The Killa (Я молюсь на Тебя)

Танец — это их ритуал. Поставленная хореография, движения, пусть и одинаковые, отдельные друг от друга — наказание, точно, свыше. Их танец разрешает отречься от себя, покаяться перед всеми, внемля страстные слова. Они, выученные наизусть, как молитва, растворяются в зале, и люди в нём слушают, благоговея, поклоняясь им.

Как устоять от вожделения, когда вокруг все хотят заглянуть в их Храм?

Субин отжимается, прежде чем выйти на сцену, чтобы не явить слишком многого, как много в нём греха, как быстро он готов пасть на колени перед Ёнджуном. Ёнджун берёт с него пример, чтобы не дать рукам сбиться с выученного, не дотянуться туда, куда при всех — нельзя. На первом слове, усмири, когда Субин берёт его за подбородок, заглядывая украдкой и прямо в душу, он искривляется в лице, слишком интимно, наверняка. Прячет за улыбкой и в блестящих от света глазах, насколько сильно и далеко он пал. Они поют с придыханием, отдавая себя публике, и это невыносимо. Когда Ёнджун говорит я хочу принадлежать тебе, он тянет руки к фанатам, и это правда только отчасти. Ведь рядом Субин, что делает то же самое, но было бы лучше, если бы касались друг друга. Приходится смотреть в камеру или в толпу, и они искупают свою вину. Когда можно, когда они меняются местами, двигаясь в танце, Ёнджун смотрит на Субина, пожирая украдкой хотя бы его часть. Субину в танце позволено чуть больше: сначала, когда Ёнджун подчиняет свой лик, и потом, когда он берёт его за плечо — и в эти короткие моменты он является спасителем ему. Томительно он ждёт конца, когда покажет, что подчинён не один, что Субин ему так же покорен. Несколько сладостных секунд, когда он держит, словно за оплот, руку на его мощном плече, по дороге цепляясь взглядом за сильные руки, за полоску кожи между топом и брюками. Это всё — наказание ему. Точно играют роли айдолов, желающих принадлежать тем, кто кричит им в зале. Играют, когда стреляют в танце, долгожданную секунду заглядывая друг на друга, и не играют, ведь они знают, что каждый хочет умереть в руках другого. Только они знают, какую тайную сторону успевают приоткрыть всем, откровенную только им двоим, когда остаются вдвоём наедине и воздвигают собственный пустой собор, превращая из пространства спальни личный алтарь. Здесь всё ярко и ровно освящено, здесь позволено читать друг друга свободно. Уединиться здесь, открыть резные двери перед друг другом — обязательный ритуал, что взял начало, когда в них ещё жила невинность — она цвела, распускаясь белыми лилиями, а они медленно срывали их для себя. Дарили друг другу в руки, стремительно набирающие силу, способную легко смыть и сломать мягкие лепестки. Но каждый из них не разрушал, а собирал высушенные букеты, бережно храня у сердца. Здесь тихо и пахнет ладаном. Тут хочется покаяться, молиться, вымаливать. Внутри Ёнджуна душа, стремящаяся выйти из тела. Она шепчет в ночи об отречении, не терпит найти другую, спрятанную внутри тела Субина. Не терпит, но не торопит. Сначала благоговеет перед открывающемся ему возлюбленному, лежащему на снежно-белых простынях, постепенно оголяющемуся, разрешая приблизиться всё теснее. Подгибает коленки, скручивая пальцы ног, подпуская. Ёнджун тянется к его сияющей телесной чистоте, желая прикоснуться своей душой к чужой. Ёнджун касается Субина, отрекаясь от себя, и Субин принимает прикосновение, как причастие, делясь всей историей души своей, до которой, с нуждой, дрожа, дотягиваются сильные руки Ёнджуна. Он трогает его рёбра, вскрывая пальцами кожу, доставая до сердца. Мышцы, бесконечно сокращающейся, чтобы жить. Но оставаясь с Ёнджуном наедине, Субин познает почти божественную тайну: если его сердце остановится, когда его сожмут со всей силой, не давая сокращаться — Субин получает исцеление. Он умирает, возвышается до небес и познаёт красоту собственного сердца в чужих руках. Умирает немного вновь, когда Ёнджун открывает свой опаляющий искрами рот, чтобы приказать молиться ему. И Субин безостановочно произносит имя, лаская воздух. «Ёнджун, Ёнджун, Ёнджун-и» И если он прекратит хотя бы на секунду, кислород исчезнет, оставляя за собой отголоски молитвы глубоко внутри. Младший подчиняется, повторяя имя его, когда спускает шорты вниз, не трогая себя. Ёнджун окружает его, нависая сверху, и пускает слюну, наблюдая, как она вытесняет воздух, чтобы соединить его и Субина. Он падает в грехе и поднимается в небеса одновременно, когда берёт его, сразу полностью, чтобы не слышать себя, только Субина, только его «Ёнджун». Насаживаясь горлом глубже, держась до розовых пятен за нежную кожу его бёдер, он познаёт сладость плоти и сладость субиновых молитв. «Ёнджун» «Ёнджун» «Ёнджун-и» Субин шепчет его имя, держит за волосы. И выкрикивает его имя, подчиняет своему ритму. Ёнджун давно прислушивается, двигаясь и растворяя в себе. Субин поднимает его за подбородок, по которому стекает река из слюны. И продолжает молитву во влажном поцелуе. Старший подчиняется, молится ему, когда ощущает длинные пальцы в себе. Субин толкает их, другой рукой держась до красных пятен за тонкую талию Ёнджуна. «Субин, Субин, Субин-и» С искусанных губ слетает, и молитва отскакивает от стен их собора, проникая обратно в тело. Звук, скорость, плотность… Всего лишь слова, приоткрывающие завесу тайны мироустройства. Конечно они знают, что слияние двух тел — это не метафора, это чистая физика, как два вещества с одинаковой температурой в одном пространстве, стремящиеся выровняться и стать одной системой. — Субин, пощади, — отчаянно и высоко выходит с его глубин. — Хочу, чтобы ты усмирил меня, — шёпотом, виновато.

Но как примирить священность и греховность тела своего?

Ёнджун улыбается, повторяя имя младшего. «Субин, Субин, Субин-и» Толкает на простыни, продолжая растягиваться всё шире, вычерчивая ягодицами медленные круги, истекая. Запах ладана ничем не перебивается, проникая внутрь, сотрясаясь в костях вместе со звуковыми волнами. Старший усмиряет, покрывая его щедро смазкой, медленно насаживаясь. Сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть телу, он позволяет душе залезть дальше, ближе к Субиновой.

Но как и беречь храм свой, и бояться войти в него?

Ёнджун усмиряет, приручает Субина, и сам же становится покорным ему. — Я так счастлив, — честное, распространяющееся по всему телу, вызванное из остановившегося сердца. Когда их тела находят единую площадь поверхности, когда давление, вес, дыхание становится общим, их молитва превращается в подобие антифонного пения. «Ёнджун» — поёт Субин. «Субин» — поёт Ёнджун. В раскрытые ладони, в откинутые шеи, в уши, в губы, в глаза, в лбы, в щёки. В локтя изгиб и в тихий всхлип. В одном дыхании они падают и вкушают запретное, и они находят священное и возвышающее. «Властвуй» — шепчет Субин. «Возьми» — шепчет Ёнджун. «Прости» «Приручи» Приручи меня. Я приручу тебя.

Приручи демонов своих.

Это всё — чистой воды богохульство. Ёнджун должен отдать душу и сердце Богу, но отдаёт Субину. Тогда почему же смерть в нём — ощущается как истинно божественное? Почему наступает таинство, когда они здесь, вдвоём? В этой комнате, превращённой в прекрасный собор. Это всё — не свято. Субин должен молиться Богу, но царствует над ним Ёнджун. Восседает на его бёдрах, двигаясь мучительно медленно, продолжая молиться на него. «Субин, Субин, Субин-и» Вина растекается по телу, и они оба несут её, наказывая себя и друг друга, подчиняя и слушаясь. Всё падая и падая, и возвышаясь, и возвышаясь. Убивая друг друга в тот момент, когда души, наконец, касаются друг друга, когда всё растворяется и теряет любой смысл: нет ни физики, ни святости. Когда наступает истинная сладость и блаженство. По щекам Ёнджуна льются слёзы, окружая солёным морем. Он плывет на Субине, растекаясь по нему, но не тонет. Внутри горячо и полно, отдаётся по венам огнем, вот-вот готовым поглотить и наказать, сжечь и уничтожить вместе с Субином. В горячем рту оседает соль, и она смешивается со сладостью ласок и вздохов, молитв его. «Ёнджун» «Ёнджун» «Ёнджун-и» Их имена, эхом распеваясь в стенах, в мнимом куполе, соединяющем землю и небо, не проникнут наружу. Их никто не услышит, не проникнет внутрь, не посмеет присоединиться к причастию. Они здесь, чтобы создать алтарь, осветить. Распять тела друг друга, соединиться с Богом. Кровать — престол, они сливаются на ней, жертвуя друг друга и друг другу. Субин не скажет, что любит, он продолжит молиться. Касаться ёнджуновых коленей, тянуться дальше, к заострённым щиколоткам. Оглаживать сильную спину, собирая ладонями его пот, поглощать его, причащаясь. Субин скажет, попросит, чтобы Ёнджун продолжал сжимать его сердце, иметь его душу. И Он обнимет его, укроет от наказаний. Он заплатит за все грехи. — Возьми, пожалуйста, возьми меня, — он не замирает в тихой мольбе. Ёнджун внемлет, вылизывая ключицы, кусая за плечи. Держится за его широкую спину, выпуская из себя Субина. Смотрит, как стекает на белые простыни, размазываясь между. Берёт Субина в руку, и другой проскальзывает ниже. — Да, я хочу принадлежать тебе, — мурлычет он. Ёнджун умеет мурчать литургически. Субин уже растянутый, подготовленный, он, заплативший за грехи заранее, возобновляющий вымаливание о спасении. Смерть в наслаждении, — Круг второй, — усмехается Ёнджун. Он шлёпает младшего, со звоном ударяет по его мягкой, как белый хлеб, заднице и бёдрам, оставляя следы, как красное вино, от рук. Те же руки, что складываются в молитвенную позу. «Субин, Субин, Субин-и» Острым языком очерчивает вход, открытый только ему. Лижет, проникает и аккуратно прикусывает нежную кожу ног. Держит за плюсны стоп, сгибая Субина пополам, катаясь головой между ногами, пытаясь впиться кончиком языка, на котором скопилась вина, всё глубже. Поднимается, чтобы встретиться взглядом с его покровителем, с его верным подчинённым. Субин утягивает в сладострастный поцелуй, поднимая обратно на небеса, спасая так, чтобы вновь слиться воедино, предстать перед светом в сплетение душ. Он принимает Ёнджуна легко и держит на месте, в тёмных тесных объятиях, пытаясь коснуться везде, каждой клеточкой кожи, опять найти общую площадь поверхности и единую систему. Ёнджун смотрит в глаза ему и двигается в нём медленно, чтобы не выпускать, не потерять сближение. — Я служу тебе, — совсем тихо произносит Субин и переворачивается на четвереньки, удерживая себя в сгибах порозовевших локтей и коленей. Он, задерживая дыхание, ждёт, когда старший убьет его. Ёнджун до боли сжимает его за ягодицы и заново входит, шепча «Субин», выходит, выстанывая блаженно «Субин-и». «Ёнджун, Ёнджун, Ёнджун-и» Субин хрипит, просит ещё, молясь, скуля. Они держат сердца друг друга, крепко, не давая сокращаться, связывают души, соединяя тела.

Как открыть душу свою перед светом и не дать очернить её?

Ёнджун лихорадочно улыбается, оставляя красные полосы, вычерчивая буквы и кресты. Держит до посинения, входит в него по-новому, чтобы под каждым возможным углом дотянуться до сердца, до души. Он убивает и умирает. Субин служит послушно, молясь и вымаливая. Вытягиваясь, касаясь руками изголовья престола, держась на последнем, ещё не соженном куске их земли. Ёнджун держит на ней, и заставляет подняться вверх на небеса. Мурлычет литургически, их храм и там, и здесь. «Ёнджун-и» пребывает в «Субин-и», и «Субин-и» в нём. «Субин-и» пребывает в «Ёнджун-и», и «Ёнджун-и» в нём. Они поют, причищаясь, и хор их голосов перекрывает треск огня, распаляющегося в их соборе, горячими языками доходящем до личного алтаря.