The Sleeping Dead // Спящий мертвец

«мама расстроится, если я не приду домой вовремя».

🚸

      Дверь изолятора открылась не с тем драматичным грохотом, который Нил ожидал — скорее тихо, почти вежливо, как будто его не выпускали, а аккуратно отпускали с поводка. Замок щёлкнул, лампа над прозрачной перегородкой моргнула, и тонкая полоска света легла на пол перед ним, будто прочертив границу между двумя версиями мира: стерильной, предсказуемой — и той, куда его теперь возвращали.       Джостен не сразу двинулся.       Он стоял на месте, ладонь всё ещё прижатая к холодному стеклу, будто стекло могло удержать его, если он вдруг передумает. В изоляторе было пусто, гулко, безжизненно — и именно это, как ни странно, давало ему почти извращённое чувство покоя. Здесь всё было простым: стены, капельница, надзиратель, расписание, лампы, которые не меняли цвет. Никаких взглядов, никаких вопросов, никаких людей, которые могли что-то от него ждать.       Снаружи — шум.       Приглушённые шаги, далёкие голоса, скрип тележек, тихий гул вентиляции, запах дезинфектора, смешанный с чем-то железным. Жизнь бункера, не останавливающаяся ни на секунду.       — Эй.       Голос прорезал его мысли, лёгкий, чуть насмешливый, слишком живой для этого коридора.       Нил поднял взгляд — и замер на долю секунды.       Ники Хэммик стоял у стены, прислонившись к ней плечом, как будто он здесь просто скучал, а не ждал человека, который несколько дней провёл в стеклянной коробке. Высокий, загорелый даже под бункерным светом, в свободной тёмной куртке, волосы чуть растрёпаны, в руках — термокружка, из которой поднимался пар.       Он улыбался как-то по-домашнему, будто Джостен возвращался не из изолятора, а с длинной смены.       — Сюрприз, — сказал Ники, слегка приподнимая кружку. — Рене меня прислала. Она по уши в бумагах — он запнулся, фыркнул сам на себя, — А Жан… — пауза, короткий взгляд в сторону. — У него всё хорошо.       Нил медленно вышел из комнаты. Шаги дались ему тяжелее, чем он ожидал. Пол будто слегка покачивался, как палуба корабля, и на мгновение ему пришлось опереться ладонью о стену.       Холод металла неприятно кольнул кожу.       Он списал это на препараты.       Конечно, на препараты.       — Я в порядке, — сказал он раньше, чем Хэммик успел что-то спросить. Голос прозвучал тише обычного, будто приглушённый. Ники прищурился, но не осуждающе, скорее внимательно.       — Ты выглядишь так, будто тебя неделю держали в стеклянной банке, — заметил он мягко. — Что, в общем-то, правда.       Нил не ответил. Вместо этого он оглядел коридор.       Люди проходили мимо, не задерживая на нём взгляд дольше положенного. Кто-то кивнул из вежливости. Кто-то смотрел сквозь него. И всё же ему казалось, что на него смотрят больше обычного — оценивают, взвешивают, отмечают. Он вдруг ощутил странную тоску по изолятору.       Там было тихо. Там никто не смотрел. Они двинулись по коридору — Хэммик шёл рядом, не торопя, подстраиваясь под его шаг. Джостен заметил, что идёт медленнее, чем раньше. Движения будто стали экономнее, осторожнее, как у русалки, поменявшей свой хвост на ноги. В желудке неприятно тянуло непонятной пустотой. Он вдруг осознал, что зверски голоден, хотя ел… Кажется, ел. Или ему так сказали.       — Тебе дадут нормальную еду, — будто угадав его мысли, сказал Ники. — Не ту больничную жижу. Рене выбила тебе дополнительную порцию, не без моей помощи, конечно.       Нил фыркнул — слабее, чем хотел бы.       — Я не инвалид.       — Ты человек, который лежал под капельницей почти с две недели, — спокойно возразил Хэммик. — Это одно и то же.       Они миновали ещё один поворот. Свет здесь был мягче, лампы реже. Где-то вдали слышался смех — приглушённый, почти неуместный.       Джостен поймал себя на том, что ему не хватает сил раздражаться на этот звук.       Вместо этого он почувствовал странную апатию, будто кто-то слегка приглушил все его эмоции. Он смотрел на мир как через тонкую плёнку: цвета были те же, звуки те же — но всё словно чуть дальше, чем должно быть.              Он списал это на препараты.       Конечно, это всё препараты.       Нужно просто отоспаться. Пару ночей нормального сна — и всё вернётся.       — Жан злится на меня? — спросил он вдруг, почти машинально. В голове засела мысль, которая неприятно отдавалась в висках.       Ники замедлил шаг.       — Не злится. Скорее… — он поискал слово, крутя кружку в пальцах. — Колючий. Ты его знаешь.              Нил опустил взгляд на свои руки. Пальцы выглядели нормальными — разве что чуть бледнее обычного. Но ему казалось, что внутри всё как будто стало мягче, податливее, слабее.       Он ненавидел это чувство.       — А Эндрю? — вопрос вырвался сам собой.       Ники усмехнулся уголком губ.       — Эндрю? Он… Всё с ним в норме, не переживай.       Джостен ничего не сказал — но что-то внутри неприятно кольнуло.       Они вышли к широкой галерее, откуда открывался вид на нижние уровни бункера: люди двигались, работали, спорили, ели, жили. Всё казалось таким нормальным, что это почти оскорбляло. Он остановился на мгновение. Внизу кто-то засмеялся. Кто-то уронил металлический ящик — грохот отдался эхом. Кто-то окликнул друга по имени. Жизнь продолжалась.       А он стоял здесь, чувствуя себя чуть медленнее, чуть голоднее, чуть слабее — и странно отстранённым от всего этого.       — Знаешь, — сказал он тихо, глядя вниз, — там… Было спокойнее.       Хэммик посмотрел на него внимательно — без шутки, без привычной лёгкости.       — Спокойнее — не значит лучше.       Ему не ответили.       Он позволил Ники повести его дальше под руку, чувствуя, как усталость медленно разливается по телу. Каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего, но он упрямо держался ровно, не позволяя себе шататься.       Внутри, где-то глубоко, зарождалось чувство перемены — тихое и неизбежное, как течение. Он уже был не тем человеком, который вошёл в изолятор. Хотя “вошёл“ — громко сказано. Но пока он позволил себе поверить в простое объяснение.       Препараты.       Ясное дело, что это они виноваты. Нужно просто отоспаться.И тогда всё станет прежним.       Они шли молча ещё несколько метров, и тишина между ними была не неловкой — скорее странно упругой, как тонкая плёнка, натянутая поверх чего-то более тяжёлого. Шаги отдавались эхом от металлического пола, и Нил вдруг поймал себя на том, что прислушивается к звуку их совместного движения — как будто хотел понять по нему, насколько они вообще рядом.       Он, как оказалось, давно знал Ники — не по-настоящему давно, не так, как знали друг друга люди до катастрофы, но достаточно, чтобы составить о нём чёткое представление. Он был из тех, кто заполнял пространство собой: смехом, болтовнёй, движениями, теплом. И не просто существовал рядом — он как будто постоянно слегка накрывал тебя своей энергией, словно случайным пледом, который ты не просил, но и не спешил скидывать.       Нил задумался — странно медленно, будто мысли тоже стали вязкими — насколько вообще можно быть близким с таким человеком.       С Хэммиком, такое чувство , нельзя было быть рядом “издалека”. Он либо врывался в твою орбиту, либо исчезал совсем. Но и подпустить его слишком близко было опасно: он был внимателен, проницателен, и у него была привычка замечать больше, чем следовало. Он видел трещины там, где Нил предпочитал делать вид, что их нет.       И всё же… Ники пришёл за ним. Не Рене, не Жан, не кто-то из медблока. Ники.       Это что-то значило — даже если Джостен не был готов признать, что именно.       Он скользнул взглядом в сторону Хэммика, который давно перестал вести за собой “больного”: тот шёл чуть впереди, не оглядываясь, пальцы лениво крутили крышку термокружки. Куртка на нём была расстёгнута, под ней — простая тёмная футболка, и от него тянуло слабым запахом стирального порошка и чего-то тёплого, живого.       Нил вдруг почувствовал странное желание отстраниться. Провести черту. Напомнить себе, что Ники — не его человек. Что близость здесь опасная, лишняя, крайне неразумная.       Он почти открыл рот, чтобы сказать что-то отстранённое — может быть, благодарность, сухую и формальную, — но новый друг оборвал его раньше, чем он успел сформулировать мысль.       — Ты слишком долго на меня смотришь, — бросил он, даже не повернув головы.              — Я на тебя не смотрел.       — Смотрел, — спокойно возразил Ники. — Я чувствую такие вещи. У меня радар на чужое внимание.       Он остановился так резко, что Нил едва не споткнулся об его ноги. Хэммик развернулся, встав прямо перед ним — ближе, чем требовали минимальные правила приличия, ближе, чем Джостен был готов терпеть.       Слишком близко.       Он невольно напрягся, плечи едва заметно поднялись. Хэммик, наоборот, выглядел абсолютно расслабленным.       — И прежде чем ты там что-то надумаешь, — продолжил он с лёгкой, почти ленивой улыбкой, — уточню: мне нравится чужое личное пространство. Очень. Я в нём комфортно существую. Но это не значит, что я хочу быть в твоём.       Он сделал маленький шаг вперёд — намеренно, провокационно, — заставляя Нила отступить назад на полшага. Спина почти коснулась холодной стены.       — Видишь? — Ники вскинул бровь. — Ты уже жмёшься к выходу. Ты не из тех, кто пускает людей близко. И это нормально.       Нил сжал челюсти.       — Я не…       — Ты — да, — перебил Ники мягко, но без издёвки. — И это нормально. Я не собираюсь ломать тебе голову.       Он отступил обратно, возвращая между ними привычную дистанцию, словно щёлкнул невидимым переключателем.       Нил почувствовал странное облегчение — и тут же раздражение на самого себя за это облегчение.       — Тогда зачем ты вообще пришёл? — спросил он глухо.       Хэммик снова зашагал вперёд, и Джостену пришлось пойти следом.       — Потому что Рене попросила, — легко ответил он. — Потому что ты выглядишь так, будто можешь заблудиться. И потому что мне любопытно, — он кинул на Нила быстрый взгляд через плечо, — что с тобой случилось.       Джостен промолчал.       Внутри у него всё ещё было странно тихо — как после сильного навязчивого шума, когда мир вдруг становится глухим. Но рядом с Ники это молчание ощущалось иначе: не давяще, а ... Заполнено чем-то живым.       Он поймал себя на том, что шагает чуть увереннее.       И всё же, где-то на краю сознания, мелькнула мысль — холодная,, почти трезвая:       «Он прав. Я не подпускаю людей близко. И, возможно, именно поэтому они продолжают ко мне тянуться».       Ники тем временем допил остатки из кружки, щёлкнул крышкой и протянул её Нилу.       — Держи, пока тёплое.       Джостен на секунду задержал на нём взгляд и, помедлив, взял кружку. Он снова двинулся вперёд — и вместе с движением будто вернулась вся лёгкость Хэммика, та самая, которая всегда существовала в нём даже в самых тесных, давящих коридорах бункера.       — Кстати, — бросил он через плечо, словно только что вспомнил, — если Эндрю снова будет смотреть на тебя так, будто хочет тебя расчленить взглядом, не принимай близко к сердцу. Он так со всеми. Мало ли.       Он говорил об этом так буднично, словно Нил действительно давно был частью их круга, словно это было само собой разумеющимся знанием.       Джостен молча следовал за ним, ощущая, как эта непринуждённость Хэммика — почти наглая — мягко разряжает воздух.       — Хотя, если честно, — Ники усмехнулся, — ты и Эндрю — это отдельный цирк. Я до сих пор не понимаю, как вы умудряетесь одновременно выглядеть так, будто хотите друг друга придушить, и при этом действовать как идеально слаженная пара… — он замялся, фыркнул, — ну, боевых идиотов. Помнишь же ту вылазку, да?       Он говорил легко, быстро, без пауз — слова текли из него, как вода из открытого крана.       Нил не заметил, как уголок его губ едва заметно дёрнулся.       Ники вдруг остановился, развернулся к Джостену лицом и, не нарушая своей свободной манеры, ткнул пальцем ему в грудь — не грубо, даже как-то игриво.       — Попался!       Нил посмотрел на него — и впервые за долгое время почувствовал, как напряжение в плечах чуть спало. Ники был простым — не в глупом смысле, а в человеческом. Он не прятался за масками, не строил стены, не измерял дистанцию до миллиметра. Он просто существовал свободно и позволял другим делать то же самое.       — Ты слишком много говоришь, — тихо заметил Нил.       Ники расплылся в довольной улыбке.       — Знаю. И мне это нравится.       Он снова развернулся и зашагал дальше, продолжая трещать — теперь уже про то, как Эндрю однажды украл у Аарона последнюю банку консервов с подноса и сделал вид, что это были крысы, а Кеву пришлось выступать миротворцем.       И, шагая за ним, Нил вдруг поймал себя на мысли, что впервые за весь этот день ему не хочется ни отступать к стене, ни исчезать в тишине.       Он просто шёл.       — А куда мы?       — Ко мне в комнату, — повторил Ники, будто это была самая естественная вещь на свете. — Уж очень давно хотелось с тобой познакомиться поближе.       Нил на секунду замедлил шаг.       — Это звучит очень подозрительно.       Ники фыркнул — небольшой смешок раздался по коридору эхом.       — Боже, ты и правда такой. Расслабься, я не собираюсь тебя... — Он не договорил и бросил через плечо взгляд, в котором мелькнула лукавая искра: — Ну… По крайней мере, не сегодня.       Они свернули с главного прохода в более узкий коридор спального блока. Здесь воздух был чуть теплее, гуще, пахло не только металлом и дезинфекцией, но и чем-то домашним — стиральным порошком, старой тканью. Ники остановился у одной из дверей — серой, с едва заметной царапиной в форме полумесяца. Почему-то это запомнилось Нилу особенно сильно. Будто раньше, когда они с Жаном провожали Рене, этой царапины не было. Да и откуда ей взяться? Двери-то навороченные, скорее всего противоударные.       — Добро пожаловать в наш дворец, — объявил он, проводя карточкой.       Дверь тихо щёлкнула и отъехала в сторону.       Комната Рене и Ники была неожиданно просторной после длительного пребывания в изоляторе.       Две койки стояли у противоположных стен, разделённые узким проходом. Пол был чисто выметен; металлические панели блестели так, будто их регулярно протирали. На одной стене висела длинная полоска гирлянды — старой, с тусклыми лампочками разных цветов, которые сейчас были выключены, но всё равно создавали ощущение уюта. На тумбочке стояла термокружка с засохшим чайным кольцом под ней, рядом — стопка аккуратно сложенных книг, обёрнутых в полиэтилен, чтобы не намокли, если что случится . У изголовья кровати Рене висела маленькая тканевая лента с вышитыми символами — что-то похожее на талисман или напоминание о мире снаружи.       На стене напротив висел коллаж: фотографии, вырезки, рисунки карандашом — лица, пейзажи, фрагменты старых газет. Всё это было закреплено так тщательно, будто любая небрежность могла разрушить хрупкое чувство нормальности.              — Рене будто помешана на порядке, — негромко сказал Ники, с теплотой оглядывая комнату. — Если бы она могла, она бы и кровати здесь выровняла по линейке.       Нил перевёл взгляд на вторую кровать — и замер, чтобы не улыбнуться. Рене была там.       Она не лежала — она словно сползла вниз, заснув в странной, неудобной позе: верхняя часть тела на матрасе, а ноги и бёдра свисали с края, ступни почти касались пола. Одна рука безвольно свисала вниз, пальцы едва не касались холодного металла. Светлые волосы рассыпались по подушке и краю кровати, как разлившееся белое золото. Цветные концы и вовсе вымылись.       Её лицо во сне было мягче, чем обычно: исчезла привычная собранность, строгая ясность взгляда. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, почти неслышное. На столике рядом лежал раскрытый планшет — экран потух, но страницы отчёта всё ещё были видны. В комнате было тихо — та особая тишина, которая бывает только поздно вечером, после отбоя. Ники тихо хмыкнул.       — Вот. Ждала тебя, ждала — и проиграла битву с собственной головой. Как же так.       Он шагнул внутрь, стараясь не шуметь, и осторожно подтолкнул ногой маленький табурет, чтобы Нил мог сесть.       — Не буди её, — прошептал он почти серьёзно. — Она всю ночь провела в библиотеке, пусть отоспится в выходной.       Нил задержался в дверях, оглядывая комнату ещё раз: чистота, аккуратность, эти странные, почти наивные украшения — и Уокер, спящая на краю, словно душа покинула тело. На мгновение у него возникло странное ощущение — будто он заглянул в чужую, хрупкую нормальность, к которой не имел права прикасаться.       — У вас… Уютно, — сказал он негромко, почти против своей воли.       Ники усмехнулся — без насмешки, скорее довольный.       — В бункере либо создаёшь уют сам, либо сходишь с ума, как в психушке. Мы выбрали первый вариант.       Он осторожно накрыл Рене тонким пледом, который висел на спинке стула. Ткань легла мягко, почти невесомо. Она выглядела, словно больное викторианское дитя.       Свет лампы отражался в стеклянной кружке, в металле стен, в спящих чертах Рене — и в глазах Нила, который, сам того не замечая, задержался здесь чуть дольше, чем собирался.       — Где вы всё это нашли? — тихо спросил Джостен, оглядывая гирлянду, коллаж и аккуратно сложенные книги. Ники пожал плечами, прислонившись к дверному косяку.       — Откуда только не тащили. Что-то из брошенных комнат прежних жильцов, что-то Рене выменяла у снабжения за свои отчёты, — он кивнул на коллаж. — Эти фото — вообще из старого архивного ящика в библиотеке. Никто их не хватился.       Он задумчиво провёл пальцем по краю тумбочки.       — А гирлянду я притащил из разграбленного общежития на поверхности, когда мне наконец-то дали вернуться к нашему грузовику. Она не особо нужна для выживания… — Хэммик усмехнулся. — Но без неё здесь было бы слишком похоже на морг.       Пауза повисла в воздухе — спокойная, негромкая.       — В общем, — добавил он уже мягче, — мы просто забираем то, что помогает нам не забыть, что мы всё ещё люди.

🚸

      Утро в лаборатории всегда начиналось одинаково — какой-то леденящий пиздец надвигался за душами маленьких несчастных лаборантиков. Свет был холодным, ровным, почти безжалостным: белые панели над головой, отражения в стекле вытяжных шкафов, блеск нержавейки на столах. Воздух — сухой, с едва уловимой горечью реактивов и озона. Где-то вдалеке тихо гудели центрифуги, щёлкали клапаны, шуршали фильтры — привычный механический шёпот, который одновременно успокаивал и раздражал.       Аарон стоял у рабочего стола, склонившись над микроскопом. Рука его двигалась уверенно, почти автоматически: тонкая регулировка фокуса, лёгкий поворот стекла, запись коротких пометок в блокнот аккуратным, экономным почерком. Короткие волосы он стянул в небрежный хвост на затылке; на нём была лабораторная куртка — чуть великоватая в плечах (всё из-за роста с садового гнома), с закатанными до локтей рукавами. Лицо — спокойное, почти отстранённое, то самое выражение, которое позволяло ему казаться непроницаемым даже тогда, когда внутри всё было натянуто, как струна. Он услышал их раньше, чем увидел. Шаги были иные — не мягкие, не рассеянные, как у маленьких глупеньких лаборантиков. Чёткие, синхронные, чуть тяжёлые, будто каждый шаг был заранее выверен. Пол отозвался глухим металлическим эхом.       Миньярд поднял голову.       У входа в лабораторию стояли двое. Их форма отличалась от привычной серой охраны бункера. Тёмно-графитовая, почти чёрная, с тонкими серебристыми нашивками на плечах и груди — знаки особого подразделения, внутреннего контроля. Их шлемы были закреплены на поясе; лица — недовольные, без выражения, но отработанно вежливые. За ними, чуть в стороне, маячил третий — молчаливый, с планшетом, глаза цепко скользили по помещению.       — Аарон Майкл Миньярд? — спросил тот, что стоял ближе, голос ровный, почти мягкий.       Аарон медленно выпрямился, убрал руки от микроскопа, положил их на край стола.       — Да.       На долю секунды его взгляд скользнул к выходу. Не панически — скорее машинально, как у человека, привыкшего отмечать пути отхода.       — Нам нужно задать вам несколько вопросов, — продолжил «полицейский».       — Это займёт немного времени.       Слово «немного» прозвучало как плохо завуалированная угроза. «Немного» ощущалось в ушных раковинах, примерно, как «ЕБУЖИНОЕ КОЛИЧЕСТВО ВРЕМЕНИ, КОТОРОЕ ТЕБЕ ВЫЧТУТ С ПЕРЕРЫВА НА СЕГОДНЯ! ПРОДОЛЖАЙ В ТОМ ЖЕ ДУХЕ, БУДУЩИЙ УГОЛОВНИК!» Или Миньярд надумал, но всё же у этих мыслей длинные ноги, а растут они из далёкого-далёкого прошлого.       Аарон сложил руки на груди.       — Я на смене, — спокойно сказал он. — Если это не срочно…       — Срочно, — перебил второй, и в его голосе мелькнула сталь.       — Это касается Ланы Лопес.       В лаборатории будто стало тише. Даже гул приборов на мгновение показался приглушённым.Миньярд не дрогнул. Только взгляд стал на долю холоднее.       — И что с ней?       — Она мертва, — сказал буднично первый. — Сегодня ночью. В техническом секторе.       Несколько лаборантов вдалеке замерли, делая вид, что заняты работой, но прислушиваясь каждой клеткой тела. Аарон почувствовал, как внутри неприятно стянуло — не страх, скорее раздражение, смешанное с чем-то липким и тревожным.       — Мне очень жаль, — сказал он с невиданным безразличием. — Но какое это имеет отношение ко мне?       Третий «полицейский» шагнул ближе, активируя проекцию на своей манжете. В воздухе вспыхнуло голографическое изображение — полупрозрачное, дрожащее.       Коридор. Камеры ночного наблюдения. Лана Лопес. Она шла одна.       По пустому, холодно освещённому переходу, где стены казались бесконечными, а лампы отбрасывали резкие тени. Она двигалась спокойно, даже немного устало, руки опущены, плечи расслаблены.       Она сделала ещё несколько шагов.И просто… Упала замертво. Без крика. Тело будто внезапно потеряло связь с собственным весом — колени подогнулись, она рухнула вперёд, лицом вниз. Камера зафиксировала неподвижность.       Экран дрогнул и погас.       — Видите? — спросил второй. — Никакого нападения.       Аарон смотрел на пустое место, где секунду назад висела проекция. Сказать, что он был в ахуе — ничего не сказать.       — Тогда зачем вы здесь? — тихо спросил он.       Первый чуть наклонил голову — жест почти вежливый, но от этого только более зловещий.       — Потому что перед этим вас видели с ней. В лаборатории. И только вас.       — Полбункера видели меня с ней. Мы работаем вместе уже которую ночь,— Аарон коротко усмехнулся.       — Вы общались с ней дольше остальных, — заметил третий, листая что-то в планшете.       Миньярд почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна холодной злости.       — И что? — он посмотрел прямо в глаза говорившему. — Это преступление?       На мгновение повисла пауза.       — Мы просто собираем информацию, — сказал первый. — Любые детали.       Аарон провёл языком по внутренней стороне щеки — привычный жест, когда он удерживал себя от резкости.       — Детали? — он медленно выдохнул. — Она была очень уставшей, прямо-таки вымотанной. Здесь люди падают в обморок чаще, чем вы думаете.       — И всё? — надавил второй. Аарон пожал плечами.       — Всё. Предложите своему главному, во избежание таких голодных обмороков, давать лаборантам по два купона на еду.       Он заметил, как один из них бросил короткий взгляд на его руки — на тонкие белёсые шрамы, на слегка подрагивающий палец, который Аарон тут же сжал в кулак.       Проекция вспыхнула снова — тот же коридор, тот же момент падения, только ближе. Камера увеличила изображение: лицо Ланы, бледное, почти восковое, глаза закрыты.       Ничего. Ни движения. Ни тени. Как будто смерть просто пришла и взяла её за руку.       — Камеры чисты, — признал третий негромко, с подозрением глядя на лаборанта.       Аарон это чувствовал — это не было поиском истины.       — Вы свободны, — наконец сказал первый. Но прежде чем развернуться, он добавил — почти буднично:— Мы следим за вами.       Дверь закрылась — и стало хуже. Гидравлический шёпот створок растворился в гуле вытяжек, но ощущение, будто за ними ещё кто-то стоит, — не исчезло. Казалось, бункер задержал дыхание вместе с Аароном и выдохнул только тогда, когда шаги «полицейских» окончательно стихли в коридоре.       Звук лаборатории вернулся — но не как привычный фон, а как нечто назойливое, слишком громкое: монотонное гудение фильтров, ровный писк приборов, тихое потрескивание ламп над столами. Всё это вдруг стало чрезмерно отчётливым, будто мир убрал мягкий фильтр и обнажил свои острые края.       Никто не заговорил. Именно эта тишина была самой опасной — насыщенная вниманием. Слишком многие перестали работать по-настоящему. Кто-то бесконечно перекладывал пробирки. Кто-то слишком тщательно вытирал и без того стерильную поверхность. Кто-то завис с пипеткой в руке, глядя не на образец, а на Аарона — краем глаза, осторожно, будто боясь, что он это заметит. Миньярд не сел.       Он остался стоять у своего стола, прямой, неподвижный, словно вмороженный в момент.       Холодный свет лампы делал его лицо резче — скулы будто заострились, тени под глазами стали глубже. На миг он выглядел не просто усталым — а выточенным из чего-то твёрдого, бездушного, почти лабораторного. Он снова наклонился к микроскопу. Линза приблизила картину — но он её не видел.       Перед внутренним взглядом снова вспыхнула проекция: длинный пустой коридор, белый свет, отражающийся от металла стен. Лана идёт — чуть неровно, будто спотыкаясь о собственные шаги. Камера фиксирует её плавно… Слишком плавно. А потом — пустота. Сбой. Её тело, уже на полу. И только Аарон помнил, как это было на самом деле.       Как он заметил дрожь в её руках ещё в лаборатории. Как она слишком долго смотрела на свои ладони, будто они ей не принадлежали. Он помнил, как догнал её в коридоре. Как она обернулась — и на мгновение в её глазах не было ни страха, ни узнавания, только мутный, стеклянный блеск.       Как он достал электрошокер — не резко, почти спокойно, как учили. Как пальцы сжались на рукояти. Как внутри что-то дёрнулось, но он заглушил это. Один короткий разряд. Тело дёрнулось. Осело. Тишина. Только мицелий, тянувшийся к нему до тех пор, пока не прогремел второй разряд.       Аарон едва заметно прикусил внутреннюю сторону щеки настолько сильно, что ощущался привкус крови. Он снова сменил предметное стекло — аккуратно, привычно. Движения точные, отработанные, почти красивые в своей экономности. Но его рука дрогнула. Крошечная капля реагента сорвалась с края стекла и растеклась по холодной стали. Он резко стёр её салфеткой, будто пытаясь стереть не только жидкость, но и что-то ещё.       — Ты в порядке?       Голос прозвучал тихо — без нажима, но слишком близко¿       Люк.       Он стоял у соседнего стола, очки подняты на лоб, тёмные длинные волосы собраны в аккуратный пучок. В руках — планшет с перечнем образцов, но взгляд был направлен на него очень уж цепкий. Аарон медленно поднял голову. Его лицо было никаким¿       — Я работаю, — твёрдо ответил он.       Он кивнул — слишком спокойно — и вернулся к своему столу. Аарон снова посмотрел в микроскоп.Теперь он заставил себя видеть.Клетки.       Разрозненные, разорванные, неестественно искажённые — последствия вируса, который здесь называли сухим, клиническим термином, но который на деле был чем-то куда более жестоким.       Под стеклом всё выглядело упорядоченно, почти красиво — и от этого становилось только хуже. Он почувствовал знакомое давление за грудиной — не страх, не вина¿¿ , а что-то более тяжёлое, вязкое, как осадок на дне стакана.       Перед глазами снова всплыло лицо Ланы — не мёртвое, не живое, за секунду до разряда: растерянное, чужое, уже не совсем человеческое. Гул лаборатории будто стал громче. Насосы под полом пульсировали, фильтры шипели. И Аарон вдруг отчётливо понял одну вещь:       Даже если камера солгала — кто-то это всё равно видел.       Миньярд стоял у микроскопа, но глаза его уже не задерживались на клетках: они скользили по спискам, картам, заметкам — всё, что могло дать хоть малейшее представление о заражённых. Он знал их виды, и знание это давалось ценой невидимой усталости: первые волны — люди, у которых вирус проявлялся почти незаметно, лёгкие судороги по ночам, внезапные вспышки агрессии. Их можно было бы назвать «контролируемыми», если бы не тот странный блеск в глазах, который появлялся перед нападением. Следующая категория развития начальной стадии вируса — ярко выраженные, как Лана, которых нужно было нейтрализовать мгновенно. Они двигались неестественно, быстро, слабо моргая, будто глаза и тело работали отдельно. Каждый мускул подчинялся чужому ритму, и их движения были одновременно предсказуемы и хаотичны. И третий тип — редкие, почти мифические, которых никто толком не видел: те, у кого вирус влиял не только на тело, но и на восприятие. Они могли замереть на месте, издавать странные, отрывочные звуки, реагировать на свет и шум необычайно чувствительно. Это было почти как наблюдать чужую, параллельную жизнь в тех же телах. И эти три типа могут быть среди тех, у кого был отрицательный тест на наличие вирусных частиц в организме. Они слишком мелкие на начальных стадиях, но слишком быстро прогрессируют, размножаются, учатся.       Аарон думал о них с научной холодностью, но сердце сжималось. И каждый раз, когда он слышал или видел новые случаи, понимал, что вирус не просто разрушает организм — он меняет саму суть, подсовывает альтернативную логику, заставляет мозг работать по чужому плану.       Он взглянул на монитор с последними отчётами: заметки лаборантов, фотографии, замедленные видео. Камера снова мерцала перед глазами — сбой. И даже когда на экране она «шла», Аарон знал, что это не так. В реальности она дёрнулась, пыталась сопротивляться, её тело подчинялось вирусу.       Внутри него росло понимание: заражённые — это не просто жертвы. Они движутся по разным законам, и эти законы почти невозможно предсказать. И кто бы ни думал, что они всего лишь больные, Аарон знал — каждый из них стал маленькой загадкой, которую нужно изучить, но при этом — держать на расстоянии.       И чем дольше он наблюдал, тем яснее понимал: вирус — это живое, и оно наблюдает за ними в ответ. Ведь он провёл десятки часов над телами заражённых, вскрывал их аккуратно, как хирурги вскрывают редкие образцы, и видел то, что не поддаётся обычной логике. На поздних стадиях организм изнутри превращался в странное образование, полое изнутри и усеянное крошечными кристаллами, которые светились под микроскопом. Клетки, казалось, росли вдоль этих кристаллов, как нити мицелия, а споры, которые иногда находились на поверхности тканей, создавали у него ощущение, что вирус размножается не как обычный патоген, а как гриб — скользко, повсеместно, прорастая через плоть и разум одновременно. Каждый раз, когда Миньярд видел это, его пробивало лёгким ужасом: это было царство грибов в теле человека, растущая сеть, питающаяся биологией и психологией жертвы одновременно. И чем дольше он наблюдал, тем больше понимал: вирус не живёт как организм-паразит в привычном смысле.       Хватит.       — Я на перерыв.       Он взял перерыв не тогда, когда это предписывал распорядок, а на несколько минут позже — будто специально, чтобы разминуться с основным потоком людей. В лаборатории остался приглушённый гул приборов, стеклянный звон посуды и отдалённые голоса, но за дверью всё это быстро растворилось в длинном, глухом коридоре.       Аарон шёл ровно, без спешки, но взгляд его скользил цепко — по линиям световых панелей на потолке, по царапинам на стенах, по редким фигурам, проплывающим мимо. Запахи менялись: от медицинской стерильности — к холодному металлу, потом к затхлому воздуху жилого блока. Его ботинки негромко шуршали по полу, и каждый поворот он будто отмечал внутренне, сверяя маршрут с невидимой картой у себя в голове.       У своей двери он задержался на долю секунды. Затем приложил карту к панели, дождался тихого писка, толкнул дверь и вошёл.       Комната встретила его полумраком — сраная неисправность света именно в его комнате. Узкая койка у стены, аккуратно заправленная серым покрывалом. Стол — без единого лишнего предмета. Стул задвинут так, что его ножки почти идеально совпадали с линиями плитки на полу. Воздух здесь был прохладнее — словно пространство само подчинялось его потребности в порядке.       Он не стал включать локальный — настольный — свет сразу. Вместо этого прошёл к столу, присел на корточки и коснулся пальцами почти незаметной металлической пластины на полу у его основания. Щёлкнул скрытый механизм — едва слышно, скорее на уровне ощущения, чем звука. Панель отъехала в сторону, открывая узкий тайник, выдолбленный в бетонном основании и аккуратно облицованный тёмным пластиком.       Внутри всё было разложено с почти болезненной точностью.       Сначала он взял тонкий прозрачный контейнер с расфасованными пакетиками. Каждый — одинакового размера, каждый подписан крошечным, почти микроскопическим почерком. Аарон выложил их на пол перед собой по одному, считая беззвучно, шевеля губами. Один… Второй… Третий… Он перевернул несколько пакетов на свет, проверяя однородность порошка, постучал ногтем по краю, будто прислушиваясь к его реакции, затем сложил обратно — не просто так же, а в точности в том же порядке, в каком они лежали до этого.       Дальше — свёрток из плотной ткани. Он развернул его медленно, словно боялся случайного свидетеля, хотя в комнате никого не было. Внутри — самодельное оружие: грубоватое на вид, но собранное с пугающей аккуратностью. Миньярд проверил стыки, механизм, крепление, провёл большим пальцем по поверхности — и только убедившись, что всё на месте, завернул его обратно, складка к складке, как было.       На самом дне тайника лежали папки. Тонкие, с потёртыми уголками, без официальных печатей. Он не стал их открывать — лишь аккуратно сдвинул кончиками пальцев, пересчитал про себя и слегка выровнял стопку, чтобы края совпадали идеально. На секунду его взгляд задержался на одной подольше, но он тут же отвёл глаза, будто позволил себе слишком много.       Когда всё вернулось на место, Аарон замер ещё на несколько мгновений, ладонь зависла над тайником. Затем панель мягко встала на место, скрывая всё так, будто ничего и не было.       Он поднялся, наконец включил приглушённый свет и сел на край койки — ровно на самый край, не позволяя себе расслабиться полностью. В комнате было тихо, упорядоченно, безопасно — и именно эта выверенная тишина удерживала его мысли от пиздеца, который поджидал за дверью. Он сидел неподвижно, но внутри у него всё медленно, напряжённо работало — как в лаборатории, когда приборы гудят тихо, а самые важные процессы происходят там, куда глаз не дотягивается.       Мысли его сами собой вернулись к тем первым дням в бункере — к бесконечным заборам крови, мазкам, сканам, базовым «панелям выживания», через которые прогоняли каждого новоприбывшего. Тогда это казалось рутиной: игла в вену, холод стекла пробирок, мягкое жужжание центрифуги, строчки данных на экране. Для большинства это были просто цифры. Для Аарона — карта, по которой можно было читать историю тела.       Он помнил собственный отчёт почти наизусть. Не потому что зазубрил — он просто видел в нём систему. В целом всё выглядело «в пределах нормы» для человека, пережившего лихорадку: воспалительные маркеры повышены, обезвоживание, следы истощения. Именно так это и записали — примечание внизу отчёта, сухое и успокаивающее: индивидуальная реакция на тяжёлую инфекцию. Дело закрыто.       Но была одна строка, которая не давала ему покоя.       Параметр, который обычный врач пролистал бы не задумываясь, а лаборант отметил бы как особенности измерения. Это был не стандартный показатель — его вывел внутренний аналитический модуль системы, сопоставив десятки косвенных данных: плотность плазмы, скорость восстановления клеток, атипичную концентрацию определённых белков-переносчиков и следы странных метаболитов, которые не вписывались ни в одну привычную схему воспаления. Компьютер подсветил это мягким жёлтым — просто «любопытным» таким, глянуть один разок. В отчёте это обозначили как адаптивный индекс регенерации. У Аарона он был выше, чем у кого-либо из прибывших. Заметно выше.       Официально это объяснили просто: организм молод, крепкий, необычно хорошо перенёс болезнь — вот и всё. На этом поставили точку.       Но Аарон не ставил.       Он теперь точно знал, как работает этот индекс. Знал, что его нельзя «просто так» поднять лихорадкой или стрессом. Он отражал не реакцию на болезнь — а то, как тело перестраивалось под неё. Будто его кровь не только боролась с вирусом (лихорадкой, или что это вообще было на самом деле), но и… Училась у него.       Он сопоставлял это с тем, что видел позже при вскрытиях заражённых: с их странной, почти грибной логикой распространения, с фиолетовыми, полыми структурами, похожими на кристаллизованный мицелий. И в какой-то момент неприятная мысль сложилась сама собой — слишком аккуратно, слишком красиво, чтобы быть совпадением.       «Если вирус ведёт себя как споровая система, значит, он взаимодействует с организмом не так, как обычный патоген». Он не просто разрушает — он внедряется, переписывает, адаптируется. И если так… То его собственные показатели могли быть не следом болезни, а следом взаимодействия.       Именно поэтому Миньярд начал копать. Тихо, без лишних вопросов. Он сравнивал старые анализы с новыми, запрашивал «случайные» дополнительные тесты, прогонял данные через лабораторные алгоритмы так, как это не делал никто другой. Он искал закономерность — математически чистое доказательство того, что его тело реагировало иначе, чем у остальных. Он не думал о себе как об «особенном». Это было бы слишком эмоционально и неточно. Он думал категориями гипотез: если индекс стабильно выше;если он коррелирует с определёнными биохимическими изменениями;если эти изменения напоминают то, что он видел в заражённых…       …значит, это не случайность.       И именно это упрямое знание толкало его дальше. Потому что если он прав, то его кровь была не просто набором цифр. Она была ключом.       Постепенно догадка перестала быть просто догадкой — она стала чем-то вроде тихой, упрямой гипотезы, от которой уже невозможно было отмахнуться. Аарон пришёл к выводу, что его кровь — а возможно, и ткани, и органы — могли работать не как «лекарство» в привычном смысле, а как своего рода биологический противовес вирусу. Не убивать его напрямую, а нарушать его логику распространения, гасить ту самую грибную сеть, о которой он всё чаще думал. Мысль была пугающе изящной — и именно поэтому он ей не доверял до конца.       Проблема была в том, что доказать это он не мог. Он не мог разрезать собственное тело, чтобы посмотреть, как выглядят его ткани «изнутри» под микроскопом. Он не мог устроить себе полноценную визуализацию — ни МРТ, ни КТ, ни тем более экспериментальное сканирование клеточных структур здесь не существовало. Любые доступные анализы давали лишь косвенные данные: кровь, сыворотка, плазма, биохимия. Он начал искать иные пути.       Сначала — через динамику. Он просил брать у него кровь чаще, чем у остальных, под предлогом «участия в исследованиях». Сравнивал показатели в разные дни, после сна, после работы, после стресса. Искал паттерны: меняется ли его кровь рядом с заражёнными? Реагирует ли она иначе, когда в лабораторию приносят образцы поздних стадий? Даже мелкие колебания он записывал.       Потом — через сравнение. Он начал аккуратно запрашивать анонимные сводки по другим сотрудникам лаборатории, по солдатам, по спасённым. Распределения. Разбросы значений. Его интересовали не крайние случаи, а именно то, где он находился на графике: всегда чуть выше, чуть в стороне, будто линия, идущая параллельно всем остальным.       Наконец — через родственников. Это было самым сложным и самым опасным. Проверить самого себя он мог хотя бы доступными методами. Но если его догадка верна, то у Эндрю — а возможно, и у Ники — могли быть схожие особенности.       Генетическая предрасположенность? Общая реакция иммунной системы? Что-то, что передавалось не как болезнь, а как странная устойчивость к ней? Он не мог просто так потребовать их анализы — это вызвало бы вопросы. Поэтому он начал действовать обходными путями: отмечал, кто из них чаще болел и как восстанавливался; внимательно следил за тем, как их тела реагировали на стресс, недосып, ранения через бытовые вопросы; сопоставлял их реакции с тем, что видел у заражённых и у обычных людей.       Каждая мелочь имела значение: как быстро заживает порез у Эндрю, как он сам переносит переутомление, как Ники реагирует на длительное пребывание рядом с лабораторными образцами. Он искал опровержение. Если хотя бы один из них вёл себя «обычно», гипотеза могла рухнуть.       И всё же — она не рушилась.       Чем дальше он продвигался, тем отчётливее понимал: если он прав, то его кровь — и, возможно, кровь его семьи — была не просто биологической особенностью. Она была ресурсом. А ресурсы в бункере не остаются без внимания.       И всё же — среди всех гипотез, таблиц и догадок — была одна вещь, которая упрямо возвращалась к нему снова и снова.       Электричество.       Миньярд вспомнил свои первые вскрытия — то, как ткани заражённых реагировали на даже слабые разряды лабораторных приборов. Как «нервная» фиолетовая сеть внутри их тел будто судорожно вздрагивала, скукоживалась, теряла связность. Как кристаллические включения тускнели, словно их на мгновение гасили. Это не было похоже на боль — скорее на нарушение ритма, на сбой в системе, которая привыкла работать иначе.       Если вирус действительно был чем-то сродни мицелию — распределённой, разветвлённой сети — то электрический импульс действовал на него него как помеха. Как удар по самой логике его существования. Он лишал координации, заставлял тело заражённого буквально рассыпаться на неуправляемые фрагменты.       Аарон долго прокручивал это в голове, сидя в лаборатории поздними ночами, когда остальные уходили. Он думал не категориями солдата — категориями механика, разбирающего сложный механизм. Если система зависела от непрерывной передачи сигналов, то самый простой способ победить её — не разрушать всё целиком, а прервать передачу.       Так родилась идея шокового пистолета.       Собранного из того, что было под рукой: переработанные аккумуляторы, усилитель, импровизированные контакты, корпус, который больше напоминал самодельное устройство, чем военную разработку. Он не был предназначен для убийства человека — только для того, чтобы временно «оглушить» вирус внутри него.       Аарон понимал, что это опасно. Для заражённых — смертельно. Для него самого — рискованно. Но в его логике это было единственное оружие, которое действительно имело смысл в этом новом мире. Пули уничтожали тела, но не решали проблему. Огонь выжигал всё без разбора. А ток… Ток бил по самой сути того, чем стал вирус.       Иногда, проверяя устройство в своей комнате, он ловил себя на мысли, что его собственная работа пугает его самого.       Он медленно положил шоковый пистолет на стол, пальцы задержались на холодном корпусе.       Если вирус начинал бояться хоть чего-то — значит, кто-то вроде него мог стать не просто учёным.       Он мог стать противоядием.       И именно это пугало его больше всего.

🚸

      Подготовка к подтверждению квалификации началась. Сначала это было почти незаметно: чуть больше людей в коридорах с папками, чуть чаще загорались экраны в учебных залах, чуть дольше горел свет в библиотеках. Потом пришли официальные уведомления — одинаковые, лишённые объяснений. Каждому солдату, вне зависимости от стажа, статуса или специализации, предстояло пройти курс и сдать комплексный экзамен. Зачем — не уточнялось.       Рене узнала первой. Она принесла стопку материалов в их привычный угол библиотеки: распечатки, схемы, старые методички, несколько потрёпанных блокнотов с её аккуратными пометками. Стол был завален так, что казалось — это не подготовка к подтверждению квалификации, а начало судного дня. Нил пришёл позже, медленнее обычного. Он двигался так, будто пространство вокруг него слегка сопротивлялось — не явно, но ощутимо. Сел напротив, положил руки на стол, будто проверяя, не дрожат ли они. На его манжетах — ни одного уведомления, ни одной подсказки. Только пустота.       Ники заявился последним, шумно, с кипой бумаг, которые едва не вывалились у него из рук.       — Итак, — объявил он, плюхаясь на стул, — официально нас теперь проверяют на… что? Человечность? Боеспособность? Или на то, насколько мы готовы умереть красиво?       Рене бросила на него мягкий, но предупреждающий взгляд.       — Это подтверждение квалификации, — спокойно сказала она, раскладывая листы по темам. — Теория, тактика, базовая медицина, протоколы взаимодействия с заражёнными… И психоэмоциональная устойчивость. Нил слегка приподнял бровь.       — Психоэмоциональная? Я уже со старта вышел из этой гонки.       — Да, — Рене перевернула страницу, где схемы нервной системы соседствовали с холодными формулировками. — Хотя как они собираются это измерять — вопрос открытый.       Ники наклонился вперёд, упёршись локтями в стол.       — Звучит так, будто они хотят не просто убедиться, что мы умеем.       Рене не стала спорить.       Она начала объяснять структуру экзамена — спокойно, методично, будто говорила о чём-то совершенно обычном. Письменная часть: вопросы по протоколам, поведенческим реакциям заражённых, алгоритмам действий при нарушении гермозоны. Практическая часть: симуляции, стресс-тесты, работа в группе.       Нил слушал, но взгляд его периодически ускользал — то к окну (которого здесь не было, но краем глаза казалось, что оно явно было), то к собственным рукам, то к стеллажам с книгами. Он делал пометки, но медленно, словно каждое слово проходило через вязкую толщу воды.       — Они заставляют проходить это всех, — тихо сказал он наконец. — Даже тех, кто здесь годами.       — Именно, — ответила Рене. Ники откинулся на спинку стула, покрутив ручку между пальцами.       — Значит, дело не в нас. Дело в них. Уокер аккуратно выровняла стопку бумаг. — Или в том, что происходит снаружи.       Джостен перевёл взгляд на неё — не прямо, а как-то сбоку, будто боялся, что слишком пристальное внимание может выдать что-то лишнее.       Они начали готовиться.       Рене читала вслух сухие формулировки, тут же переводя их в понятные примеры. Хэммик задавал вопросы — иногда глупые, иногда пугающе точные. Нил записывал, но всё чаще останавливался, будто ловил себя на том, что смысл ускользает.       В какой-то момент он заметил странную деталь: почти во всех материалах сквозила одна и та же идея — контроль. Контроль над заражёнными, контроль над ситуацией, контроль над собой. Ни слова о том, что делать, если контроль невозможен.       Когда библиотека начала пустеть, а лампы слегка потухли, Уокер закрыла последнюю папку.       — На сегодня хватит.       Ники зевнул, потянулся, но в его голосе не было привычной лёгкости. Джостен задержался, глядя на стол, заваленный знаниями, которые должны были сделать их «безопаснее» — или послушнее.       И впервые за долгое время у него возникло чувство, которое он не смог списать на таблетки: ощущение, что этот экзамен нужен не для их защиты — а для чего-то, что им пока не собирались объяснять.       — А где Жан? — спросил Нил вдруг, будто между прочим, даже не поднимая головы от разложенных листов. Рене на секунду замерла с ручкой в руке. Хэммик перестал вертеться на стуле, довольно ухмыляясь.       — Он… — начала было подруга, но не договорила.       Джостен сам нашёл ответ раньше, чем она успела его сформулировать. Его взгляд скользнул поверх стеллажей, через просвет между книжными шкафами — туда, где библиотека расходилась на ещё один тихий, полузабытый угол. Там, в отдалении, за низким столом, сидели Жан и Кевин.       Они выглядели почти неправильно спокойно для этого места — такими их запомнил Нил. Дэй наклонился вперёд, локти на столе, ладони сложены перед собой; перед ним лежала раскрытая папка, страницы которой он пролистывал уверенно, почти машинально. Жан сидел чуть прямее, тонкая фигура вытянута, тёмные кудри слегка спадали на глаза. Он не просто читал — он словно поглощал всю информацию со всех источников, пальцы изредка касались полей листов, где уже темнели аккуратные пометки.       Кевин что-то негромко сказал — слишком тихо, чтобы разобрать слова. Моро едва заметно кивнул, и на мгновение их плечи оказались почти рядом, склонённые над одной и той же страницей.       Нил почувствовал, как что-то неприятно кольнуло под рёбрами — не боль, скорее резкое, холодное осознание. Он ожидал увидеть друга здесь, рядом с ними, привычно собранного, молчаливого, чуть отстранённого. Вместо этого Жан был там — в своём собственном маленьком мире, который он делил с Кевом.       Нил тут же спрятал это ощущение за привычной бронёй.       — Ну конечно, — произнёс он ровно, но в голосе проскользнула тонкая, сухая ирония. — Тандем во всей красе.       Ники проследил за его взглядом — и тут же расплылся в улыбке.       — О-о-о, посмотри на них, — протянул он, чуть понижая голос, но недостаточно, чтобы это звучало как секрет. — Я почти слышу, как в воздухе играет скрипка. Ха-ха!       Джостен недовольно фыркнул.       — Если они начнут держаться за руки над таблицами протоколов, я уйду, — бросил он, не отрывая взгляда от пары в дальнем углу. — Навсегда.       Рене тихо усмехнулась, не поднимая головы от бумаг.       Дэй что-то отметил в блокноте, Моро наклонился ближе, указывая на строку — и на долю секунды это действительно выглядело слишком… Слаженно. Не нежно, не интимно — но так, будто между ними существовал негласный язык, в который никто больше не был посвящён. Нил отвёл взгляд первым.       Он снова уткнулся в свои записи, но слова на странице будто слегка расплывались. Саркастические смешки с Ники помогли — поверхностно, привычно, почти по-дружески. Но внутри остался тонкий, неприятный осадок:       Жан готовился не с ним.       И это почему-то задевало сильнее, чем Джостен был готов признать — даже самому себе.

🚸

      Нил поднялся раньше, чем успел об этом подумать. Стул тихо скрипнул по полу, ручка легла на стол, бумаги остались лежать чуть криво — единственная вещь, выбившаяся из аккуратного порядка Рене.              Он двинулся между стеллажами, не оглядываясь, будто библиотека вдруг стала слишком тесной, слишком душной. Свет ламп казался резче, чем обычно, а шелест страниц — навязчивым.       — Эй, — Ники догнал его первым.       Пальцы легли Нилу на локоть — не жёстко, но настойчиво, так, как хватают, когда не собираются отпускать. Почти сразу с другой стороны оказалась Уокер: она не тронула его, но встала так близко, что их плечи едва не соприкоснулись.       — Пойдём в столовую, — сказала она ровно, без давления, но и без возможности отказаться. — Перерыв всё равно нужен.       Нил хотел было что-то возразить, но слова застряли где-то на полпути. Он только коротко кивнул.       Они вышли вместе. Где-то дальше глухо хлопнула дверь, в вентиляции протянуло холодом, шаги людей сливались в один ровный шум.       Хэммик болтал — что-то про меню, про то, что сегодня «день загадочного рагу», про ставки на то, из чего оно сделано. Рене слушала вполуха, взгляд её скользил по Нилу.       А Джостен шёл — и с каждым шагом всё отчётливее ощущал странную пустоту внутри.       Голод не приходил.       Это было даже почти смешно. В изоляторе его кормили хуже, чем можно было вообразить: безвкусная серая масса, вялая каша, вода с металлическим привкусом, хлеб, который можно было использовать вместо кирпича. Там желудок скручивало так, будто его сжимали кулаком.       А сейчас — ничего.       Не то чтобы ему было плохо. Просто внутри стояла какая-то странная, ровная тишина, как в комнате после того, как из неё вынесли всю мебель. Он чувствовал тело — лёгкую слабость в ногах, чуть ватные руки, сухость во рту, — но не потребность в еде.       Они свернули к столовой. Двери раздвинулись с тихим шипением, и в лицо ударил тёплый, насыщенный запах: специи, тушёное мясо, хлеб, что-то сладкое на десерт. Звяканье приборов, гул голосов, приглушённый смех, стук подносов о металл. Любой другой почувствовал бы, как рот наполняется слюной. Нил — нет.              Он взял поднос почти на автомате, двигаясь по линии раздачи. Ложка опустилась в миску с рагу — густое, тёмное, с кусочками овощей и мяса, блестящее от масла. Рядом легла порция хлеба, стакан с водой, маленькая тарелка с чем-то похожим на запечённые яблоки. Ники уже устроился за столом, болтая с кем-то из проходящих мимо. Рене заняла место напротив, аккуратно поставив свой поднос.       Нил сел — и уставился на еду. Она выглядела… Нормально. Даже лучше, чем обычно. Пар поднимался тонкими нитями, запах был тёплым, домашним, почти успокаивающим. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что, по всем законам его тела, он должен сейчас наброситься на это.       Но внутри — всё та же странная, пустая ровность.       Он подцепил ложкой немного рагу, поднёс ко рту. Вкус был насыщенным, солёным, с ноткой специй — ничего общего с тем, чем его кормили в изоляторе.       Он прожевал. Проглотил.И не почувствовал почти ничего.Ни удовольствия. Ни облегчения. Ни привычного утоления голода. Только лёгкое, едва заметное давление где-то под грудной клеткой — будто организм принимал еду из вежливости, а не по необходимости.       Хэммик что-то рассказывал, Уокер кивала, люди вокруг смеялись, двигались, жили своей обычной жизнью — а Нил сидел среди этого шума и вдруг ясно понял: что-то в нём всё ещё осталось там, в прозрачной коробке изолятора.       Ники заметил кузена первым. Миньярд шёл вдоль стены, почти растворяясь в людском потоке, будто столовая его не касалась — ни запахами, ни шумом, ни людьми. Поднос в его руках выглядел слишком аккуратно для этого места, движения — точные, экономные, лишённые всякой суеты. Он не искал компанию; скорее, наоборот, методично сканировал зал в поисках пустого, тихого места.       — Эндрю! — Хэммик вскинул руку так резко, что едва не опрокинул стакан. — Эй, сюда!       Несколько голов тут же повернулись. Эндрю остановился на долю секунды — так, будто проверял, действительно ли его зовут, — и только потом медленно изменил траекторию. Неохотно.       Он подошёл, поставил поднос на край стола и сел на свободное место — самое дальнее от центра, почти на углу, словно готовый в любой момент встать и уйти. Едва он устроился, как стол начал стремительно обрастать людьми. Сначала появилась Элисон — яркая, шумная, с неизменной ухмылкой и стаканом чего-то холодного в руке. Она плюхнулась рядом с Ники, тут же бросив какое-то ехидное замечание про «команду выживших изгнанников».       Следом подтянулись Мэтт и Дэн — почти одновременно, переговариваясь на ходу. Бойд сразу полез за хлебом, едва не залезая на чужие подносы, девушка закатила глаза и легонько шлёпнула его по руке.       Сэт пришёл последним, пытаясь аккуратно протиснуться между стульями. Стол заскрипел, кто-то подвинулся, кто-то недовольно фыркнул — компания втиснулась с трудом, но прочно. Шум поднялся мгновенно.       — Ты опять взял это рагу? — Сет скривился, тыча вилкой в тарелку Мэтта. — Оно выглядит так, будто прожило тяжёлую жизнь.       — Оно хотя бы питательное, — парировал Мэтт, невозмутимо жуя.       — Питательное для кого? Для мутантов? — хмыкнула Элисон.       Дэн закатила глаза, но улыбнулась, отхлебнув из стакана. Ники уже рассказывал что-то громкое и бессвязное — про экзамен, про библиотеку, про «страшно умных людей», которые делают вид, что всё нормально.       Рене слушала, иногда вставляя короткие реплики. Её присутствие будто слегка уравновешивало хаос.       А Нил… Нил сидел чуть в стороне от общего гвалта, ложкой медленно водя по краю тарелки. Он участвовал ровно настолько, чтобы не выглядеть отсутствующим: кивал, иногда бросал сухую фразу, пару раз даже усмехнулся — но внутри оставался отгороженным тонкой, прозрачной стеной.       Его взгляд то и дело скользил к Эндрю.Тот ел молча, без всякого интереса к разговорам. Ни смеха, ни раздражения — лишь холодное, ровное безразличие, будто вся эта компания была для него фоновым шумом, чем-то вроде работающей вентиляции. Он не тянулся к ним, но и не отталкивал — просто существовал рядом, не внутри.       Нил вдруг осознал неприятную, почти зеркальную мысль:       Эндрю не принимал это «общество» — так же, как и он сам.       И в ответ — общество не принимало их.       Рейнольдс что-то сказала Миньярду — полушутливо, полуколко. Он даже не повернул голову, лишь чуть приподнял бровь, и она, фыркнув, переключилась на Дэн. Мэтт попытался втянуть его в разговор о тренировках; Эндрю ответил коротко, сухо, одним словом — и тема тут же умерла.       Ники, кажется, искренне был рад всем вместе, но даже он бессознательно держал дистанцию — будто чувствовал, что лезть к Эндрю ближе опасно. Нил подцепил ещё немного рагу, жевал механически, почти не чувствуя вкуса. Гул голосов вокруг сливался в единый, неразборчивый фон.       И всё же — между ним и подопечным возникла странная, негласная связь. Когда Эндрю поднялся первым — так же бесшумно, как пришёл, — Джостен поймал себя на том, что невольно проследил за ним взглядом. И лишь когда тот исчез в дверях столовой, Нил снова опустил глаза к своей тарелке — полной наполовину — и впервые за всё утро почувствовал слабое, холодное покалывание голода. Он “доел” лишь из вежливости — скорее к поварам, чем к собственному телу — и отодвинул поднос раньше остальных. Металл тихо звякнул о стол, ложка легла поперёк тарелки.       Шум компании к этому моменту уже набрал обороты: Сет что-то доказывал Мэтту, Элисон смеялась слишком громко, Ники жестикулировал так активно, что задел локтем стакан Рене. Столовая жила своей привычной, гулкой, чуть нервной жизнью.       Нил поднялся.       — Я отойду, — бросил он коротко, ни к кому конкретно не обращаясь.       Ники махнул рукой — то ли прощаясь, то ли просто размахивая ей в процессе рассказа.       Джостен вышел в коридор, и контраст ударил почти физически: гул голосов остался позади, воздух стал прохладнее, звуки — чётче. Его шаги отдавались негромким эхом от металлических стен.       Он шёл не в жилой блок и не в библиотеку — он направлялся к учебному сектору, туда, где располагались кабинеты главных кураторов. Формально человек, отвечавший за их группу, назывался «наставником по боевой и академической подготовке». Неформально — все звали его просто главным. Он был чем-то средним между преподавателем, командиром и административным надзирателем: следил за успеваемостью, посещаемостью, дисциплиной и тем, чтобы солдаты его отряда не растворились в бункере, расстилающемся на кучу метров вниз.       Их куратор — капитан Марко Салдана — был невысокий, накаченный и выглядел так, будто постоянно находился в состоянии лёгкого недовольства. Тёмные волосы он стриг коротко, почти под ноль, а на переносице у него всегда залегала тонкая складка — будто он непрерывно щурился от слишком яркого света.       Он говорил мало, но точно. Не кричал, не угрожал, не изображал «строгого командира» — и именно поэтому его слушались. Ходили слухи, что до бункера он служил в миротворческих подразделениях, потом занимался логистикой в горячих точках, а затем каким-то образом оказался здесь. Он не любил пустую болтовню, но уважал тех, кто приходил с чёткими вопросами. Нил остановился у двери с табличкой:

МАРКО САЛДАНА — НАДЗИРАТЕЛЬ ОТРЯДА «БЕТА-3».

      Он постучал — два коротких удара.       — Войдите, — раздалось почти сразу. Кабинет был аскетичным: металлический стол, два стула, шкаф с папками, экран на стене и доска с аккуратными пометками мелом. Никаких лишних вещей, никакого намёка на личное. Марко поднял глаза от планшета.       — Джостен, — произнёс он без приветствия и без раздражения. — Ты рано.       Нил встал напротив стола, не садясь, пока ему не предложили.       — Мне нужно уточнить по пропускам, — сказал он спокойно. — После изолятора.       Марко отложил планшет и сложил руки на столе.       — Хорошо. Говори.       Нил коротко изложил суть: его отсутствие на занятиях, пропущенные тренировки, лекции и практикумы. Он говорил сухо, без оправданий. Марко выслушал молча, затем чуть наклонил голову.       — По регламенту, — начал он, — у вас есть три категории отсутствия. Он говорил чётко, будто зачитывал внутренний устав, хотя явно знал его наизусть.       — Кратковременное опоздание. До пятнадцати минут — фиксируется, но не влияет на оценку, если не систематическое. От пятнадцати до тридцати — официальная отметка в личном деле. Больше получаса — засчитывается как пропуск занятия. Нил едва заметно кивнул.       — Болезнь без изоляции. До трёх дней — достаточно справки из медблока, занятия отрабатываются индивидуально. От трёх до семи — обязательная пересдача практических модулей, теория может быть зачтена дистанционно. Марко на мгновение замолчал, оценивающе глядя на Джостена.       — Изоляция или карантин. — Он постучал пальцем по столу. — Вот тут сложнее. До пяти дней — вы проходите ускоренный восстановительный курс и догоняете программу в течение недели. Свыше пяти — вас автоматически переводят в статус «условно допущенного» до повторного подтверждения квалификации.       Нил почувствовал, как внутри неприятно холодеет.       — Я пробыл там дольше, — произнёс он ровно.       — Да, — спокойно подтвердил Марко. — Поэтому формально ты сейчас в условном статусе.       — Что это значит? Я никогда не пропускал столько … Много.       — Это значит, что ты продолжаешь обучение, но твои результаты будут пересматриваться. Пропуски тебе засчитаны как вынужденные, но экзамен на подтверждение квалификации ты сдаёшь на общих основаниях — без поблажек.       Пауза.       — И ещё кое-что, — добавил он тише. — Медблок рекомендовал снизить для тебя физические нагрузки на ближайшие три дня. Я учту это в расписании.        Нил коротко кивнул — почти благодарно, хотя виду не подал.       — Я догоню, — сказал он просто. Салдана смотрел на него ещё секунду дольше. Не с жалостью — скорее с вниманием человека, привыкшего читать людей так же внимательно, как отчёты.       — Ты можешь идти, Джостен. Если будут проблемы — приходи сразу.       Нил развернулся к двери. Уже на пороге он вдруг поймал себя на мысли, что этот разговор — такой будничный, такой бюрократический — странным образом успокоил его. Здесь были правила, цифры, границы, понятные сроки.       В отличие от того, что происходило внутри него самого.       Марко ещё раз кивнул, словно проверяя, понял ли Нил, что именно имелось в виду.              — Учти, — сказал он спокойно, — в сумме на год положено около тридцати дней больничных и отпускных для каждого солдата.              Это максимальная квота — даже если распределять их по минутам, часы, дни, недели — больше получить нельзя. Любое превышение автоматически фиксируется, и тогда начинается перерасчёт успеваемости и пересмотр статуса в отряде.       Нил кивнул, словно вбивая это в свою голову. Тридцать дней. Месяц, который можно использовать, не теряя позиции, не теряя контроля над ситуацией.              После разговора с Марко, Джостен двинулся дальше по коридору. Его ноги, ещё слабые после изолятора, шли почти механически, но он всё равно хотел воды — горло пересохло, сухость ощущалась будто внутри груди, где капельница не успела восполнить потерянные жидкости.       Дверь к комнату отдыха главных кураторов была приоткрыта. Нил не собирался входить, просто хотел пройти мимо, но из-за слабого сквозняка слышал голоса. Он замер на полшага, прислушавшись.       — …а этот парень в нашем отряде… — начал один.       — Ах, да, — подхватила другая. — Вы видели, как он в зале работает?Ужасающе выносливый! Я подсматривала несколько раз, и каждый раз думала: как он это выдерживает?       — Я тоже. Ну просто невероятно, — вставил третий, пожав плечами. — Такое ощущение, что он никогда не устает.       Нил чуть покосился в щель двери. Несколько кураторов сидели за длинным столом, на котором стояли кружки с остывшим кофе, блокноты, пара планшетов и рассыпанные ручки.       — …и что за люди у него вокруг… — продолжала одна из женщин, потирая виски, — впрочем, это уже другая история.       Он тихо отошёл в сторону, ещё раз вздохнул, словно воздух в комнате отдыха сам по себе был насыщен чужим вниманием. Нил поднёс пластиковый стаканчик к сухим губам и сделал глоток воды из кулера, затем ещё раз ощутил непонятную сухость в горле — и медленно пошёл дальше.       Джостен уже сделал шаг к двери, стаканчик тихо плюхнулся в автоматическую урну, и он повернулся к коридору. Всё было привычно: приглушённый свет, ровный гул вентиляции, лёгкий запах хлорки и бумаги.       И вдруг — резкий рывок, почти силой. Его прижали к стене. Стена холодная, металл или бетон — он не успел понять. Перед глазами мгновенно вспыхнули лица — строгие, жёсткие, с едва заметной угрозой. Рука сжимала его за грудки так, что дышать стало немного труднее, а лёгкое движение тела автоматически отталкивало от стены. Он лениво попытался расслабиться, сместить вес, ослабить хватку на одежде, но полиция не отпускала. Тело его напряглось, мышцы протестовали — и в этом мгновении он видел глазами полицейского нечто большее, чем просто настороженность: желание контролировать, проверить, подчинил ли он себя ситуации.       — Эй! — прозвучал другой голос, скомканный и резкий, — оставь его!       Напарник уже подошёл, шаги стукнули по коридору, и хватка чуть ослабла, но всё ещё держала солдата.       — Немедленно — прочь отсюда! — приказал он, и тон не оставлял сомнений.       Нил едва успел сделать шаг назад, не сопротивляясь, ощущая, как напряжение медленно спадает. Стена холодная и жёсткая ещё пару мгновений, потом снова стала пустым фоном, а он, слегка склонив голову, двинулся прочь, внутренне удивлённый собственной невозможностью шевельнуться во время первого рывка. Шаги напарника и голос остались за спиной — и только лёгкое дрожание в груди напомнило: здесь каждый момент может быть непредсказуемым.       Дверь кабинета Марко распахнулась с глухим, металлическим ударом, и два человека в тёмно-серых формах, с блестящими нагрудными бейджами, ввалились внутрь. Один был высоким, плечистым, с короткой щетиной и глазом, который постоянно проверял всё вокруг, словно считывая потенциальную угрозу; на бейджике красовалось: «Лейтенант Кросс». Второй был ниже, но не менее внушителен, с острым подбородком и едва заметной насмешкой на губах; на его бейджике красовалось «Сержант Хартман».       — Капитан Салдана! — Кросс шагнул вперёд, почти задевая стол. — Держите себя в руках. Мы предъявляем ордер на вмешательство в учебный процесс.       Хартман добавил, не давая никому и слова вставить:       — Это приказ. Вся армия — весь личный состав отрядов — проходит повторный медицинский осмотр, включая повторную сдачу крови. Немедленно.       — На каком основании?       Кросс шагнул ближе, глаза сжались, будто пытался прочитать его мысли:       — На основании приказа верховного командования и директивы безопасности. Любые отклонения от процедуры не будут терпимы.              — Я бы сказал прямо: если кто-то ослушается — последствия будут серьёзными. Вы должны понимать, о чём идёт речь,— Хартман усмехнулся и кивнул, поправляя ремень с кобурой.       — Прекращаем любые «локальные решения»! Весь процесс — централизованный. Любая попытка обойти — карается дисциплинарно.       Марко сжал руки на столе, стараясь не выдать раздражение, но тональность и резкость "пришельцев" давили почти физически. Хартман шагнул чуть вперёд, так что его плечо коснулось стола.       — Повторяю: кровь, анализы, медосмотр — сегодня-завтра. Весь личный состав. Без исключений.              — Мы не оставим лазеек. Вы поняли?       Капитан отклонился на спинку стула, молча оценивая их. На этот раз у него не было привычной возможности маневрировать — ордер был официальным, и агрессия полицейских делала их слова почти физическим давлением.       — Понял, — сказал он ровно. — Передам.       Но в тишине кабинета уже ощущалось напряжение: никто не сомневался, что эти двое не уйдут, пока всё не будет выполнено в точности по бумаге, и что сегодняшние планы любого отряда могут рухнуть в одно мгновение.

🚸

      День медленно истончался, как вода в стакане, забытом на столе. Свет в коридорах сменили на более приглушённый — «предотбойный»: холодный, чуть синеватый. В комнатах уже было тихо. Где‑то хлопали двери шкафчиков, где‑то приглушённо работал душ, кто‑то кашлял, кто‑то тихо смеялся — но всё это казалось далёким, как звуки из соседнего здания.       Нил сидел на своей кровати, поджав колени, сгорбившись над ворохом неряшливых конспектов. Бумага шуршала под пальцами; почерк — то острый, то размазанный — плыл перед глазами. Он перечитывал одно и то же предложение в третий раз и не мог вспомнить, что оно значило. Не потому что был глуп — просто мысли расползались, ленивые, тяжёлые, будто облитые маслом.

Но!

      Спать не хотелось. Совсем. Внутри была странная бодрость.       Банка с таблетками стояла у стены, наполовину спрятанная за тетрадями. Маленький белый контейнер с аккуратной наклейкой: «ЛЮМИКС-Δ». Эбби увеличила дозировку перед выпиской — сказала спокойно, почти между делом.       Люмикс‑Δ «стабилизировал нейровегетативный фон»: снижал тревожность, гасил навязчивые всплески адреналина, выравнивал сон и — главное — притуплял те резкие, режущие воспоминания, которые иногда накрывали без предупреждения. Официально — мягкий анксиолитик с седативным эффектом. Неофициально — его якорь, чтобы не тонуть в собственной голове.       Джостен скользнул взглядом к банке, потом к двери. И именно в этот момент замок щёлкнул. Эндрю вошёл без звука. Ни приветствия, ни взгляда — только привычная, почти хищная экономия движений. Лицо — каменное, но в плечах была та особая напряжённость, от которой воздух в комнате будто уплотняется.       Нил инстинктивно накрыл банку одеялом. Движение было быстрым, почти рефлекторным — и тут же показалось глупым. Миньярд даже не смотрел в его сторону.

      

      Он прошёл мимо кровати, не задев ни словом, ни взглядом, и скрылся в уборной. Дверь закрылась тихо, но окончательно.       Через тонкую стену донёсся слабый шум воды. Долгий, ровный поток, словно Эндрю хотел смыть с себя весь день. Нил остался один, прислушиваясь к этому звуку и собственному дыханию. И тогда это случилось.       Манжета на его запястье вспыхнула. Не привычным холодным синим или служебным жёлтым — а резким, кислотным малиново‑розовым, будто кто‑то плеснул неоном прямо под кожу интерфейса. Свет отразился на стенах, на потолке, на краю зеркала — комната на мгновение стала похожа на плохо освещённую лабораторию.       Одновременно — у всех.       По всей базе.       Вся армия.       Сообщение развернулось перед глазами Нила, вися в воздухе, пульсируя неприятным, живым светом:

ПОСЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ ГРЯНЕТ КОНЕЦ

СВЕТА.

МЫ ВСЕ БУДЕМ ПУШЕЧНЫМ МЯСОМ.

НАЧНЁТСЯ ВОЙНА — И НЕБО ОКРАСЯТ КРОКУСЫ СКОРБИ.

      В коридорах что‑то глухо грохнуло — кто‑то уронил стул. Где‑то хлопнула дверь. Послышались голоса — сначала растерянные, потом тревожные.       Вода в уборной всё ещё текла.       Нил уставился на светящееся сообщение. Сердце ударило раз, второй — и вдруг словно провалилось куда‑то вниз. Люмикс‑Δ притуплял страх, но сейчас даже он не справлялся: под кожей поднялось холодное, липкое предчувствие.       Дверь в уборную тихо скрипнула. Подопечный вышел — мокрые руки, взгляд острый, оценивающий. Он не сказал ни слова, но на его лице отразилось то же самое: понимание, что это — не ошибка системы и не глупая шутка.       За стенами бункера вентиляция загудела громче.       А розовое, болезненное сияние манжеты всё ещё мерцало — как предупреждение, от которого уже нельзя отвернуться.

🚸

      Ночь накатывала на лабораторию влажной тенью. В воздухе пахло формалином, озоном и едва уловимой пылью. Холодные огни над рабочими столами бросали узкие полосы света на пробирки, блестящие крышки, аккуратно подписанные коробки. Где-то за стеной тихо шумел вентилятор.       Люк и Джейсон сидели за длинным столом, руки вечно заняты чем-то мелким: перекладывали пробирки, скатывали порошок в пакетики, проверяли маркировку. Тишина была такой тяжёлой — она могла упасть на пол и раздавить обоих.       — Слушай… — начал Джейсон, не поднимая глаз от пробирки. — помнишь, как раньше всё было хорошо? Люк медленно кивнул, щёлкая пальцами по стеклу.       — Помню, — сказал он тихо. — А сейчас мы живём в неведении под землёй — жутко.       — Да, — протянул Джейсон, — и мы всё это воспринимали как должное. Ещё вчера думал: а ведь мы тогда даже не замечали, что живём на краю пропасти. Прикинь, как можно обесценить свои старые проблемы? Кредиты, работа, учёба — всё сдохло под апокалипсисом.       И вдруг он заметил неладное — Люк замолчал, глаза потянулись куда-то за стену, в темноту лаборатории. Коллега вздохнул и, едва слышно, произнёс:       — А помнишь Терри?       — Кого? — Джейсон поднял голову, слегка удивлённый и непонимающий.       — Терри… Моя бывшая девушка, — сказал Люк, будто сам боялся, что произнёс её имя вслух. — она умерла в первые дни вспышек. Я забрал её с тусовки той ночью, и она уже не проснулась.       Я помню её исколотые вены. Она мутировала. Хрипела, чтобы я оставил её в покое.       Мне пришлось застрелить Терри. Мою Терри.       Люк замолчал, провёл пальцем по краю пробирки. Его глаза блуждали по холодному свету ламп, по стеклам, по тёмным уголкам, где отражалась вся его потерянная жизнь.       — А теперь… — тихо добавил он, — теперь такие же уроды-наркоманы живут здесь, в бункере, работают на техобслуживании. Я ненавижу этих ублюдков.       Джейсон молча кивнул. Он не знал, что сказать, потому что слова были слишком слабы, чтобы прикрыть тяжесть воспоминаний, которые давили в воздухе. Ночь была ещё длинной, холодной, и только лёгкий гул холодильников и шипение пневмоинструментов напоминали, что мир вокруг всё ещё дышит — но не для всех.       — К чему ты это сейчас сказал?— всё-таки решился он задать вопрос, который ощущался наждачкой по горлу. Люк ничего не говорит просто так.       — Я ненавижу наркоманов. Ненавижу зависимых, которые прикрываются проблемами, чтобы оправдать то дерьмо, которое они курят, колят, толкают и пичкают. У меня есть предчувствие, что Терри заразилась от кого-то из них в то время первых вспышек вируса, не знаю, через шприц или как там бывает.       Я хочу избавить наше райское место от мусора, который гниёт и может распространять вирус внутри.       — Ты же видел Аарона, да? Сто процентов видел, не ври.       У него я недавно заметил шрамы от шприцов на венах. Эти мерзкие рубцы и напомнили мне о моей Терри.