пальцами, задирая мокрый хлопок вверх по рельефным мышцам, которые кажутся тверже и массивнее, чем он помнил. Илья помогает ему, срывая футболку через голову и отбрасывая ее на пол с мокрым шлепком. Затем его руки оказываются на Шейне. Он хватает край свитшота и дергает. Шейн послушно вскидывает руки, готовый, жаждущий, позволяя Илье раздеть себя до пояса. Затем он тянется к ремню Ильи. Металлическая пряжка скользкая, неподатливая. Он слышит щелчок расстегиваемого ремня, тяжелое скольжение кожи сквозь петли. Он запускает руку под пояс штанов Ильи, пальцы задевают впадины тазовых костей, и Илья вздрагивает, рефлекторно толкаясь бедрами вперед. — Илья, — умоляет Шейн. Он сам не знает, о чем просит, знает лишь, что ноющая пустота внутри выпотрошила его, оставив место, которое может заполнить только Илья. Илья отстраняется. Он замирает. Шейн ошеломленно смотрит на него: — Илья? Илья смотрит не на лицо Шейна. Он смотрит ниже. Его взгляд прикован к центру груди Шейна, прямо у основания шеи. Шейн опускает глаза. На его груди, слабо поблескивая в полумраке, лежит цепочка. А на цепочке висит кольцо, которое Илья подарил ему пять лет назад. Он и забыл, что оно на нем. Взгляд Ильи возвращается к нему. Гнев исчез, похоть замерла, сменившись осознанием, которое, кажется, мучительно выносить. — Ты сохранил его, — шепчет Илья. — Шейн. — Я никогда его не снимал, — говорит Шейн, преданно глядя на него. — Я же сказал. Я никогда не переставал. Рука Ильи поднимается. Его пальцы касаются холодной кожи на груди Шейна, смыкаясь вокруг кольца. Он поворачивает кисть. Цепочка натягивается, впиваясь в заднюю часть шеи Шейна, вынуждая его сделать шаг вперед. — Ты всегда принадлежал мне. — Илья еще раз перекручивает цепочку, подтягивая его к себе. — Даже когда лгал. Даже когда бежал. Ты был моим. — Да. Глаза Ильи темнеют: — Тогда докажи. Он дергает за цепочку. Шейн спотыкается, врезаясь в грудь Ильи. — Умоляй меня, — рычит Илья в лицо Шейну. — Умоляй меня забрать назад то, что ты выбросил. — Пожалуйста, — скулит Шейн. — Пожалуйста, Илья. Умоляю. — Пожалуйста — что? — Исправь это, — просит Шейн. — Разрушь меня. Только не останавливайся. Илья снова впивается в его рот, агрессивно сминая его губы, глубоко и властно толкаясь языком, отступая и снова врезаясь, пока Шейн не начинает издавать судорожные, захлебывающиеся стоны капитуляции. Илья сбрасывает свои джинсы, а затем мгновенно стягивает с бедер Шейна спортивки вместе с боксерами. Илья отрывается от его губ. Шейн издает сдавленный звук, в котором сквозит отчаянное, почти жалкое желание, и подается вперед, пытаясь снова поймать губы Ильи своими. Но Илья жестко перехватывает его за плечи, удерживая на месте. — В кровать, — командует он. Шейн пятится, спотыкаясь и путаясь в брошенных на пол джинсах. Отпихивает их ногой. Двигаясь, он чувствует горячую, постыдную и в то же время сладостную влагу, которая вытекает из него, пачкая бедра и стекая по ногам. Прошло пять лет с тех пор, как он в последний раз ощущал это особое биологическое предательство собственного тела. Он забирается на матрас и отползает, пока не вжимается лопатками в изголовье. А затем, отбросив остатки гордости, Шейн раздвигает ноги. Широко их разводит. Илья стоит в изножье кровати. Его взгляд блуждает: от линии горла Шейна к тяжело вздымающейся грудной клетке, к бледной коже раскинутых бедер и влажному блеску между ними. Илья выглядит так, словно собирается разорвать его на куски и наслаждаться каждой секундой этого процесса. — Блять, — выдыхает Илья, стягивая боксеры. У него стоит. Член освобождается из плена ткани, слегка подергиваясь в такт пульсу — потемневший от прилившей крови, с резко проступившим рельефом вен. Набухшая головка влажно поблескивает от капли смазки. Шейн судорожно сглатывает набежавшую слюну: тело прекрасно помнит, каково это — брать его в рот, чувствовать его внутри себя. — Ты такой мокрый, — рычит Илья. Он забирается на постель, надвигаясь на четвереньках. — Посмотри на себя. Весь течешь для меня. — Илья, — скулит Шейн. — Пожалуйста. Илья нависает над ним, намертво зажав бедра Шейна своими коленями. Головка его члена мажет по внутренней стороне бедра, оставляя обжигающе горячий, влажный след, и Шейн непроизвольно толкается тазом навстречу, ища трения. Илья снова его целует. На этот раз медленно. Настолько тягуче и неторопливо, что у Шейна просто коротит мозг в попытке осознать происходящее. Губы Ильи двигаются с выдержкой, которая кажется почти изощренной пыткой — мягко скользят, сминают, едва ощутимо ласкают языком нижнюю губу. В этом движении скользит немой вопрос. Шейн отвечает на него, послушно приоткрывая рот, и Илья издает низкий, сытый звук, проникая языком глубже. Шейн просто плавится. Другого слова здесь не подобрать. Позвоночник теряет последние остатки жесткости, плечи вязнут в матрасе, а ноги расходятся еще шире, оплетая бедра Ильи. Поцелуй становится глубже, Илья ласкает его язык долгими, ленивыми движениями, и всё тело Шейна обмякает, делаясь абсолютно податливым. Илья. Это имя бьет по натянутым нервам, словно разряд тока: кожу покалывает, соски твердеют, член дергается, прижимаясь к животу. Илья нависает над ним тяжелой, монолитной глыбой — косая сажень в плечах, мощные руки впечатаны в кровать по обе стороны от головы Шейна, исходящий от груди жар вжимает его в простыни. От Ильи пахнет дождем, помятой травой и сандалом. Шейн делает глубокий вдох, жадно втягивая этот запах, и скрытые мышцы судорожно сжимаются, выделяя новую порцию смазки, которая уже лужицей пропитывает простыню под его задом. Илья прерывает поцелуй. Его губы скользят по линии скул к подбородку, и Шейн сам откидывает голову на подушку, подставляя горло. Это чистый инстинкт. Пять лет глухого одиночества не смогли его вытравить. Губы Ильи находят чувствительную точку прямо под ухом, и дыхание Шейна сбивается. Поцелуй. Мягкий, дразнящий. Затем Илья проводит широким движением языка по бьющейся вене, пробуя на вкус бешеный пульс Шейна. Тот вздрагивает, а Илья повторяет ласку — еще один медленный, влажный мазок от основания шеи до самого угла челюсти. Руки Шейна взлетают вверх, пальцы зарываются в мокрые волосы Ильи, отчаянно вцепляются в них, удерживая мужчину на месте. — Хорошо? — шепчет Илья ему в самую кожу. Шейн кивает. Говорить он сейчас не в состоянии. Губы Ильи спускаются ниже, прижимаясь к натянутой жилке на шее, ласково прикусывая и посасывая кожу. Это ощущение расходится по телу теплыми, пульсирующими толчками — вниз по груди, через живот, оседая глубоко в паху, где всё налилось горячей, тянущей тяжестью. Его член вскользь задевает живот Ильи. Касание почти невесомое, но Шейн судорожно хватает ртом воздух, до побеления костяшек сжимая пальцы в волосах Ильи. Илья спускается к ключице. Очерчивает ее губами от края до края, оставляя влажные следы в яремной вмочке. Дыхание Шейна становится рваным и поверхностным, грудная клетка вздымается судорожными рывками; каждая точка касания между их телами кажется наэлектризованной. Затем губы Ильи смыкаются на его соске. Шейн выгибается дугой. Он чувствует влажный жар, настойчивое давление языка, вычерчивающего круги вокруг затвердевшего пика, и легкое, сводящее с ума покалывание зубов. Шейн закусывает губу с такой силой, что на языке оседает солоноватый привкус крови. Его соски всегда были до одури чувствительными, и Илья прекрасно об этом помнит. Помнил всегда. Этот ублюдок мог потратить целое утро, доводя Шейна до сладкой дрожи одними лишь прикосновениями к груди. И глубинная память тела — эта намертво вшитая связь между языком Ильи и срывом всех предохранителей — вспыхивает в венах Шейна, как порох. Илья тянет на себя. Сильно. Шейн зажимает рот ладонью, но сквозь пальцы всё равно прорывается сдавленный, задушенный стон. Илья ласкает набухший сосок быстро и безжалостно, заставляя Шейна извиваться и мелко, отчаянно тереться о него бедрами. — Илья... — имя вязнет в прижатой ладони. Илья отпускает сосок с тихим влажным звуком и переходит ко второму, повторяя ту же самую экзекуцию. Член Шейна дергается, тяжелая капля смазки набухает на кончике и стекает по стволу. Желание скручивает внутренности так сильно, что это уже граничит с физической болью. Вход жадно и слепо сокращается, постель под ним вымокла насквозь — влажная ткань уже липнет к коже. Илья поднимает голову; его губы припухли, блестят и слегка приоткрыты. Он смотрит на Шейна тем самым взглядом из снов, которые Шейн годами гнал от себя поганой метлой — с такой первобытной, собственнической жаждой, что внутренности ухают куда-то вниз. — Хочу попробовать тебя на вкус, — говорит Илья. — Везде. Шейн лихорадочно кивает. Прямо сейчас он бы подписался под чем угодно. Скажи ему Илья отписать загородный дом — Шейн бы уже шарил по тумбочкам в поисках ручки. Илья сдвигается ниже. Губы скользят по ребрам, по животу, по тонкой коже над тазовыми косочками, где Шейн боится щекотки и острее всего реагирует на ласки. Илья не забыл и это. Он задерживается там, выцеловывая и вылизывая ложбинку над мышцами, заставляя Шейна извиваться, захлебываясь полустонами-полусмешками, пока мышцы пресса сводит судорогой от этой осады. Сам член Илья нарочито обходит стороной. Шейн издает тихий, жалобный скулеж, но Илья остается глух. Его губы находят внутреннюю сторону бедра. Он кусает. Резко и ощутимо. От этой внезапной вспышки острой боли бедра Шейна дергаются, и по ногам стекает новая волна влаги. — Блять, — выдыхает Шейн. Пальцы находят литое плечо Ильи и впиваются в него намертво. Илья слизывает след от зубов. Поднимается выше. Прикусывает снова, сильнее, в самом нежном и уязвимом месте, начисто лишая Шейна остатков связного мышления. Илья тычется носом в паховую складку, в опасной близости от того места, где Шейн истекает желанием сильнее всего, и шумно, глубоко втягивает воздух. Его грудь расширяется, вжимаясь в бедро Шейна. — Ты даже не представляешь, — рокочет Илья, — как от тебя сейчас несет. Внутри у Шейна всё предательски плавится, с кончика ствола срываются горячие капли, и саднящая пульсация прошивает таз, стягиваясь к той единственной точке, которой в этой жизни владел только Илья. Илья подхватывает Шейна под колени, закидывает его ноги выше и разводит в стороны. Распахивает его перед собой. Прохладный воздух остужает разгоряченную, влажную плоть, и Шейн судорожно вдыхает, намертво вкручивая кулаки в простыню над головой. Он кожей чувствует этот взгляд — направленный на самую сокровенную, самую беззащитную часть его тела, — и от этой звенящей наготы его начинает бить крупная дрожь. Большой палец Ильи ложится на самый вход. От этого влажного, почти невесомого касания Шейна просто подбрасывает на постели. — Такой мокрый, — шепчет Илья. Он слегка надавливает, обводя пальцем податливое кольцо, размазывая смазку. — Весь течешь для меня. Шейн срывается на тихий скулеж, когда палец Ильи начинает вычерчивать медленные, сводящие с ума круги; он сам подается тазом навстречу, отчаянно пытаясь насадиться на этот палец, умоляя тело заполнить хоть чем-нибудь эту сжигающую пустоту. Илья убирает руку и касается его губами. Широкий, горячий, уверенный язык проходится прямо по входу, заставляя Шейна едва ли не выгнуться мостиком. Бедра бесконтрольно и крупно дрожат в ладонях Ильи, железной хваткой удержвающих их разведенными. Илья вылизывает снова — долгим, жадным движением от промежности до самого копчика, собирая сладкую влагу, и издает низкий, рокочущий стон абсолютного упоения, будто нет на свете ничего слаще. Член Шейна дергается. Вязкая ниточка смазки тянется от кончика к животу и рвется. Илья вылизывает его с одержимостью, граничащей с трансом. Размашистые, влажные движения сменяются точечными, жалящими выпадами языка в само кольцо. Он ласкает сжатые мышцы, дразнит края, вынуждая тело Шейна полностью перед ним раскрыться. И оно поддается. Шейн чувствует, как растворяется под чужими губами, внутренности превращаются в тягучий, горячий свинец, а движения ильиного языка гонят по низу живота тяжелые волны концентрированного кайфа. А затем Илья проталкивает язык внутрь. Шейн вгрызается лицом в подушку и глухо, протяжно мычит. Проникновение выходит неглубоким — всего лишь кончик, но от этих ощущений просто сносит крышу. Илья утробно рычит прямо в него и толкается языком глубже, вылизывая его изнутри с такой собственнической жадностью, что у Шейна из глаз брызгают слезы. Господи. Как же Шейн это любил. Он и забыл, насколько сильно. А может, и не забывал вовсе — просто намертво запретил себе об этом помнить. Потому что если бы он позволил себе вспомнить эти губы на своем теле, засыпая в глухом одиночестве на этой самой кровати, он бы просто сломался окончательно и бесповоротно. Илья отстраняется. Его подбородок влажно поблескивает, губы припухли и лоснятся от смазки, а во взгляде стынет шальное, голодное безумие. — Перевернись, — бросает он. — На четвереньки. Шейн неуклюже перекатывается на живот и пытается приподняться. Руки дрожат и совсем не держат. Вместо этого он опускается на локти, уткнувшись лбом в скрещенные запястья, и прогибает спину. Поднимает таз выше. Широко разводит колени на влажных простынях. В этой позе он чувствует себя абсолютно, тотально обнаженным — распахнутым настежь. Каждое нервное окончание в теле искрит; кожу на влажном входе холодит воздух, по задней стороне бедер стекает смазка, а между ног покачивается налитый тяжестью собственный член. Ладони Ильи опускаются ему на ягодицы. Большие, горячие ладони по-хозяйски обхватывают мышцы, сжимают, разводя в стороны. Шейн кожей чувствует этот пристальный, собственнический взгляд — направленный на самое сокровенное. — Шейн. — Голос Ильи едва узнаваем. Сорванный, глухой хрип. — Ты просто... — Илья осекается. Его большой палец мажет прямо по входу, и Шейн непроизвольно сжимается, откликаясь новой порцией влаги. Илья грязно ругается по-русски — что-то тихое, яростное и горячее, чего Шейн не в силах разобрать. Дыхание Шейна рвется на короткие, частые всхлипы в собственные запястья. Внутри всё горит и ноет. Он абсолютно пуст, и эта звенящая пустота становится невыносимой. — Пожалуйста, — отчаянно шепчет Шейн. — Мне нужно... — Я знаю, что тебе нужно. — Руки Ильи намертво впиваются в его бедра. Шейн чувствует тупое, горячее давление у самого входа. Илья не двигается, просто давит, дразня весом. Широкая головка влажно поблескивает, и Шейн чувствует ее обжигающий жар, чувствует, как чужой пульс бьется о сжатое кольцо мышц. Шейн подается назад. Он просто не в силах собой управлять. Тело берет свое — бедра раскачиваются в отчаянной попытке насадиться глубже, принять Илью внутрь. Но тот жестко удерживает его на месте, намертво вдавив широкую ладонь в поясницу, пришпиливая к постели. — Скажи это, — командует Илья. — Пожалуйста, трахни меня. — Слова вылетают сразу, ломаным выдохом, без малейших колебаний, не оставив и следа от железной капитанской выдержки. — Пожалуйста, Илья, мне нужно, чтобы ты был во мне, мне нужно... Илья вколачивается внутрь. Изнутри всё натягивается до предела. Шейн беззвучно, судорожно хватает ртом воздух, пальцы сминают простыню. Ствол кажется еще длиннее и толще, чем помнило тело, и это медленное, неумолимое скольжение буквально вспарывает живьем. Сжатое кольцо сопротивляется одну обжигающую секунду, а затем сдается, и Илья погружается до самого основания — настолько глубоко, что глухое, распирающее давление бьет, кажется, под самые ребра. Из горла вырывается сорванный стон-всхлип. Илья замирает, вплотную вжавшись бедрами в ягодицы Шейна. Тот чувствует каждый миллиметр: налитый кровью ствол, натягивающий внутренние стенки, набухшую головку, упирающуюся в ту самую ноющую точку, и тяжелый, размеренный стук чужого сердца, отдающийся прямо в нем. Заполнен. Настолько тотально заполнен. Облегчение накрывает с такой силой, что кажется оргазмом само по себе, и с кончика члена Шейна на простыню начинает сочиться непрерывная струйка смазки. Внутренние мышцы судорожно сокращаются вокруг чужеродного объема, обхватывая, привыкая, и Илья издает стон — сорванный, утробный рык, который резонирует сквозь всё тело Шейна. — Блять, — выдыхает Илья. Его пальцы впиваются в бедра Шейна с такой силой, что там точно останутся синяки. — Блять, какой же ты... Он не договаривает. Илья медленно тянет таз назад — от этого сводящего с ума трения о внутренние стенки у Шейна закатываются глаза, — а затем снова с силой вгоняет член внутрь. Один долгий, мощный толчок до упора, бьющий во что-то настолько сокровенное, что перед глазами всё белеет. Руки подкашиваются. Шейн падает грудью на матрас, вжимаясь лицом в подушку, и этот излом меняет всё — раскрывает его еще сильнее, пуская Илью еще глубже. Следующий выпад выбивает из горла Шейна сорванный крик. Он прикусывает наволочку. Всё тело содрогается от силы этих ударов, колени скользят по мокрой ткани. Илья ловит ритм. Глубокие, вколачивающие толчки, с усилием протягивающие ствол по стенкам при каждом движении. Не быстро. Пока еще нет. Каждый откат — это медленный выход почти до конца, оставляющий Шейна скулить от острой пустоты, за которым следует жесткий, уверенный выпад обратно, заполняющий его до краев. Головка ильиного члена задевает ту самую набухшую точку при каждом проходе, и каждый раз, когда это происходит, член Шейна дергается, кольцо сжимается, а через таз прокатывается волна темного, первобытного кайфа. Шейн теряет рассудок. Он физически чувствует, как это происходит — медленное растворение мыслей, слов, остатков воли. Не остается ничего, кроме члена внутри, жестких рук на бедрах и мужчины позади. Весь его мир сужается до точки сплава их тел. До этих влажных, первобытных звуков соучастия. До звучных шлепков кожи о кожу, когда темп начинает расти. До этого глубокого, саднящего чувства наполненности, которое наконец-то утоляет жажду, выжигавшую его пять долгих лет. — Жестче, — выдыхает Шейн сорванным в хрип голосом. — Илья, пожалуйста... жестче... Илья берет свое. Он меняет хватку: одна рука намертво фиксирует бедро Шейна, а вторая с силой впечатывается меж его лопаток, вдавливая в постель. Илья толкается вперед с такой звериной силой, что Шейна буквально протаскивает по матрасу. Тот глухо воет в подушку. Угол просто идеальный. Каждый выпад бьет точно в простату, и это ослепляющее наслаждение прошивает тело волнами, от которых напрочь вышибает воздух из легких. Он сейчас кончит. Накатывает из самой глубины, из того саднящего эпицентра, по которому Илья бьет снова и снова. Глухое внутреннее давление скручивается всё туже с каждым толчком, поднимаясь по позвоночнику и разливаясь по тазу жидким огнем. — Я чувствую тебя, — тяжело, с хрипом дышит Илья позади. Его толчки стали быстрыми и яростными, мокрые удары бедер разносятся по комнате. — Ты такой тугой... так сжимаешь меня... Шейн не в состоянии ответить. Слов больше нет. Тело полностью перехватило контроль: таз подается назад навстречу каждому удару, внутренние мышцы жадно, судорожно обхватывают член, ноги крупно дрожат. Оргазм накрывает — немыслимо глубокий, сминающий, — и Шейн распахивает рот над подушкой в беззвучном, задыхающемся крике. Рука Ильи скользит по его бедру вперед. Пальцы смыкаются на члене Шейна — скользком от смазки, пульсирующем, отчаянно твердом — и делают одно уверенное движение. Шейн разлетается на куски. Оргазм вспарывает его изнутри. Член дергается в кулаке Ильи, извергаясь густыми, ритмичными толчками, а внутренние мышцы стискивают ствол с такой мертвой силой, что Илья издает сдавленный, задушенный хрип. Шейн всё еще кончает — содрогаясь и сжимаясь, затапливаемый бесконечным штормом удовольствия, — когда Илья вколачивается в него до самого основания и замирает. Внутри разливается обжигающий жар. Член Ильи пульсирует, сцепляясь в плотный узел, и Шейн чувствует каждый отдельный толчок, каждую горячую струю разрядки, наполняющую его до краев. Илья издает глухой, ломаный, абсолютно звериный рык; его таз беспомощно, мелко трется о кожу Шейна, пока он полностью отдает себя. Шейн лежит неподвижно, уткнувшись лицом в подушку, и ждет, пока спадет узел. Руки и ноги словно чужие. Сжатое кольцо всё еще спазмирует, выдаивая из Ильи остатки, и эта сытая, пробирающая до самых костей тяжесть не идет ни в какое сравнение с тем, что Шейн когда-либо испытывал. Внутри обжигающе горячо. Он до краев наполнен Ильей, и каждая затухающая пульсация отзывается внизу живота мягким, тянущим эхом. Дыхание сорвано, будто за плечами два овертайма подряд. Бешеный стук сердца отдается везде: в ушах, в горле, в ступнях. Реальность возвращается медленно, по капле. Шум дождя по крыше. Темная спальня. Рваное дыхание Ильи, его тяжело вздымающаяся грудная клетка, вжатая в спину Шейна. Илья наваливается сверху. Утыкается лбом меж лопаток, а его губы почти невесомо касаются выступающего позвонка. Мягкий поцелуй. — Solnyshko, — бормочет Илья. У Шейна перехватывает горло. Он вслепую тянется назад, нащупывает бедро Ильи и намертво впивается пальцами в литые мышцы. Илья медленно выходит. Ощущение потери просто невыносимо — резкая, звенящая пустота после абсолютной полноты, — и внутренние мышцы судорожно сжимаются в отчаянной попытке его удержать, пока по бедрам скользит свежая, теплая струйка. Сперма Ильи. Внутри. Вытекает наружу. Шейн вжимается лицом в подушку, пережидая накатившую дрожь, пока Илья сгребает его в охапку. Они ложатся набок среди истерзанных простыней — пропитанных дождем, потом, смазкой и спермой, — и широкая ладонь Ильи по-хозяйски ложится ему на живот. Шейн плывет. Сознание дрейфует в туманной, посторгазмической невесомости, где нет ничего, кроме монолитного тепла чужой груди за спиной и размеренного стука сердца меж лопаток. Ладонь Ильи покоится на его животе, большой палец лениво вычерчивает узоры на коже ниже пупка, и Шейн готов остаться так целую вечность. Но затем палец замирает. — Шейн. — Тон голоса меняется на настороженный. — Мм, — мычит Шейн в подушку. — Мы ничем не воспользовались. Шейн распахивает глаза. Он смотрит в темную стену перед собой, пока сознание — заторможенное, одурманенное сексом, тотально разрушенное — начинает мучительную перезагрузку. Не было презерватива. Никакого барьера. Ничего между чужой плотью и самым сокровенным внутри него. Илья кончил прямо в него, и... — Всё нормально, — быстро говорит Илья. — Я не подумал. Мы оба не подумали. Всё нормально. Я первым делом сбегаю в аптеку. Куплю тебе таблетку. Та, что на Бэнк-стрит, открывается в семь. Схожу до того, как проснется Айри. Она даже не узнает, что я здесь был. В груди у Шейна что-то с тихим хрустом ломается. Он кивает. Или ему кажется, что он кивает. Лицо всё еще вжато в подушку, движение выходит едва заметным, а Илья за спиной продолжает говорить — что-то про тайминг, про то, что таблетка надежнее всего в первые двенадцать часов, — и Шейну нужно ответить. Нужно сказать: «Да, хорошо, спасибо, это очень правильно». Нужно сказать: «Ну конечно». Сказать: «Это же очевидно». Глаза начинает жечь. «Прекрати, — приказывает он себе. — Прекрати прямо сейчас». Он же знал. Прекрасно знал, что это был просто секс, а не обещание. Знал, что дождь, сжатое кольцо и это «ты мой» не способны перечеркнуть пять лет разрушенной жизни. Знал — и позволил себе забыть, потому что Илья был внутри него, его губы скользили по коже, и на десять коротких минут Шейн позволил себе поверить, что это начало чего-то нового, а не предсмертные судороги того, что должно было умереть давным-давно. Илья жалеет об этом. Ну разумеется, он жалеет. Тело Шейна оказалось рядом, а Илья — Альфа, перед которым другой Альфа только что распластался по постели, истекающий смазкой, отчаянный и умоляющий. Голые инстинкты взяли свое. Вот и всё. Слеза скатывается по носу Шейна и впитывается в наволочку. За ней следующая. Он отлично умеет плакать так, чтобы не вздрагивали плечи, не сбивалось дыхание, чтобы ничем себя не выдать. Но Илья вплотную прижат к его телу. И он чувствует эту мелкую, предательскую дрожь. — Шейн? — Ладонь исчезает с живота. Илья шевелится позади, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что такое? Шейн качает головой. Вцепляется в подушку сильнее. — Шейн. — Илья опускает ладонь ему на плечо, мягко тянет на себя, пытаясь развернуть. — Посмотри на меня. Я сделал тебе больно? Шейн снова качает головой, но наружу прорывается очередной сдавленный всхлип, который он уже не в силах сдержать. — Блять... Шейн... — Илья приподнимается на локте, нависая над ним. Его большая ладонь ложится на челюсть Шейна, отворачивая его лицо от подушки. Темнота скрывает худшее, но большой палец Ильи натыкается на горячую влагу на щеке и замирает. — Ты плачешь. Почему ты плачешь? Я сделал больно? Был слишком грубым? — Нет, — шепчет Шейн. — Ты не сделал мне больно. — Тогда что... — Всё нормально. — Голос Шейна звучит сдавленно, глухо от слез и абсолютно неубедительно. — Всё нормально, Илья. Ты прав. Аптека. Первым делом. Это самое разумное. Илья на мгновение замолкает. Его большой палец всё еще лежит на щеке Шейна, бережно стирая влажные дорожки. — Шейн, — медленно произносит он. — Почему ты плачешь? Шейн крепко сжимает губы. Его подбородок предательски дрожит. — Ты не... — начинает он, делает судорожный вдох, сглатывает и пытается снова: — Если ты не хочешь от меня еще одного ребенка, это... я пойму. Правда. Мы... мы ведь даже не вместе. Мы просто... это было просто... — Шейн... — И я знаю, ты, наверное, не... может, ты даже не хочешь... — Его несет. Он сам чувствует, что срывается в штопор. — Может, ты меня даже не любишь. Может, эта ночь была просто... Илья целует его — берет за затылок и целует по-настоящему, глубоко и крепко. Шейн издает приглушенный звук удивления. Илья отстраняется. И целует снова. На этот раз мягче: просто прижимается своими губами к его губам и замирает. Затем еще раз — в кончик носа. В мокрую скулу. В морщинку меж бровей. В закрытое веко, где ресницы слиплись от слез. — Ты, — говорит Илья, овеивая дыханием кожу Шейна, — самый умный игрок на льду из всех, кого я знаю. — Он целует второе веко. — Видишь момент еще до того, как он возник. Знаешь, где будет шайба, раньше остальных. Ты гений. — Еще один поцелуй, долгий, в переносицу. — Но за пределами льда? — Илья отстраняется и смотрит ему прямо в глаза. — Ты самый большой идиот на свете. Шейн часто-часто моргает. Слеза скатывается вбок, теряясь в волосах. — Думаешь, я тебя не люблю? — В голосе Ильи звенят недоверие и неприкрытая боль. — Думаешь, я гнал два часа сквозь шторм, потому что не люблю тебя? Думаешь, я строю дом, потому что не люблю? Шейн издает тихий, абсолютно душераздирающий всхлип. — Я люблю тебя, — рубит Илья. — Любил каждый божий день все эти пять лет, даже когда ты мне не позволял. И ты думаешь, я не хочу от тебя ребенка? Шейн. Я хочу с тобой вообще всё. Хочу просыпаться с тобой. Хочу смотреть, как Айри растет в нашем общем доме, а не на два чужих, без этого обмена выходными, будто у нас деловая сделка. Хочу сидеть на трибунах и смотреть, как ты играешь, а не делать вид, что мне плевать, когда тебя впечатывают в борт. Я хочу... хочу еще одного ребенка. Хочу большую, сумасшедшую, шумную семью. Хочу заниматься с тобой сексом и не тянуться после этого за таблетками. Лицо Шейна искажается. От его привычной железной выдержки не остается и следа. Он распахивает рот в беззвучном рыдании и закрывает лицо руками, а Илья рывком притягивает его к себе, намертво смыкая вокруг него руки и пряча голову Шейна у себя под подбородком. — Идиот, — бормочет Илья ему в волосы. — Мой прекрасный идиот. Шейн плачет, и Илья держит его всё это время, бережно поглаживая ладонью по затылку, прижимаясь губами к виску. Проходит много времени. Бушующий снаружи шторм стихает до размеренного, мягкого дождя, в спальне темно и тепло, и Илья не разжимает объятий. Ни на секунду. Даже когда дыхание Шейна выравнивается, рыдания сменяются редкими всхлипами и, наконец, полной тишиной. Шейн отстраняется. Его лицо выглядит как после катастрофы — опухшее, мокрое от слез, покрывшееся красными пятнами, — а Илья смотрит на него так, словно перед ним самое великолепное творение во Вселенной. Шейн пытается улыбнуться. Улыбка выходит дрожащей. Неидеальной. Настоящей. — Вот так, — говорит Илья, крепко и уютно прижимая его к себе. — Вот и ты. Илья снова его целует; Шейн чувствует на губах соль и даже не знает, чьи это слезы, да это уже и не имеет никакого значения. — Не уходи, — просит он. — Одно условие, — шепчет Илья прямо в его губы. — Всё что угодно. — Ты будешь носить кольцо. — Илья разрывает поцелуй, нащупывает цепочку на шее Шейна и приподнимает кольцо. — Не здесь. — Он дергает за металл. — А вот здесь. — Илья берет левую руку Шейна и прижимается губами к безымянному пальцу. Перед глазами у Шейна снова всё расплывается. — Да, — выдыхает он. — Ладно. Да. Илья снимает цепочку через его голову. Кольцо ложится на ладонь. Он берет его двумя пальцами и медленно надевает Шейну на палец. Оно сидит идеально. Оно всегда сидело идеально. Шейн неотрывно смотрит на него. — Вот, — тихо говорит Илья. — Теперь всё по-настоящему. Шейн подается вперед и отчаянно, крепко его целует. Илья вжимает его в себя, и они сплетаются, словно две половины целого, которые никогда и не должны были существовать порознь.

***

Утро проступает по крупицам. Шейн просыпается от серого света, пробивающегося сквозь шторы. В спальне пахнет сексом, влажными простынями и кожей Ильи. Шейн некоторое время лежит неподвижно, приходя в себя. Тело ноет в тех местах, которые не болели уже пять лет — бедра, поясница, чувствительная точка на шее, где губы Ильи оставили свою метку. Сжатое кольцо мышц кажется припухшим, а от ощущения остаточной смазки меж бедер к щекам приливает жар. Он поворачивает голову. Илья раскинулся рядом, лицом вниз, забросив руку на подушку, где еще секунду назад лежала голова Шейна. Его широкая обнаженная спина отливает золотом даже в полумраке, литые мышцы полностью расслаблены во сне. Он очень тихо похрапывает. Шейн поднимает руку. Держит перед лицом. Овальный бриллиант поблескивает в сером утреннем свете, и сердце сжимается так сильно, что приходится плотно стиснуть губы. Всё по-настоящему. Он осторожно выскальзывает из постели. Илья даже не шевелится. Шейн находит на полу свои скомканные боксеры — влажные, неприятные, но сойдет — и натягивает их. Свитшот безнадежно испорчен: всё еще мокрой ледяной кучей валяется у двери. Шейн открывает шкаф и достает первую попавшуюся вещь. Нежно-голубую рубашку. Накидывает на плечи, застегивает три пуговицы посередине и оставляет всё как есть. В коридоре тихо. Он останавливается у двери Айри, приоткрывая ее на дюйм. Дочь спит ровно в той же позе, в которой он ее оставил — раскинувшись звездой под пледом с Винни-Пухом, высунув одну ножку, с приоткрытым ртом и разметавшимися по подушке темными прядями. Он прикрывает дверь и идет на кухню. Кухня в коттедже светлая, с белыми шкафчиками, столешницами из массива дерева и окном над раковиной, выходящим прямо на озеро. Вода этим утром застыла гладким серебряным зеркалом после ночного шторма. Причал усыпан опавшими листьями. На мелководье неподвижно замерла цапля. Шейн наполняет чайник. Ставит на плиту. Открывает холодильник. Яйца. У него есть яйца, сливочное масло, половина буханки свежего хлеба на закваске и лоток черники, купленный для школьных обедов Айри. Он достает всё это и выстраивает в ряд на столешнице. А затем останавливается, уперев ладони в бока, и придирчиво оглядывает ингредиенты — ведь Шейн Холландер ничего не готовит без четкого плана. Скрэмбл. Тосты. Черника в пиале. Кофе для Ильи — черный, без сахара, убийственно крепкий. Ромашка для себя, просто потому что это Шейн. Он разбивает яйца в миску. Взбивает вилкой, добавив немного молока и щепотку соли. Пять минут спустя он как раз выкладывает тосты на тарелку, когда чувствует, как чужие руки обхватывают его за талию со спины, а большие ладони с широко расставленными пальцами по-хозяйски ложатся на живот. Грудь Ильи вжимается в лопатки Шейна, подбородок устраивается на плече. Губы прижимаются к шее сбоку. — Ты меня не разбудил, — бормочет Илья ему в кожу, тычась носом в ямку под ухом. — Почему? — Ты спал. — Спал, потому что кое-кто меня вымотал. — Губы Ильи медленно, тягуче скользят по его шее. — Надо было разбудить. Я бы помог. — Можешь помочь тем, что всё это съешь. — Шейн наклоняет голову вбок, давая Илье больше доступа. — Садись. Почти готово. Илья оставляет влажный, глубокий поцелуй на изгибе его шеи. Его большой палец медленно очерчивает круг на бедре Шейна сквозь тонкий хлопок боксеров. — На тебе мое кольцо, — тихо говорит он. Шейн опускает взгляд на левую руку, всё еще сжимающую лопатку. Бриллиант ловит свет. — Да. Дыхание Ильи согревает ухо. Он снова целует Шейна в шею, задерживаясь, мягко сминая чувствительную кожу, и по телу пробегает приятная дрожь. Из тех, от которых чертовски хорошо. — Пахнет отлично, — говорит Илья. Он снова устраивает подбородок на плече Шейна. Руки остаются на месте, смыкаясь вокруг него так, словно он вообще не планирует его отпускать, и Шейн с готовностью откидывается назад, опираясь на чужую грудь. — Ты наверняка голодный, — замечает Шейн. — После прошлой ночи. Илья довольно гудит, и этот звук вибрирует сквозь спину Шейна: — Зверски. Щеки Шейна обдает теплом. Он поспешно возвращается к скрэмблу. — Надо разбудить Айри, — говорит он, выключая конфорку. Перекладывает яйца на тарелку и накрывает полотенцем, чтобы не остыли. — Если дать ей волю, она проспит до полудня. А она ничего не ела с тех самых пор, как мой отец накормил ее двумя с половиной бутербродами с сыром. — Два с половиной, — с уважением повторяет Илья. — Моя девочка. — Влияние деда, — поправляет Шейн. — Иди. Разбуди ее. Только аккуратнее. Вчера вечером она была просто невменяемой от сахара. Илья нехотя, с явным усилием отрывается от спины Шейна. Уходя, он проводит ладонью по его талии, кончики пальцев вскользь задевают ткань рубашки, и от этой естественной, будничной интимности у Шейна перехватывает горло. Он слушает, как Илья поднимается по лестнице, слышит тихий щелчок открывающейся двери... затем наступает тишина. — ПАПА! Шейн улыбается, держа в руках кружку, и слушает, как его дочь сходит с ума от восторга. — Папа! Папа приехал! Папа, а почему ты здесь? Ты остался с ночевкой? Папа! Я так скучала! Илья спускается с ней на руках. Ее глаза едва открыты, личико всё еще припухшее со сна, а на голове творится абсолютная катастрофа. — Она очень сонная, — говорит Илья, подходя к Шейну, — и совершенно сбита с толку тем, почему я здесь. — Папа остался с ночевкой, — бормочет Айри в шею Ильи тоном глубочайшего удовлетворения. Шейн отставляет кружку. Выключает кофеварку. Пересекает кухню, подходит к ним и обнимает их обоих. Илья на мгновение замирает, а затем его свободная рука ложится на спину Шейна, прижимая его ближе. Шейн устраивается под боком у Ильи, прижавшись щекой к теплой коже его плеча, так что Айри оказывается зажатой между ними. Их дочь издает тихий, довольный звук. — Доброе утро, детка, — бормочет Шейн, целуя пухлую щечку Айри. — Доброе утро, папочка. — Она вслепую протягивает маленькую ручку и похлопывает Шейна по лицу. Пальчики попадают куда-то в район подбородка. — Оба моих папы дома. — Оба твоих папы дома, — подтверждает Шейн, и рука Ильи держит его крепко-крепко, пока Айри не начинает ерзать. — Я голодная, — заявляет она. — Я приготовил скрэмбл, — говорит Шейн. Он отстраняется, быстро вытирая глаза основанием ладони. — И тосты. И чернику. — В моей тарелке с пчелкой? — В твоей тарелке с пчелкой. — Ладно. — Она хлопает Илью по груди: — Спусти меня, папа. Илья опускает ее на пол. Она топает к столу, забирается на свой стул и берет ягодку черники. Отправляет в рот. Берет следующую. Шейн наблюдает за ней. Он чувствует, как ладонь Ильи возвращается ему на поясницу, пока второй рукой тот берет налитый для него кофе. Делает глоток. Его брови удивленно взлетают: — Помнишь, какой я пью. — Черный. Без сахара. Илья смотрит на него поверх края чашки. Его взгляд теплеет. Шейн берет свой чай. Делает глоток. Ставит обратно. — Папочка, — говорит Айри с набитым ртом, — а папа может остаться насовсем? Шейн обменивается взглядом с Ильей, в глазах которого застыла отчаянная надежда. — Да, детка, — мягко отвечает он, и полное надежды лицо Ильи расцветает ослепительной, невероятной улыбкой. — Папа может остаться насовсем.