The Sleeping Dead // Спящий мертвец

«боль выделяет морфин, поэтому даже цепи в аду кажутся тёплыми»

🚸

      Лифт шёл вниз слишком долго.       Металлические стены звенели от вибрации, в голове у Нила стучало в такт гулкому жужжанию механизма. Воздух густел с каждым метром — запах машинного масла смешивался с пылью и чем-то едва уловимым… Влажным, гниловатым.       Рене стояла рядом, пальцы сжали оружие через перчатки так, что костяшки побелели.       — Сто лет назад, — заговорила она, будто отгоняя тишину, — люди сами платили, чтобы умирать.       Нил скосил на неё непонимающий взгляд, насколько это было возможно в маске.       — Это ты о чём? О наркотиках?       — Хуже. О моде на радиацию, я вчера прочитала в библиотеке, когда пару отменили.       Были «радиевые девушки» — работницы на фабриках. Красили циферблаты часов светящейся краской и облизывали кисточки, тем самым заостряя их. Им говорили, что это полезно, по типу «Хоть ногти накрасьте, с нас не убудет». Ещё они смеялись и в темноте показывали друг другу сияющие зубы.       Лифт скрипнул, останавливаясь.       — И чем кончилось? — спросил Нил, уже чувствуя подвох.       Рене шагнула в коридор, где бетон был влажным, а лампы мигали, разрезая тьму белыми вспышками.       — Кости гнили изнутри. Челюсти буквально отваливались. Они продолжали светиться, даже когда лежали в гробах.       Нил молчал, слушая, как под его тяжёлыми ботинками шуршит песок с пляжа и пыль.       — У нас были и другие гении, — продолжала она, вымеряя шаг за шагом. — Пили радиоактивную воду, грели суставы под рентгеновскими аппаратами … Некоторые пользовались… Ну… В целях улучшения своего потенциала, — она неопределённо махнула рукой в районе паховой области. — Короче, все сияли, все умирали.       Они подошли к гермодвери. Металл был ледяным, рычаг замка покрыт мелким инеем.       — Похоже на нашу реальность, — тихо сказал Нил. — Только мы не платили, всё само.       Рене кивнула. Лицо стало пустым, она поджала губы.       — И вирус, и радиация одинаково убивают. Разница в том, что один был модным аксессуаром, а другой — оружием.       Из-за двери донёсся глухой, хриплый вдох. Медленный, тягучий, как будто лёгкие наполовину залиты жидкостью. Они переглянулись, не понимая, что происходит. Рычаг замка заскрежетал, дверь пошла в сторону с металлическим визгом.       Щель расползлась, и из клетки на тележке на них уставились глаза. Мутные, но с тусклым, неестественным свечением изнутри. Кожа на лице заражённого была бледной, прожжённой жёлто-зелёным сиянием, словно болезнь медленно, но верно делала его живым маяком, сбивающим с толку моряков.       И это свечение было страшнее любой темноты. Поначалу. Потом свыклись.       — Что за херь? — Сорвалось с губ Нила, потом глаза привыкли к яркому свету коридора и заметили человека рядом.       — Солдаты, помогите спустить этого малыша в лабораторию, — произнесла Бетси через маску, выглядывая из-за массивной ловушки. Она выглядела счастливой настолько, насколько можно было, стоя около голодного и злого овоща. Добсон застегнула халат и подтянула толстые бронебойные перчатки, ощущая морозный холод от кислородной экипировки своих защитников, — где вы были?       — На обходе побережья. Сказали, если отдежурим рабочую неделю — закроют автоматом пару экзаменов, на выбор.       Рене и Нил стали толкать клетку, не боясь получить радиационный ожог от монстра. Пропащий — именно этот вид сидел в ловушке Би, если судить по внешним признакам — недовольно завалился на спину и по-детски повторял обрывки их разговора с хрипяще-булькающим звуком, будто утопленное радио.       Закатив в тот же лифт монстра, Би благодарно улыбнулась и помахала рукой, отправляясь на минус четвёртый этаж, где, в основном, проводились исследования и опыты. Метод проб и ошибок. Ловушки установлены по наружней территории бункера, зарытые в песке. Судя по всему, утром привезли активированные.       — Как мы это прозевали? — поинтересовалась Рене и отстегнула маску. На бледных щеках остались полосы-очертания. Она махнула головой, легко раскидывая светлые волосы по плечам.       — Чёрт его знает. Я в душ, — Нил развернулся и побрёл в инвентарную часть — огромное помещение, снабжённое капсулами-зарядкой для костюмов на вылазки. Сдать этот скафандр с тяжёлыми баллонами чистого воздуха, не поражённого радиацией, пойти смыть с себя возможную пыль и завалиться в свою комнату, — сходим потом к Жану, окей?       Рене не ответила. Она молча уставилась на лифт, будто бы засекший датчик движения, что были расставлены по всему бункеру. Нил последовал примеру, заметив отсутствие ответа. Громыхание лифта. Оно отчасти слышно даже в спальном корпусе, а это этажом ниже.       У Уокер был странный бзик насчёт лифта, поэтому она никогда и ни при каких обстоятельствах не ездила одна, постоянно таскаясь то с Нилом, то с Жаном. Лифтов тут было несколько, они работали по ключ-карте: какую карту имеешь, те подъёмники ты можешь использовать. Солдаты имели свободный доступ ко всем этажам, кроме четвёртого, учёные и лаборанты ко всем, кроме того, что ведёт наружу, гражданские не имели права таскаться ни в четвёртый, ни в первый, ни наружу. Звучит страшно — сидеть взаперти без доступа к информации, кроме той, что есть в книгах. Там только устаревшие корешки, стёртые с лица земли имена и культура, неактуальные советы к 2055 году. Зато радио есть, там хоть что-то, но вещают.       Тот, кто выдавал себя за Нила Джостена, посмеивался внутри от своей судьбы. Ещё недавно он был наследником одного из важных в сфере чёрного бизнеса человека, а сейчас бегает от зомби, словно в видеоигре-шутере из школьного ноутбука. Нил поставил на заряд баллоны, отправил спецодежду на чистку и посмотрел на себя в зеркало. Несколько километров под землёй, холодно до одури, ещё и зима.       С чего всё началось?       Министерство обороны США создало двадцать лет назад секретный проект для продолжения человеческого вида на случай использования ядерного оружия, биохазарда и прочей катастрофы. Настоящее назначение было правительственное убежище и военная исследовательская база на случай ядерного конфликта, никаких других помыслов, кроме как уберечь свою неприкосновенную голову, которая так и брызжет идеями о сверхобществе. Позднее, в целях сокрытия информации, расширен для приёма гражданских, так, для развлечения.       Однако к владению бункера пришёл директор управления проекта — Дэвид Ваймак, друг Стюарта Хэтфорда, который запихнул своего племянника ещё подростком в армию. Местоположение оказалось под заброшенным индустриальным комплексом, недалеко от Салинаса, Калифорния. Почему? В книгах-брошюрах было написано: удобный доступ к побережью, скрытость за счёт разрушенного города и близость к старым военным складам. Оттуда, кстати, взяли кучу техники и оборудования, инженеры постарались на славу: использование глубоких карстовых пустот, укреплённых бетоном и сталью, система фильтрации воздуха с радиационной очисткой и химическими фильтрами; четыре уровня, каждый предназначен для определённой функции, автономные генераторы на ядерных мини-реакторах, гидропонные сады и резервуары для выращивания пищи. Идеально продуманная вещь психопата, не иначе. В лабораториях учатся синтезировать еду, восполняющая заметные пробелы в организме, тот же витамин Д.       Но зачем всё это? Никаких предпосылок, только незаметные сообщения о возможных проблемах.       В первые дни действительно никто не верил в серьёзность предупреждений. Новости шли одна за другой: короткие репортажи о «локальной утечке» на старой исследовательской станции, случайные фотографии людей в защитных костюмах у побережья, держащих сачки с «утонувшими». Вечером на улицах всё ещё смеялись, спорили, целовались; в магазинах всё так же лениво перекладывали фрукты с полки на полку. Люди проживали жизнь так, будто завтра ещё настанет. Они откладывали на потом, молчали, боялись, думали, ожидали.       Нил помнил, как тогда слушал радио и тихо вспоминал свою мать. Она умерла и была захоронена в песке у моря. Её тёмные волосы, невысокий рост, узкие плечи. Мама всегда останется мамой. Абрам никогда не будет прежним. Перед тем, как прийти к дяде, родному брату матери, Джостен зашёл переночевать в отель. Молодой испанец швейцар вежливо придержал дверь подростку, который свалился ему прямо в ноги, в слякоть ноября. Паника, маты, слёзы, ужин в кладовке какими-то фрикадельками. Нил оставил ему щедрые чаевые за такое обслуживание. Не понимая языка, ему думалось,

что пахло поздней осенью, а не смертью, мать ошиблась.

      Но постепенно в воздухе появилось что-то странное. Небо на закате становилось мутным, будто на него наложили грязное зелёное стекло пивной бутылки. Птицы начали исчезать — сперва незаметно, потом почти все сразу. Врачи тихо советовали «По возможности избегать дождя», не объясняя почему. Через неделю стали поступать первые сообщения о радиационных ожогах — у тех, кто находился в нескольких километрах от так называемого «эпицентра». Их кожа краснела и темнела. Люди в новостях говорили о сбое в старых реакторах, но снимки с места происшествия говорили о другом: на развалинах не было ни дыма, ни пламени, а только густой туман, в котором фигуры людей застывали, словно статуи.       А потом пришла первая запись, снятая на телефон. Размытый силуэт человека, качающегося взад-вперёд, а потом резко бросающегося на камеру. За секунду до конца видео слышался чужой, неровный кашель, будто изнутри залили воды. Он светился, кожа свисала лохмотьями.       Через несколько дней стало ясно, что утечка — только начало. В тумане радиации и вируса что-то жило. И то, что оно делало с телами, уже нельзя было назвать болезнью. Это было заражение — и оно несло в себе разумную, холодную цель.

Уничтожить дефектный вид.

      Ирония в том, дорогие читатели самодельной брошюры о жизни Нила Абрама Джостена, что так думали и те, и те.       Прошло четыре года с момента вспышки радиации. Нилу двадцать лет, единственное, что его заставляет не вскрыть от безысходности вены — ликвидация, жизнь до.       Он со скрежетом повернул кран. Вода падала на плечи ледяными струями, впиваясь в кожу, как иглы. Нил стоял неподвижно, чувствуя, как тонкая пленка пыли и радиоактивной грязи медленно стекает по телу в ржавый сток.       Дежурство?       С раннего утра океан был тихим, но тишина здесь всегда обманывала. Джостен шагал по мокрому песку, ботинки вязли в густой, тяжёлой гальке, а рядом, в том же ритме, шла Рене. Солнце пробивалось сквозь мутно-серое небо, и его лучи ложились на воду больным, жёлтоватым светом.       Когда-то, до апокалипсиса, побережье Калифорнии было оживлённым — сёрферы, туристы, детский смех. Теперь ветер приносил другой аромат: горьковатый, металлический, пропитанный солью и гнилью. Песок местами был чёрным от сгоревших досок и обугленных камней.       — Слева, — тихо сказала Рене, и Нил перевёл взгляд.       На границе прилива лежало тело Падальщика. Вода лениво облизывала своей пеной его ноги, отрывая куски кожи с разложившейся плоти. Он был в изорванной футболке с надписью «RedRiver's Surf Club», и от этого у Нила что-то неприятно ёкнуло внутри — ещё одно напоминание, что заражённые когда-то были людьми.       Он достал из рюкзака длинный металлический крюк. Работа была простой и безэмоциональной — зацепить, оттащить подальше, к куче для сжигания. Так делали каждый день. Так будут делать и завтра.       — Ещё два впереди, — сказала Рене, не сбавляя шага. Её лицо было спокойным, почти бесстрастным.       Дальше по берегу лежали два тела, оба в стадии сильного разложения. Один — Пропащий, с почерневшей кожей и рваными, обугленными руками. Даже мёртвый, он будто источал жар — Нил чувствовал его, когда подцеплял труп. Второй — обычный Падальщик, только с пустыми глазницами: чайки давно сделали своё.       С каждым шагом под ногами хрустело что-то — осколки ракушек, кости, остатки рыболовных сетей. Иногда попадались выброшенные волнами вещи: детская кукла, облезший мяч, пустая бутылка из-под газировки, затянутая кристаллами соли.       — Как думаешь, море когда-нибудь смоет это всё? — спросила Рене, глядя на дальний серо-голубой горизонт.       — Оно скорее утопит нас, чем очистит берег, — ответил Нил, проверяя обстановку биноклем.       Слева вдалеке виднелась обрушенная пристань. Там, в тени ржавых балок, могли прятаться Шепотки, но сегодня всё было тихо. Лишь плеск волн и тихий звон металла — вдалеке кто-то чинил ограждение.       Когда они вернулись к точке сбора, солнце уже начинало прятаться за облаками. Куча тел у кострового рва была больше, чем вчера. Запах мертвецки противной гари от прежнего сожжения до сих пор висел в воздухе.       Нил уже собирался убрать крюк в ящик, когда заметил на мокром песке свежие следы. Они были слишком ровные, слишком уверенные для заражённых — те редко шли прямой линией. Следы вели к воде… И обратно.       — Ты это видишь? — спросил он Рене.       Она замерла, прищурилась, потом медленно кивнула.       — Здесь кто-то был. И он ушёл раньше нас.       Ветер усилился, и океан будто стал шуметь громче, как будто знал, что они заметили.       Рене на сегодняшнем дежурстве почти не говорила, но её присутствие действовало успокаивающе. Она умела двигаться так, что даже зомби в метре могли пройти мимо, не заметив её. Её тихий голос ещё звучал у него в голове: «Ты слишком много смотришь по сторонам, Нил, хватит отвлекаться». Он сам не знал, почему так происходит. Что-то затягивает его, гипнотизирует в этих пульсирующих чёрным вирусом венах и клёкоте Шепотков, повторяющих последние сказанные жертвой фразы. Как олень среди света фар. Нужно будет взять выходной.       Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки усталости, и на секунду подумал, что всё это — рутина, привычная, почти безопасная. И тогда он увидел его. В отражении треснутого зеркала напротив душевой стоял Натан Веснински. Не в рваной одежде, не изломанный радиацией, а таким, каким Нил помнил его в обычных галлюцинациях — дорогой костюм, холодные глаза, тонкая усмешка, от которой хотелось исчезнуть.       — Младший, — сказал он тихо, почти ласково, но в этом было что-то гнилое, — зря стараешься… И всё впустую.       Нил моргнул — и отражение снова стало пустым. Только он, вода и ржавое пятно в углу кафеля, уже забивающееся постепенно мыльной пеной.       Он выдохнул, оперевшись лбом о холодную плитку, и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Он знал, что это не реальность. Знал. Но в горле всё равно стоял привкус железа, и казалось, что запах его отца — смесь табака и дорогого виски — всё ещё висит в воздухе. Он осязаем. Он обволакивает. Натаниэль уже в коконе своего отца. Что для паука — норма, то для мухи — хаос.       Четыре года.       Прошло четыре года как Натаниэль умер, вырвавшись из рук хозяина. Прошло три года и??? месяцев как произошла вспышка.       Теперь бункер стал базой военной коалиции выживших, перестроен под длительное проживание сотен людей. Места получались случайно, избранным? Избранными назвать тех, кто выжил крайне сложно, если не невозможно. Теперь вся твоя жизнь вымерена по часам, ты ешь, спишь, живёшь по строгому расписанию, параллельно и добровольно проводя на себе опыты. Введён строгий военный режим и система распределения ресурсов — еда только синтезированная, медикаменты ограничены, ныне солдат — тело, которое станет кормом для мутантов.       Никто из них не прорвётся.       Входы усилены шлюзами и замками с биометрией.       Нил вытерся свежим полотенцем, взятым из инвентаря. Растерев каштановые мокрые волосы, он опасался смотреть по сторонам — вдруг очередная галлюцинация от недосыпа. Закинув уже мокрое полотенце и грязную одежду в стирку, Джостен переоделся в запасную одежду из своего шкафчика в инвентарной: чёрная футболка и свободные серые штаны. Зашнуровав красные кеды — подарок от Ваймака на двадцатилетие, он прошмыгнул наружу.       Коридоры бункера в утреннее время суток казались длиннее обычного. Свет белых ламп отдавал холодом, а шум вентиляции и техники давил, как постоянный гул в голове. Нил шёл медленно, чувствуя, как шаги глухо отражаются от металла стен и бетонного пола.       Он свернул к лифту в жилой сектор. Второй этаж — спальный корпус для всех обитателей бункера, а для солдат ещё и образовательный. Корпус А — для солдат, куда собственно держал путь Джостен. Сто камер, рассчитанных от двух до шести персон, расположились в длинном коридоре с тяжёлыми металлическими замками. Пятьдесят камер по одну сторону, ровно столько же — по другую. Солдаты, в зависимости от подсектора, жили по разному распорядку дня. Нил, Рене, Жан и прочие их знакомые-одногруппники располагались в первом секторе, за что получали всё первее и быстрее.       Подойдя ближе к родной комнате, Джостен приложил ладонь к сканеру на своей двери. Красный свет пробежал по линии отпечатков, затем раздался короткий щелчок замка. Бронированная створка отъехала в сторону с характерным шипением, пропуская его внутрь.       Комната была небольшой, но с жёстким ощущением личного пространства. Две кровати по разным сторонам, шкафчик, стол, пара металлических ящиков в ногах. Ощущение, будто здесь всё выверено до сантиметра, настолько дотошным был дизайнер. Он машинально бросил взгляд на кровать Жана — холодную, аккуратно застеленную, с идеально сложенным одеялом и подушкой, которую никто не трогал с момента, как его перевели в изолятор.       Нил нащупал карту с талонами на питание и бросил её на свой промятый матрас, но всё ещё смотрел на эту пустую кровать. За почти четыре года они привыкли к тому, что делили тесное пространство, к вечным перепалкам, к тому, что Жан мог неделями не говорить и слова, однако всегда оказывался рядом в нужный момент.       Он помнил их первую встречу — и Рене тогда тоже была там, они нашли общий язык ещё в очереди на выход из охранной. Тот день был серым, как и всё в бункере. Нила только распределили в ряды солдат, и его с Уокер повели в тренировочный зал для «новых». Жан уже был там — сидел в углу, оперевшись спиной о стену, с той же вечно настороженной осанкой, что и сейчас. Его взгляд тогда был острым, едким, но в то же время и абсолютно безразличным к тому, что происходило вокруг. Он опасался остальных, не давая никому подступиться.       Почти никому.       Рене подошла первой — аккуратно протянула руку, назвала своё имя, её голос был мягким и дружелюбным. Жан на рукопожатие не ответил. Просто смотрел, оценивая, будто хотел считать её намерения по длине линии жизни и отпечаткам пальцев.       — Он не хотел разговаривать. Жаль, — сказала Рене, словно извиняясь.       — Тогда тебе придётся ждать. Не хочешь уже оставить эту идею подружиться? — пожал плечами Нил, проходя мимо и бросая выданную сумку на скамью. Рене отрицательно кивнула, она не готова была сдаваться.       Тренировка шла тяжело, однако именно Жан в первый раз остановил Нила, когда тот попытался сделать рывок на противника, не рассчитав силы, чуть не повалившись кубарем по мату. Он молча перехватил его за этикетку на футболке, удержал, и тихо сказал с ощутимым акцентом:       — Боже хrани идиота.       Это был первый раз, когда он заговорил. С того дня их странная, негласная дружба и началась — с коротких злых фраз, редких совместных вылазок и молчаливого понимания, что они оба уже многое пережили, и слова здесь не так важны.       Сейчас, глядя на пустую кровать, Нил чувствовал пустоту, к которой не привык. Джостен знал, что Жан, в конечном итоге, вернётся из изолятора, но сам факт его отсутствия делал комнату тише, холоднее. Он сел на край своего матраса, упёрся локтями в колени и закрыл глаза. В тишине бункера воспоминания звучали громко, будто каждый уже видит тебя насквозь из-за твоих размышлений.       В комнату постучались. Рене звучно звала друга, чтобы вырвать его из накручивания худшего. Захватив талоны на питание и пропуск, Нил зашагал к двери и с лёгкостью вышёл в яркий коридор. Уже болели глаза от этого нескончаемого света.       Сегодняшнее дежурство закончилось раньше, чем обычно. Патрульный график сдвинули из-за нападения на периметре прошлой ночью, и сектор жилых отсеков был непривычно тих — все студенты и новобранцы хотели получить автоматом оценку за экзамен. Нил шёл рядом с Рене, а их шоркание подошвой отдавалось в узком коридоре ровным эхом.       — Ты давно к нему не заходил, — сказала она, не глядя на него. «Жан настучал на меня, лягушка».       — А толку? — Нил пожал плечами.— Он всё равно скажет, что мы зря пришли, раз интересных сплетен нет.       Рене улыбнулась уголком губ — почти незаметно.       — Жан может говорить, что угодно, но это не значит, что он не ждёт.       Путь к изолятору проходил через два контрольно-пропускных блока и поездки на лифте. Сначала — дежурка охраны, где у них проверили пропуска, потом узкий переход с камерами под потолком и стойким ощущением, что стены здесь толще, чем в остальном бункере.       «Бетон впитывает в себя радиацию, оттого и толще», — подумалось Нилу, когда он посмотрел на влажные пятна под ногами. Это так боролись с утечками, химией.       Изолятор в бункере представлял собой отдельный сектор на минус первом этаже, куда помещали людей с подозрением на заражение, психическую нестабильность или после тяжёлых ранений, чтобы исключить риски. Внутри всегда стоял запах антисептика и металла, смешанный с лёгким привкусом сырости и лекарств. Здесь не было «окон», кроме аквариумов-комнат, а лампы под потолком горели мертвенно-белым светом, который делал лица людей бледными и уставшими. Дежурный врач, худощавый мужчина Алан в сером халате, молча кивнул Рене и Нилу, пропуская их в зал просмотра. Здесь через бронированные стеклянные перегородки можно было видеть тех, кто находился в отдельных камерах. Моро сидел на металлической скамье в своей камере, взгляд в пол. Лицо казалось усталым — свет в изоляторе не гасили, но в кривой осанке всё ещё была эта колючая, почти агрессивная замкнутость.       Жана поместили в изолятор из-за суицидальных действий. Его посчитали опасным для самого себя и окружающих, поэтому сейчас изучают мозг на выявление каких-либо признаков вируса.       Дураки, честное слово.       Рене подошла ближе к стеклу.       — Жан!       Он поднял серые глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то тёплое, но исчезло почти сразу. Привычное нейтральное лицо с долей неприязни — родное.       — Ого, вы нашли вrемя, — его голос был саркастичным и хриплым, как будто он давно не разговаривал. Прочистив горло, Моро отпил воды из бутылки с маркировкой. — Что, дежуrство закончилось?       — Мы подумали, что тебе скучно, а он вон как веселиться, — сказал Нил, оставаясь чуть позади Рене.       Жан скосил взгляд на него, уголок губ чуть дрогнул — то ли в усмешке, то ли в раздражении.       — Здесь всегда скучно, развлекаюсь как могу. Что rасскажете?       Между ними повисла пауза, наполненная звуками вентиляции и тихим потрескиванием ламп. Нил вспомнил, как четыре года назад они впервые оказались в одной команде на тренировке — тогда Жан тоже говорил коротко, отрывисто, но в его словах всегда было что-то, что заставляло прислушаться. Может, интонация? Или забавный рычащий акцент?       — Когда тебя выпустят? — произнёс Джостен, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто.       — Когда rешат, что я не пrедставляю уrрозы, — Жан криво усмехнулся. — Знаете, мне кажется, я им больше нrавлюсь здесь.       Рене чуть наклонила голову, будто пытаясь уловить, шутит он или говорит всерьёз.       — Мы ещё вернёмся, под вечер, — сказала она мягко. — И, может, в следующий раз принесём что-то получше, чем поверхностные разговоры.       Жан хмыкнул, снова опустил взгляд. Но когда они разворачивались к выходу, Нил успел заметить, как его глаза задержались на них чуть дольше, чем нужно.       Руки Джостена задрожали, незаметно.       Коридор обратно казался ещё тише. Рене шла рядом, не нарушая тишину, и только у самой двери в жилой сектор сказала:       — Он скучает. Просто не признаётся.       Нил ничего не ответил. Но где-то глубоко внутри он знал, что она права. Несмотря на этот напускной барьер из грубости и смеха, Жан хороший и достойный заботы парень.       Корпус столовой пахнул утром — горьковатый дым от утреннего кипячения, старый металл тарелок и кофе, сделанного без всякой надежды на приличный вкус. Длинные столы стояли рядами, люди занимали привычные места, глаза ещё мутнели от недосыпа, разговоры шли тихо. Рене держала в руках поднос с тарелкой и столовыми приборами, которые, почему-то, всегда казались Джостену слишком аккуратными — девичьи руки, которые привыкли к молитве, держали поднос как священный сосуд. Она смотрела по сторонам, вслушивалась в голоса, как будто пыталась уловить, кто сегодня особенно впечатлён вылазкой.       Металлический коридор гудел — кто-то в соседнем блоке ремонтировал вентиляцию, удары молотка отдавались по трубам. Рене шла чуть впереди, её шаги были лёгкими, почти неслышимыми. Нил же, наоборот, ступал тяжело, будто сам вес мыслей тянул его вниз.       У поворота они притормозили. Там стояла группа из четырёх человек, все в армейской форме, но с разными нашивками. Нил сразу заметил на их рукавах знак — чёрный треугольник с белой линией по центру. Это был символ наблюдательной службы, которая обычно не светилась в общих зонах.       — …Тринадцатый сектор уже закрылся, — сказал высокий парень с острым лицом. — «Контрольный» ушёл в воду.       — Хреново, — ответила женщина с короткостриженными волосами и выбритыми висками.       — Он был синтетическим, идеально подходил для поведенческого анализа, — парень распаковал синтезированную булку и стал жевать, понятное дело кривясь от пресности.— Сучка, мы за ним бегали, чтобы в итоге…       — Значит, придётся брать кого-то из изолятора, — перебил третий, совсем молодой. — Там есть подходящие, пока сраная Добсон не прибрала себе к рукам всё самое лучшее.       Нил поймал взгляд четвёртого — крепкого мужчины с седыми прядями в бороде. Тот изучающе посмотрел на него и медленно кивнул, будто делал пометку в голове.       Рене ничего не заметила — уже шагала дальше, увлекая его за собой. Но у Нила внутри всё напряглось.       «Контрольный. Добсон. Изолятор». Эти слова в его голове выстраивались в слишком понятную схему.       В столовой запах овсянки и хлеба казался очень вкусным, только на запах, вкус — отвратительный. Люди сидели за длинными столами, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то ел молча. Но Нил видел, как несколько человек из наблюдательной службы прошли к отдельному столику в углу, который обычно пустовал.       — Что берёшь? — спросила Рене, глядя в меню на стенде. После окончательного выбора, они должны пробить свой талон на питание и забрать в пункте раздачи пищу.       — Всё равно, — буркнул он. — Здесь еда на вкус как картон, только разного цвета.       Рене усмехнулась, но он не заметил, проигнорировал. Взгляд Нила скользил по лицам в зале, выискивая что-то… Или кого-то. Чувство, что за ними наблюдают, не уходило.       «Если изолятор уже используют как склад для будущих «контрольных», значит, Жан там тоже под риском».       Мысль была неприятной, как холодная вода за шиворот.       — Они урезали порции, — сказала она, заметив в меню другие граммовки. Её голос был ровен, но в нём проскальзывала тревога. Еды, даже искусственной, становилось всё меньше, — Ещё вчера было больше, что за грабёж?       — Экономия, — Нил отмахнулся. Он съехал локтем по краю своей миски, не поднимая взгляда. — Они хотят, чтобы мы прошли операцию по спасению мира, но сдохли от голода.       Переплыл море, утонул в луже.       Нил поставил поднос на стол ближе к стене, так, чтобы видеть и вход, и угловой стол, где сидела четвёрка из службы. Рене устроилась напротив, уже аккуратно перекладывая ломтики хлеба.       — Ты опять выбираешь себе позицию, как на вылазке, — заметила она, не поднимая глаз.       — И что? — отозвался он, глядя поверх её плеча. — Привычка.       На их столике, помимо овсянки и хлеба, лежали два пакетика с витаминами. Нил вертел свою дозировку в пальцах, но его взгляд постоянно цеплялся за мужчину с седыми прядями в бороде. Тот ел медленно, разговаривая с женщиной с выбритыми висками, но глаза периодически поднимались — и неизменно находили Нила.       «Наблюдают не потому, что им скучно. Они фиксируют. Запоминают».       Нил знал этот тип взгляда — не просто оценка, а холодная инвентаризация, как в списке имущества. Он видел такой у людей, которые выбирали жертву заранее. Он видел такой у монстров, выбирающих себе еду помедленнее.       — Ты его знаешь? — тихо спросила Рене, заметив, куда он смотрит.       — Нет, — ответил он, чуть приподняв бровь. — Но он меня — да.       Седой мужчина отодвинул миску, вытер рот салфеткой и что-то тихо сказал молодому парню рядом. Тот обернулся.       Прямо. На. Нила.

Не мигая.

      «Проверяют реакцию. Хотят понять, испугаюсь или полезу в ответ».       И он полез.       Нил положил ложку, ненавязчиво откинулся на спинку стула и чуть прищурился. Будто бы он себе набил пузо и лежит-прохлаждается. Выражение лица было почти ленивым, но уголки губ приподнялись в тени ухмылки — того самого вида, который бесит любого, кто привык быть в позиции контроля.       Седой не отвёл взгляд. Нил тоже. Минуты не прошло, как между ними уже тянулась эта тонкая, почти невидимая струна напряжения.       — Нил… — тихо сказала Рене, но он уже знал, что не остановится.       Он поднял бровь, словно приглашая — «Ну, иди сюда, если хочешь чего-то». Это был чисто инстинкт выжившего: показать, что он не добыча.       Седой слегка усмехнулся, но улыбка была лишена тепла. Потом он откинулся на спинку, сказал что-то своему напарнику, и они оба разом перестали на него смотреть.       «Не победа. Просто перерыв и они ещё вернутся».       — Ты что творишь? Нил, — спросила Рене уже жёстче.       — Проверяю, — ответил он, снова берясь за ложку. — Если они только собирают информацию, они отступят. Если что-то планируют — мы узнаем это очень скоро.       Она нахмурилась, но ничего не сказала. А Нил, глядя на кашу в миске, думал о Жане. О том, что «контрольные» в изоляторе — это не теория. И если он не начнёт копать, то, возможно, в следующий раз увидит друга уже не человеком.       Это будет ужас. Хоть бы анализы подтвердили его вменяемость.       Их тихий разговор прервался глухим ударом у входа в столовую. Они стояли в очереди на выдачу завтрака. Сначала Нил подумал, что кто-то выронил поднос с посудой — звук был металлическим, пронзительным. Затем люди повернули головы: молодой человек в гражданской форме стоял на пороге и держал в руках стопку бумаг, потёртых, края некоторых загнуты. Его розовое лицо было мокрым от пота, взгляд — полон той самой паники, которая не прощает колебаний.       — Смотрите! — выкрикнул он и бросил листы на стол у самой кухни. — Это — их списки. Это — кто шёл «добровольно». Приказы из базы данных!       Листы разлетелись по полу. Один из документов смог долететь до очереди, застряв у Нила под подошвой. Он поднял диковинку. На бумагах были строки: даты, номера камер, пометки «Подписано», «Отправка в лабораторию — уровень минус пятый». Внизу мелким шрифтом — фамилия. Имя, которое Нил слышал в детстве как шёпот, имя, что жгло его память: Хэтфорд.       Сначала был шёпот — «Не может быть», «У нас таких нет», «Это провокация», «Кто-то вообще помнит о таких?». Затем люди встали с мест; кто-то — с грозой в голосе, кто-то — с нежданной яростью. Другая часть столовой широко раскрыла рты от страха: если это правда, значит, обещания о добровольном участии были прикрытием для чего-то другого.       Очевидного другого.       Из кухни вышел старший технолог в фартуке, лицо его побелело. Он попытался забрать листы, в том числе и лист Нила, говорил спокойным, но звучным тоном:       — Это провокация. Кто-то намеренно раздувает панику. Не поддавайтесь на провокации. — Его голос трещал. — Мы разберёмся на совещании.       Но одна женщина из гражданского корпуса — так было видно по нашивке на её одежде — поднялась со своего места и, не сдерживаясь, крикнула ему в ответ:       — Вы заставляли людей это подписывать! Обещали выделение лекарств, корма, убежище — и забирали их в подземелье на пытки! Это не может быть добровольно!       Её голос был как первая незаметная трещина в стекле — разломил привычную тишину и вынес наружу долгие, зажатые умыслом обиды. Люди стали подходить, возник спор, затем толпа горячилась, как кипящая вода в котле.        Вслед за первым криком появились другие: пара матерей, рабочие со следами старых ожогов — ещё не радиационных, двое молодых парней, у которых в глазах была та же злоба, что и у человека-революционера. Кто-то начал скандировать: «Мы — не ресурс!», кто-то — «Правду!», а кто-то просто бросал в столовую пустые чашки, чтобы стук поддерживал ритм гнева.       Командир охраны появился почти мгновенно — короткая, твёрдая фигура, бронежилет, на ремне приборы. Его голос был приказным, но в нём сквозила не только воля, а и страх: власть в бункере держалась на хрупкой грани между порядком и хаосом. За ним двигался охранный отряд.       — Перестаньте! Это провокация! — кричал он. — Тех, кто поднимает бунт, — в изолятор. Они дестабилизируют общину.       Девять рук одновременно схватили плечи тех, кто был наиболее шумен. Слова «опасные», «психически нестабильные», «возможные носители» стали заменой наручников: их говорили со стремлением защитить, не говоря в лоб о заточении. Несколько человек, ещё вчера трудившихся в мастерских и столовой, оказались выведены из помещения, толпа подталкивала их, некоторые швыряли им под ноги остатки завтрака и смятых документов.       Рене, отложив свой поднос в сторону, опустила глаза, сложила ладони, словно во внутренней молитве. Её губы шевелились, но голос не выходил; она была как священный корень, впитавший в себя бурю. Затем Нил почувствовал её руку на локте — мягкий, но ощутимый контакт. Она не смотрела на него; взгляд Уокер ушёл в сторону бунтующих и охранников, которые сейчас тащили людей в карцеры.       Нил стоял и слушал. Словосочетание — «добровольные опыты» — как нож, врезалось в пространство его воспоминаний. Он видел в этих людях маму, как та вырывала его из рук людей в чёрных костюмах; видел как отец, улыбаясь, подписывал бумаги о сотрудничестве с японским кланом. Сердце сжималось не от страха за себя, а от той отвратительной ясности: цепочка преступлений тянулась через годы и знакомые до дрожи имена.       Он вспомнил собственное детство и Мэри, как она укладывала его голову на себе колени и шептала:

«Мы не позволим им взять тебя».

      Эти слова звучали теперь по-новому: не обещание, а пророчество.       Нил не попадёт на опыты, ни в коем случае.       — Они посадят их в изолятор и скажут, что это ради безопасности, — предвещал развитие ожидаемых событий Нил, и его голос не был беспокойным. Равнодушный. — Охрана объявит их опасными, чтобы никто больше не узнал правду.       — Тогда кто расскажет? — ответила Рене, не отводя глаз от уходящих тел. — Люди искали спасение, пристанище, а не это вот всё.       Нил не нашёл ответа. Вместо него в его груди зажёгся тихий, неумолимый огонь — не мести ради, а необходимости. Если в бункере, под толстым слоем официальных приказов, продолжаются «добровольные» опыты — значит, правда должна быть рано или поздно найдена, собрана и вынесена на свет. Революция. И он знал, почему это важно: потому что имя на бумаге — не просто слово. Это — судьбы людей. Это — его собственная кровь и лица тех, кто доверился когда-то бункеру под ироничным названием «Хэвен».       Когда охрана закрыла двери в столовую и замки с тихим эхом защёлкнулись, Нил увидел, как последние фигуры бунтовщиков исчезают в толще голых стен. Толпа постепенно рассасывалась, разговоры превращались в робкие обвинения и шёпоты, запах синтезированного кофе опять стал главным в столовой. Но внутри Нила что-то изменилось окончательно: он собрал ещё один лист бумаги, упавший под тележку с грязной посудой, и засунул его под рубашку — вплотную к сердцу. Это был вызов, который он сам себе не признавал вслух.       Коридор за столовой казался длиннее обычного — серые лампы давали свет слишком холодный, а шаги отдавались всё тем же эхом, будто сам бункер прислушивался к их движениям. Нил шёл рядом с Рене, и он чувствовал, как внутри всё ещё вибрирует остаточный шум столовой — крики, удары, пронзительное слово «добровольно».       Рене держала руки в карманах своей сменной одежды — белая футболка с эмблемой какого-то старого бренда и чёрные спортивные штаны, шагала спокойно, будто ничего не произошло. Нил заметил то, как она прикусывает изнутри щёку. Уокер всегда так делала после чего-то тяжёлого — не давала эмоциям вырваться наружу, пока не была уверена, что может управлять ими.       — Ты не удивлена, — сказал Нил, больше утверждая, чем спрашивая.       — Не удивлена, — тихо подтвердила она. — Как будто такого и раньше не было.       Она замолчала на пару шагов, остановилась и добавила:       — Разница с первой такой революцией, что теперь у нас ещё меньше времени.       Нил кивнул. Он не собирался делиться с подругой тем, что спрятал под рубашкой, но уже принял решение: найти способ прочитать всё, что было там, и понять, насколько глубоко эти «опыты» связаны с прошлым его семьи.       Мэри умерла от неизвестной болезни, становясь кладезью тайн для учёных.       Солдаты вышли на развилку, перед этим прокатившись на лифте: налево — к спальному блоку, направо — к учебным залам, где каждое утро местная армейская группа проводила теоретические занятия. Обучение было обязательным: каждый, кто жил в бункере, должен был знать базовую тактику и хоть немного о монстрах, медицину и протоколы поведения при вылазках. Но для Нила это никогда не было просто формальностью. В этих серых комнатах, среди карт местности и сухих лекций о вероятности заражения, он искал ответы — не только о том, как выжить, но и как уничтожить саму причину, по которой приходится выживать.       Учебный зал был холодным и просторным, с рядами металлических столов. На стенах висели выцветшие плакаты времён до катастрофы: на них ещё сияли солнечные лица солдат и лозунги о защите Родины. Сейчас же в этих лицах читалась ирония — Родины давно не было, а лозунги стали музейной реликвией.       Нил и Рене сидели на втором ряду из двух. Он лениво пролистывал блокнот, ранее оставленный в шкафчике, с полуисписанными страницами, а она держала ручку в пальцах, готовая записывать каждое слово.       Инструктор, высокий мужчина с седыми висками и шрамом через щёку, уже начал перекличку. Остальные солдаты постепенно заходили в кабинет с опозданием под громкие недовольные цоканья преподавателя. Господин Рид — именно он дал базовые знания о том, что находится вне стен. Рене ещё с первых дней заняла место у «окон» — маленькая привычка сидеть там, где можно видеть коридор через прозрачные окошки. Нил сидел мирно рядом, облокотившись на стол, и бросил взгляд на доску, где аккуратно белым мелом была выведена тема:

«Психология заражённых: поведение и непредсказуемые реакции»

      Слова, сказанные утром в столовой, не уходили из головы. «Добровольные» опыты. Люди, которые исчезали. И сегодня — лекция о непредсказуемом поведении тех, кого уже нельзя спасти. Нил чувствовал странное пересечение этих понятий.       Господин Рид говорил ровно, почти монотонно, но каждое слово впечатывалось в сознание. Нил слушал, но в его голове строилась своя карта: не из дорог и зданий, а из связей между событиями, людьми и именами. Он не просто учился — он собирал оружие из фактов, и каждая крупица знаний была патроном в его будущей войне.       Рене сидела с прямой спиной, её руки аккуратно сложены на столе, но глаза — внимательные, серьёзные — иногда метались в сторону Нила, как будто проверяли, в каком он состоянии. Уокер знала, что он никогда не скажет об этом прямо, что порой задевает, но умела читать паузы между его словами и короткие движения, которые он сам за собой не замечал.       — Сегодня мы говорим не о том, что заражённые есть, а о том, как они думают. Или… Как умеют притворяться, что думают. Тема — психология заражённых, их поведение и непредсказуемые реакции. Записываем, запоминаем.       На доске он быстро вывел четыре слова:

Падальщики, Пропащие, Шепотки, Сшитые

      Первый блок занятия: Падальщики.       — Это свежие, — начал он. — Жертвы вируса, которых ещё можно перепутать с людьми. Они… Цепляются за привычки. Могут сидеть на скамейке, как будто ждут кого-то. Стучать в дверь. Смотреть в окно. Иногда они даже повторяют движения, которые помнят из жизни, — но не осознают, что делают это.       Рене подняла руку:       — Значит, это остаточная память?       — Верно, — кивнул Рид. — Но не обольщайтесь, Госпожа Уокер. Эти привычки не делают их безопасными. Реагируют на шум, на свет, двигаются быстро, но хаотично из-за заражения. Запишите себе это в конспекте и запомните, чтобы не спутать со спасёнными людьми.       Рене чертила таблицу, помечая психологическую особенность монстра. Нил хмыкнул и тихо сказал своей соседке:       — Значит, идеальные актёры. Без гонорара.       Она не повернула головы, но уголок её рта дрогнул.       Второй блок занятия: Пропащие.       — Радиационные мутанты, — Рид ткнул мелом в следующий пункт. — Сильное облучение не только убивает в нём остаток человека, но и меняет. По умственному развитию становятся как маленькие дети. Кожа отслаивается, светится тускло-зелёным. Температура их тел гораздо выше нормы, и вы почувствуете жар задолго до того, как увидите их. Следовательно…?       Марк Лоуренс, одногруппник Рене и Нила, сидевший в тени у стены, неуверенно ответил:       — Их можно определить тепловыми датчиками?       — Можно, но проще по ощущениям: если воздух вокруг стал суше и теплее — это не климат, это они. Маска спецодежды может ошибаться, собственное тело — нет.       Нил поднял руку, без особого энтузиазма:       — А заражение от них — только через укус? — он задал очевидный вопрос, чтобы потом Рид не делал им мозги своими дополнительными вопросами с возмущением на отсутствие ответа: «Не знаешь? А надо было спрашивать на занятии!».       — Нет. — Рид посмотрел на него долгим взглядом. — Достаточно находиться рядом. Радиация делает своё дело без физического контакта.       Третий блок занятия: Шепотки       — Самые неприятные, — продолжил Рид. — У них изменён слуховой аппарат. Они могут замирать часами, а потом напасть без предупреждения. Двигаются крайне бесшумно.       Рене подняла руку снова:       — А этот… «Шёпот» — это сознательная приманка или побочный эффект от влияния окружающей среды?       — Побочный, — сказал Рид. — Вирус стимулирует голосовые связки, создавая иллюзию речи. Но иногда они и правда копируют услышанные слова. Неизвестно зачем.       Нил пошутил, стараясь говорить так тихо, чтобы только Уокер это услышала:       — Ну, хоть поговорить можно.       — Можешь попробовать, Джостен, — злобно ответил Рид. — Но не забудь, что через секунду тебе перегрызут горло.       Четвёртый блок занятия: Сшитые       — Эксперименты, — Рид написал слово медленно, почти с отвращением. — Вирус, соединённый с биомеханикой. Частично заменённые конечности. Уязвимы только в местах крепления имплантов. Боли не чувствуют, единственное спасение: обездвижить и бежать.       Одногруппница, имя которой Нил не знал до сих пор, хмуро спросила откуда-то сзади:       — Зачем вообще кто-то делал таких?       — Затем, что кто-то считал себя умнее природы, — отрезал Рид. — И хотел управлять тем, что невозможно контролировать. Есть вопросы? Перейдём к углубленному изучению.

🚸

      — Запомните, — Рид обвёл весь список. — Проблема не только в том, что они разные. Проблема в том, что вирус… Учится.       — Учится? — Нил нахмурился.       — Да. Недавно произошло открытие, которое сделало нашу работу ещё более мерзкой. Те мутанты, пережившие стычку с людьми, перестают попадаться на те же трюки. Если раньше можно было отвлечь шумом — больше не выйдет. Они эволюционируют.       Рене тихо сказала, скорее себе, чем кому-то:       — Значит, они наблюдают за нами.       Рид не стал это подтверждать, но и не опроверг.       В зале стало тихо, только кто-то в дальнем ряду нервно постукивал ногой по полу.       Прозвенел звонок с компьютера инструктора, обозначающий конец пары.       Когда Рид убрал мел в карман, зал зашумел. Курсанты потянулись к выходу — кто с рюкзаками, кто с пустыми блокнотами со следами слюны после сна. Рене уже встала, но Нил остался сидеть, оперевшись локтями на поверхность парты и глядя на доску.       «Вирус учится».       Слова цеплялись за сознание, как ржавые крючки в раздевалке его школы.       Не просто мутирует, не просто изменяется — учится. Чтобы учиться, нужно наблюдать. Чтобы наблюдать… Нужно, чтобы кто-то направлял.       — Ты идёшь? — Рене тронула его за плечо.       — Ага, — ответил он, но не двинулся.       Нил смотрел на слово «Сшитые». Не мог отделаться от чувства, что видел что-то похожее ещё до падения городов.       Всплыла в голове картинка: длинный металлический стол, жёсткий свет, запах антисептика и крови. Люди в масках склонились над чем-то, что ещё шевелилось.       Тогда он не понимал, что это. Теперь понимал слишком хорошо.       — Ты опять завис, Нил, сколько можно, — сказала Рене, и в её голосе не было раздражения, только привычная констатация. — Ладно. Пошли на обед, пока столовая не закрылась. У нас потом час до следующей пары, сгоняем в библиотеку.       Он поднялся, но в голове продолжал перекатывать вопросы. Если вирус меняется после встреч с людьми — кто-то же собирает эти встречи. Изучает их. Делает выводы. И если кто-то создаёт «Сшитых», значит, эта радиационная война — не просто выживание. Это чей-то проект.       Когда они вышли из аудитории, он мельком взглянул на Рида. Тот что-то записывал в планшет, даже не глядя на них. Но в последний момент, словно почувствовав взгляд, поднял глаза и задержал его на Ниле чуть дольше, чем следовало.       Нил с небольшим испугом отвёл взгляд.       «Чёрт, это точно не просто про зомби».       Когда занятие подошло к концу, Нил поймал себя на мысли, что утренний бунт и эта лекция — части одного целого. Люди боятся зомби, потому что они непредсказуемы. Но те, кто управляет бункером, боятся правды — и потому действуют так же: непредсказуемо, жестоко, без предупреждения.       Он встал, на ходу поправив воротник, и взглянул на Рене:       — Всё это — часть одного уравнения, — сказал он тихо.       — Тогда придётся решать, — ответила она так же тихо, пожав плечами.       Идя к выходу, Нил подумал, что, возможно, сегодняшняя утренняя сцена — это начало. Не восстания, а чего-то глубже. Того, что будет невозможно заглушить ни замками изолятора, ни учебными лекциями. И он собирался быть в самой середине этого процесса.       Прокатившись на лифте с одногруппниками, они спокойно двигались в сторону столовой.       Двери мягко закрылись за их спинами, отрезав гул голосов и запах дешёвой каши. Коридор был длинным и пустым, только тусклые лампы вдоль потолка, тянущиеся, как цепь. Нил шагал чуть впереди, руки в карманах спортивных штанов, взгляд скользил по отражениям в застеклённых дверях боковых помещений.       Он видел движение за стеклом. Не резкое, не броское — тень, будто кто-то просто шёл параллельно по соседнему коридору. Но когда он остановился, тень тоже остановилась.       «Даже внутри ты всё ещё в прицеле».       Седой из столовой? Возможно.       Но Нил не повернул головы — только слегка ускорил шаг.       — Ты это заметила? — тихо спросил он.       — Что? — Рене догнала его, взглянув в сторону.       — Слева, через два отсека. С нами идут.       Она прищурилась и начала искать хоть какое-то постороннее присутствие, но ничего не ответила. Якобы не заострила внимание. Просто шла рядом, хотя Нил знал: она уже запомнила лица тех, кто сидел за тем столом.       У поста охраны этажом выше были свои проблемы.       У поворота с охраны коридор расширялся — здесь располагался охранный пункт. Стальная перегородка, автоматчики по обе стороны, сканеры. За толстой смотровой панелью было видно, как в шлюз въезжает грузовая платформа. Пыльный электротранспорт, на нём — восемь человек.       Их сразу окружили охранники в серых бронежилетах. Двое проверяли сумки, ещё один держал сканер возле лиц, сверяясь с чем-то в планшете.       — Опять спасённые, — пробормотала Рене, прислушавшись к гулу механизмов.       — Ага. Вопрос — откуда, — Нил поднял голову, в надежде что-то рассмотреть. — И сколько из них доживёт до конца недели. Давай быстрее, столовая скоро закроется.       Через сканер проходили люди. На них направлено оружие в случае чего.       Юноша в яркой куртке, лицо наполовину закрыто цветным шарфом. Девушка с длинными светлыми волосами, сжимающую в руках маленькую жёлтую игрушку. Парень лет двадцати с глубоким порезом на щеке и недоброжелательным взглядом. Короткостриженный светловолосый парень, взрослая женщина и пожилой мужчина в старой полицейской форме.       И — двое одинаковых, как отражение в кривом зеркале. Близнецы, оба настороженные, плечи напряжены, как у животных в клетке.       Охранник что-то сказал им — близнецы переглянулись, но не двинулись. Второй охранник шагнул ближе, уже готовясь ухватить за плечо.       Один из братьев-близнецов резко отдёрнул руку и с вызовом вскинул подбородок.       Охранники не отступили.       — Ставлю два талона на питание, что через минуту кого-то скрутят, — сказал Нил, перемешивая пустой суп в тарелке.       — Думаешь? — спросила Рене, но он не ответил, — По рукам. Я думаю, что люди снаружи буду. поразумнее наших подземных кротов.       Потому что в этот момент один из новых — тот самый парень с порезом — вдруг дёрнулся, будто заметил что-то за спиной охраны. Его глаза расширились. Он что-то крикнул.       И за дверью шлюза, в серой полосе между внешним и внутренним миром, мелькнула фигура. Слишком быстро. Слишком бесшумно.       Шепоток. В полицейской форме.