Ирис

Хенкин все время сидит в своей темноте. Потому что там комфортно, там безопасно, и ничего не меняется. Пока на горизонте среди деревьев не замаячит переливчатый огонек, заливающий светом всю ближайшую площадь. Тогда он посмотрит, подумает — «это глупости, опасно ведь быть таким ярким, тебя все видят.», и сам как ребёнок потянется на это мерцание. Захочет прикоснуться и узнать температуру, огладить руками и приглядеться поближе. В этом и проблема. Что-то новое, и абсолютно противоположное всегда манит, верно? Ванин профиль все так же под замочком, и загадочные истории со вписок больше не мелькают в Хенкином телефоне. Как же просто, оказалось, случайно погладить его против шерсти. Стоит это запомнить, и наверное, вообще не гладить. Только осторожно наблюдать за его мерцанием. Не то чтобы Боря отличается любовью к просмотрам пьянных прыжков с карнизов и кувыркам по паласу на спор. Он скорее отличается интересом ко всему что связано с Ваней Кисловым. И в последнее время это странно. Хенкин, уже давно словил себя в том моменте, когда интерес пересек черту «просто любопытство присущее всем людям» до — «мне это интересно». И не остановил от чего-то. У Хенкина дома пусто. Нет ни девушки, ни собаки, ни кошки, ни маленького попугайчика. Но он к этому привык, пусть и на самом деле сложно после проведенного детства в шуме и гаме, перебазироваться на одиночество. Дома всегда было громко, тепло, и пахло вкусным обедом. А теперь он предоставлен себе сам — и работает в школе. Впрочем зарплатой, не то чтобы похвастаешься, но с хорошими надбавками и она формируется в довольно человеческую сумму. Просто Хенкин вежлив и ответствен. И верят ему за светлые глазки и образ вдумчивого умного человека. Киса — это совсем другое. Его темные растрёпанные локоны могут получит лишь пренебрежительное учительское : «ну и неряха». Черные, хитрые глаза только укор за наглость и чуточку страха, если он зол и метает ими молнии. Наверное поэтому Ваня выбрал просто втопить до талого, и весь свой гардероб построил на темных вещах. Лучшая защита — это нападение. Кислов этим пользуется безукоризненно.

***

—Да, ма. Все окей.— убедительно хлопочет Ваня в трубку, пока расползается устало по дивану. Смена через час, а продлится до двух ночи. Печально. —С оценками все хорошо?— Кислову тяжело переваривать этот вопрос в каждый из недельных созвонов. Он в десятом классе, или первом? —Да, норм.— —Готовишь там хоть себе? Не пьешь? — продолжает лелеять мама по ту сторону. Ваня призадумывается. Ну готовить то он уже с четвертого класса приучился. Пьёт? Так все пьют, не мы такие — жизнь такая. —Нет, все ок. Знаешь, вчера выступали, нас много кто.. — —Ты же не продаешь ничего? — отлично. Быстро съехали до этого отвратного вопроса. Ваня выдыхает раздраженно, но свой пыл просто заталкивает поглубже, так с мамой нельзя. —Конечно нет. — В общем с этим всегда тяжело. Ване так стыдно, что собственная мать задает ему подобные вопросы. И что она вообще знает об этом. Чувство стыда за свою жизнь быстро перетекает в тотальный похуизм и ненависть, ведь, пожалуй так проще. Проще быть наглым хамом — тогда никто не залезет тебе глубже. И никто не узнает что ты на самом деле. Из-за поднятой темы так и не состоялось разговора о исправленных оценках, выступлениях, истории про аплодисменты компании бабушек, и того как Ваня себе суп пытался сварить. Ему больше не хочется говорить, и все заканчивается на сухой ноте — «спасибо, пока, тоже люблю». В субботу Ваня идет на вписку, и становится Кисой. Покачивается в танце, опрокидывает в себя бутыль вина, и болтает с Сашкой Побрацким. Эта инфузория нажрался первее всех, и стал Кису собатировать. Они как начали на спор кто больше шотов выпьет — Саня обблевал гостевой белый ковер. Хорошо хозяин мероприятия тоже пьяный в стельку и узнает об этом только завтра. —Кис! Кис!— его треплют за плечо, и Ваня лениво отлипает от стола, покачиваясь в сторону шума. Какой-то парень. Хрен его знает, тут сто и десять знакомых-знакомых приперлись. Или Ваня настолько упился, что просто не узнает. —У тя есть че поинтереснее?— —Бляя-я— тянет тот, вылизывая остатки водки со дна стакана. —Чуваа-ак, я не барыжу!— —А кто барыжит?— очертания перед глазами вроде четкие, но сфокусироваться и внятно сообразить не выходит. Слова из Вани как-то сами льются, медленной такой, приятной волной. —Да Серега и барыжит! Индюк бля!— Киса хохочет над чем то своим. —ооо-оо, неприятный тип, я бы у него не брал! Лажа одна.— из под рук убегает стакан, и кажется становится мокро по коленям. Разлил. Когда и как он вырубался, не запомнил. Просто тупой картинкой вышло — Киса поет караоке, разнося чужую хату, а следующая — просыпается на диване в гостиной, среди таких же туш. На кухне в чьей-то футболке стоит Ритка, и выглядит, ну мягко говоря не фреш. Пытается собрать волосы, но они подводят, и снова лезут в глаза.

***

В школе в понедельник такое напряжное состояние, что хочется просто вырубится. Лень все-все делать, даже ходить от кабинета до кабинета. Кислов сталкивается лбом с такой же, потерявшейся в пространстве Ритой, и она ронят все что так упорно волокла в руках. —Бля, Риток, раздуплись. — цыкает Ваня, и наклоняется, поднимая ее тетрадки с пола. Всовывает кислотные обложки в ее руки, и сам не раздупляется. —Ну-ну, сам в меня въехал, дубина. — цокает она. —Ты куда полетела ваще? У нас щас в тридцатом. — замечает Кислов, и выгибает бровь, наблюдая за вымотанной мордочкой Риты. Она тупит взгляд и лыбится кокетливо. —Я к Борису Константиновичу. – Ваня не то чтобы очень интересовался ее делами до того как та озвучила имя. А теперь вот увлекся, напрягся. Рита хихикнула. —Мне работку вот переписать, ну помнишь, которая была в пятницу, а я... – —Хорош, мне похрену. — Рита понимающе пожимает плечами и скачет к кабинету русского. –Лолита блять. — раздраженно кидает ей вслед Кислов, и еще более недовольно чем до этого идет в свою сторону. То есть это он вот так каждого желающего с урока отпрашивает, да? Это он с каждым так разговаривает? Он каждому разрешает посмотреть свой плейлист, и смеется над мемами, которых не понимает? Тупое разочарование давит на грудь. Так не должно быть. Ване должно быть все равно. Проблема в том что он прекрасно понимает что это не так. После третьего Киса ждет Егора из столовки в коридоре, и его толкают в спину. Он делает пару шагов вперед и с наездом разворачивается, встречая перед собой Серёжину рожу. —Чувак, ты охерел!? Хули тебе надо? – возмущается Ваня и набирает обороты. —Это ты сука охуел!! Баран конченый!!— Сережа не отстает по степени напряжения, он вообще заведённый на все сто. Киса ничего не смышляет, пока не поясняют дословно. —Нахера ты Максу про меня слил!– –Да ты осел что-ли, какому Максу?! — агрессирует Кислов, и в ответ толкается в плечо, чтобы ее расслаблялся. Ой-ой. Походу Ваня припоминает какого то Макса. И что сказал ему немножко тоже. —Да он телку Макса оттарабанил, и этот все искал повода отомстить.. – включается в диалог поодаль стоящий парень из параллели, с явной насмешкой. —Вот, нашел получается! — и хихикает по дурацки. Осечка вышла. Похоже Ваня немножко лишнего рассказал под градусом. Зато теперь он врубился за что предъявы. —Ну нехуй было значит ее трогать. — пожимает плечами Киса, и руками разводит, насмешливо улыбаясь. —и не было бы проблем. — скалится Ваня, а вот у Серёжи просто лопнет сейчас что нибудь от злости. —Гандон блять!! Он теперь меня сольёт, из-за тебя,— их крики явно привлекают внимание. Все стоящие поодаль развернулись и внимательно следят, холят и лелеят новые сплетенки. — потому что ты свой язык поганый не умеешь за зубами держать!— Киса первым ударяет его с кулака, какой-то парень только что посмеивающийся как злорадная гиена сваливает подальше, и врубает запись видео. Пару девчонок завизжали в голос, а сам Серёжа отшатнулся в сторону. Вот и все, раз-два и они сцепились, переходя от возни до натуральной драки. Вокруг аж полукруг образовался, из болельщиков и делающих ставки — подначивают : «дра-ка! дра-ка!». Ваня получает по лицу пару раз, и сам нехило прописывает Сереже по рёбрам. Они сползают на пол периодически перекидываясь матными — «уебище-блять-мразь», чередуя лидирующую позицию. Кислов ему с особой любовью отбивает живот своими тяжёлыми кроссовками, но долго их перепалка не продолжается. Там сразу визги учительницы по английскому, что первая выскочила на крики, и оры про «разнимите их, чего вы встали!». Ваню срывают с Сережи, и он в процессе дергается и рычит как дикое животное, пока его насильно ставят на ноги, и продолжают держать за плечи со спины. —Да так те и надо, чепушила! Нехуй всех наебывать, и проблем бы не было! Никто бы не сдавал! – Толпу разгоняют строгим — «вы что, в цирке!? Разошлись по урокам!». На шум сбежались все учителя, и Ваня наблюдает как они точно так же сдирают Сережу с пола. Кису берет гордость, когда он видит, с каким скулежом Сереге приходится разгибаться. Только после этого он вкуривает, что схватив за плечи, его оттаскивал Борис Константинович, а руки были влажными вовсе не от только что вымытого пола, по которому возился Кислов, а от собственной крови что хлещет из носа. —Пустите!– рыкает Ваня, наконец сообразив что происходит, и дергает поочерёдно обоими плечами, чтобы избавиться от чужих рук. —Да пустите уже, ну! – Хенкин уже запомнил что трогать его не стоит, иначе можно напороться на клыки и острые когти, но и ситуация внештатная, тут выбора не особо. Он вталкивает Ваню в класс, и прикрывает дверь. —Господи, Кислов, сядь и угомонись!— напряжно сквозь зубы молит Боря, пока пытается это чудовище усадить на ближайший стул. А Ваня все дергается. —Ну что вы пристали!?— рычит он, и не поддается к тому чтобы опустится на стул. Утирает тыльной стороной ладони саднящий нос и только пуще прежнего размазывает кровь. —Я твой классный,– цедит Хенкин, и все же руки прибегает к себе, Ваня знатно помог это сделать. –тебе надо хоть вытереть вот это все. — Класс пуст. И понятно, у них сейчас другой урок. Если всех остальных разогнали, то Сережу точно так же где-то латают в другом месте. Только вот им обоим неизбежно теперь светит выговор в учительской. Проблема. —Че вы прицепились ко мне! — все еще не сбавляя своих настроений ворчит Ваня. —я схожу в медпункт сам! — —Слышишь, самостоятельный. Просто утихомирься, и я помогу тебе.— И Боря берет его за запястье, настойчиво дергая за собой. Если отойдет — то Ваня со сто процентной гарантией убежит отсюда куда только глаза поглядят. Сам Ваня явно недоволен что его треплют как тряпичную игрушку, и продолжает дёргаться как уж на сковородке. –Да зачем вы мне помогаете!?— вторит ему Кислов, и продолжает дергать рукой, пока Боря свободной лазает по ящикам в поиске аптечки. Должна же быть где-то. —Почему лезете! Что вы хотите?! я не понимаю!— неожиданно выпаливает Ваня, и Хенкин замирает задумчиво глядя в полки. А действительно. Что ему вообще надо? –Общатся с тобой хочу.— тут стопорится уже Кислов, и со всем недоверием молчит пару секунд. —Общаться?— копирует его Ваня, неожиданно потеряв весь свой пыл, за которым только напряженность осталась в каждой гласной. Руку его не выпускают, а он и думать забыл как ею двигать. —типа как кенты?— —Типо. — хмыкает Хенкин, совершенно спокойно. Швырнул Ване голую правду, о которой и сам не думал. Это то что он и хотел. И как только рядом с Кисловым все резко становится таким понятным? –Ну..— Кислов тупит взгляд и он скатывается до того места, где ладонь Хенкина соприкасается с его запястьем. Начинает не по детски печь. Руки у него тёплые, как почему-то и казалось. —Ладно.. – Борис на пробу отпускает чужое запястье, и внимательно смотрит из-за очков. Ваня молчит и смотрит в сторону. Видок у него странный: потупленный взгляд и кровища из носа. Он и вправду меняется каждые две секунды, и честно говоря Хенкину пора учится поспевать за его меняющимися цветами, и уметь обращаться с каждой из версий. Он молчаливо роется по тумбочкам, пока Ваня словно прибитый к полу наблюдает за происходящим. Боже, вот и аптечка, сколько можно прятаться, в такой неподходящий момент? Кислова он ненавязчиво за плечо тянет к ближайшей парте, и на нее же ставит аптечку, начиная изучать содержимое. Ваня стоит поначалу рядом, опешив. Вот это конечно резко все случилось. Он и сам не знал что его так парит отношения учителя к нему, и то, насколько его действия имеют значение. И как только рядом с Борисом Константиновичем все становится таким понятным? Хенкин вздыхает протяжно, и берет салфетку. —Тогда может расскажешь, что вы не поделили?– максимально выпрямив голос подступается он. Ваня садится на парту, не встречая замечания. Впрочем, оно и к лучшему, раз уж.. Друзьями? —Да в том то и дело.. Что не поделили. – бубнит себе под нос Кислов. Да уж, и слава богу что они стафф не стали делить! Киса уже добропорядочно больше не собирается вот такими делами промышлять. —Что?— —Ниче. Я просто.. Мм, — Ваня выбирает как бы донести, потому что не уверен что может доверять полностью. —совсем, как бы, случайно распи..Ээ..— —Говори как удобно. — —Распиздел секретик Сереги.— Кислов руками о парту опирается, и сгибается чуть вперед. Хенкин молчит, потому что, видимо это ему не особо много дало. Подходит ближе, и встает прямо перед Ваней, протягивая руки к его лицу. —Можно?— обходительно спрашивает Боря, ибо, он не хочет остатся без рук. Вскользь подмечает что теперь лица их не на одном уровне и подавно. Ваня все время пониже, тут очень уместно прозвучит – «маленький да удаленький». Получив медленный, наполненный усмешкой кивок, Хенкин еще немножко ближе подбивается. Ему так непривычно Кислова касаться даже по рабочему — за плечо или руку, все время кажется что он сейчас огрызнется и откусит конечность. А тут сидит такой, перетекает медленно с напряга в свое привычное нагловатое и влекущее, поддается, и вроде зубы не демонстрирует. Тяжело. —Мне пиздец.— нервно посмеиваясь комментирует свои рассуждения из головы Ваня, а Боря качает головой. —Все обойдется.— своим низким и убаюкивающим тоном озвучивает он, и Ване чудится как что-то щемит в груди. Хенкин начинает стирать кровь влажной салфеткой. Еще хуже становится, когда Борис Константинович, опасливо и нарочито медленно свободной рукой берет за подбородок, чтобы наклонять для удобства голову. Ваня аж все свои возмущения невольно заталкивает куда поглубже и затыкается, сжимая края парты под пальцами. Боря смотрит сверху вниз, и старается держатся ровно. Вот так трогать Кислова, пока он поддатливый и странно притихший, это неожиданно и приятно. Все вокруг вообще в миг становится таким хрупким и тонким, что становится не по себе. Что-то явно пошло не так как должно идти.