Сдвиг

      — Садись, Миронов, шутки шутить потом будем, так что выдыхай. — Какое там выдыхай, я ж ещё и не вдохнул ни разу!       Купряшин, усевшись в кресло и продолжая буравить меня глазами, широким жестом предложил мне сесть напротив. Но задачка была не из самых простых — ноги мои сначала оплавились, вросли в пол, а затем окаменели и меня совершенно не слушались.       — Доставай!       — Ч-чего? — Да очнись, очнись же ты. Спрашивается, ну сколько я могу так тупить? Когда я умру, на моем надгробии выбьют надпись: «Н-но к-как?»       — Журнал, говорю, доставай наш, горе ты моё. — Купряшин само очарование, ага, блин. — А то вечером, да наедине тут с тобой, что люди могут подумать, а? Доставай журнал на стол, с ним хоть свечи вокруг зажигай — никакой романтики, только учёба.       — Всё-то вы смеётесь, Михаил Евгеньевич, — как-то невесело усмехнулся я.       — Да и ты не прочь поржать, чего греха таить, — Купряшин прищурился и внимательно уставился на меня, — за тем и был пойман на занятии, если память мне не изменяет.       — Извините меня. — Ну а что мне ещё сказать, грешен, ржал.       — Ладно уж, не пороть же тебя за это. — Мои увеличившиеся глаза могли выдать мои совсем ещё недавние мыслишки с потрохами, хорошо, что куратор пододвинул к себе тетрадь и, открыв сегодняшний негустой улов в лице пары прогульщиков, улизнувших с последней пары, не видел моей очередной предсмертной гримасы. — Экий ты ответственный, свои посещения тоже отмечаешь, молодец. — Я как-то обречённо кивнул, обдумывая, что это мне теперь так постоянно отдуваться придётся. И не прогуляешь — не сильно и хотелось, но сам факт — должен же у меня быть какой-то выбор, в конце-то концов? — Всех уже запомнил или всё ещё жаждешь досье с фотографиями?       — Ну, начал отличать свою группу в потоке — кажется, иду к успеху. — Усмехнувшись, Купряшин ещё раз кинул взгляд в открытую тетрадь и после этого закрыл её, протягивая мне обратно.       — Хвалю!       — Спасибо. — Надо, наверное, как-то уходить, пока ветер без камней, но, когда я чуть пришёл в себя без массированной атаки профессорского обаяния, удержать язык за зубами не вышло: — Михаил Евгеньевич, у меня вопрос. Можно?       — Ну, только если он приличный, — мой куратор в притворном ужасе увеличил глаза, прикрыл рот ладонью, после чего весело рассмеялся. Я не удержался и засмеялся в ответ. — Валяй.       — Почему вы ко всем обращаетесь по имени, а ко мне по фамилии? — Вдруг, когда я договорил, я понял, как это глупо звучит, но уже ничего изменить не получится — в следующий раз буду лучше обдумывать свои вопросы.       — А может, нравится мне твоя фамилия, — мой преподаватель был невозмутим.       — Правда? — Опять дурацкие бесполезные вопросы, но хоть не заикаюсь, и то хлеб.       — Миро-о-онов, — Купряшин цокнул и покачал головой, — а ещё вчера ты утверждал, что ты умный. А я, как наивный, даже тебе поверил на слово. — Я совершенно точно зря задал этот глупый вопрос. — В твоей группе, Миронов, как ты бы мог заметить по нашему мини-журналу, словно собрали семьями всех: два Петровых, два Кузнецовых, два Иванова, но те ладно, те действительно братья. Ты мою мысль улавливаешь? — Я сначала уверенно кивнул, совершенно не понимая, о чём он, а потом под его насмешливым взглядом сдался и отрицательно помотал головой. — Перечислять дальше смысла нет, мы тут надолго уединимся тогда. Просто, Олег Константинович, по отчеству я как-то к студентам ещё не готов обращаться, второй Олег в группе есть, причем Петров, а вот Миронов у нас один, и это ты. Тебе полегчало без очередной шпионской истории или взгрустнулось?       — Извините, я не подумал. — Я встал, собираясь уходить. — До свидания, Михаил Евгеньевич.       — Стой, Миронов, — Купряшин встал со стула и потянулся за своим пиджаком, — я заметил, что ты ни с кем дружбу тут ещё не водишь, и вряд ли кто-то дожидается тебя у входа, пока ты тут у самодура-профессора отдуваешься. — Ага, попался! А я так и думал, что ты маньяк, а не профессор! — А на улице уже темно. Пойдем, я тебя подвезу.       — А я не домой, — шок сыграл свою роль, и я опять ляпнул первое, что пришло на ум. Купряшин как-то иронично изогнул бровь.       — А только домой подвезти можно? Или ты хотел меня уже семье представить? — Ухмыляется ещё, вот зараза! — Ты учти, я ещё не готов. — Чёрт, мне безумно нравится его смех. — Ладно, шучу-шучу. Так куда тебе?       — На кладбище... — Неужели я смог увидеть на этом лице удивление? Дорогого стоит!       — Интересно, таких планов на вечер у меня не было, да и вообще я ещё слишком молод, — недолго длился мой восторг от растерянного выражения его лица, — но раз предложил, не могу же я отказать молодому омеге в такой романтике. Поехали, Миронов, будем гулять под луной меж мрачных заросших мхом надгробий.       — Вам бы книги писать. — Язык у него подвешен, конечно, будь здоров, да... Главное, только не начать думать о его языке дальше... Чёрт, поздно!       — Я больше изобразительным искусством увлечён. — Опять шутит? — Погнали!