Храни вас Господь

Инстинкт самосохранения, порой выраженный в качестве интуиции, нередко спасает людей от нежелательных актов, способных негативно воздействовать на их жизнь. Он возникает в ответ на объективную внешнюю угрозу, выражаясь в данном случае во внезапно появившемся чувстве беспокойства и беспричинного страха. Этот инстинкт порой дает сбой — происходит ослабление реакции при возникновении опасности или вовсе исчезновение этой реакции. У субъекта больше не возникает чувства беспокойства и необходимости защиты. Вот и Пака Чимина, сына священника, прилежного церковного мальчика, подвел в самый неподходящий момент, к сожалению, не всегда исправно работающий инстинкт самосохранения.

***

Чимин вошел в туалет на втором этаже, чтобы поправить ворот форменной рубашки — душно, проклятый май. Конец первого курса выдался, прости Господи, адски жарким. Не только знойная жара за окном усугубляла ситуацию, но и предстоящая сессия. Пак замер. В туалете пахло дымом, дешевой травкой и потом. Напротив раковины, запрокинув голову, стоял парень. Он с умиротворенным выражением лица блаженно докуривал самокрутку, облокотившись об одну из кабинок. Его угольные пряди слиплись, на шее краснел свежий засос — с утра его еще не было. Радужка глаз собралась в тонкую ниточку вокруг расширенных зрачков. Это Мин Юнги, тот самый уличный хулиган, местный гопник и задира, а также нарциссичный ублюдок по совместительству — Чимин знал о нем по рассказам друзей из церкви. Парень не отличался примерным поведением, регулярно посещая местный отдел полиции. На самом деле, его знали многие. Просто не лично, а косвенно — и это лучший расклад из двух возможных. Мин бросает выкуренную по самый фильтр сигарету в раковину, не удосуживаясь ее как следует затушить. Все это время он смотрел на себя в зеркало — наблюдал, как по лицу неравномерно расползается кривая улыбка. Травка дала в голову. Юнги поправляет челку так, чтобы не было видно расширенных зрачков. Он довольно ухмыляется, разворачиваясь в сторону выхода, но натыкается на пару глаз, без стеснения и с очевидной неприязнью его разглядывающих. Мин хмурится, неестественно выгибая черную бровь. — Глаза свои забери, пока я их в сувениры не пустил. — Юнги пытается поправить явно не челку, а самооценку этого типа. — У тебя взгляд как у таксиста на трехдневном коксе. Иди, проспись, Буратино бракованный. Чимин еле заметно хмыкает, показательно переводя взгляд. Он не заинтересован в конфликте, ведь ему нет дела до обкуренного содомита. Пак смотрит, как этот парень — Мин, кажется, с третьего курса, будущая статья уголовного кодекса — поправляет челку уже второй раз за минуту. Как зрачки скачут под прядями, как пальцы дрожат, хотя голос звучал так, будто мир ему должен по умолчанию. — Слышь, святоша, — голос у Юнги севший, с хрипотцой. — кончай на меня так смотреть. Ты, может, не понял, но мне не нравится. — голос у хулигана вязкий, как жвачка на подошве. Он делает акцент на последних словах. — Грубиянов, — говорит Пак внятно, четко, как с амвона, — красит только адское пламя. К сожалению, ты и до него не дотягиваешь. — сын священника показательно крестится. Черт. И прости Господи. Пак Чимин сумасшедший? Нет, это явно плохая идея продолжать диалог с человеком, чьи мозги плывут, как дешевый шоколад. Чимин его не боится, хотя стоило бы. Может, Пак и правда не знает, каким этот гопник бывает... — Адское пламя, говоришь? — он чешет затылок, а потом смотрит на Чимина с прищуром, как кот на воробья с перебитым крылом. — Ну так разожги, детка. Ты ж у нас святой. Или справляешься только с кадилом в руках? Хулиган раздраженно закатывает глаза. Ему бы сейчас очень хотелось врезать по слащавому лицу напротив, но откровенно говоря, нет сил. Однако он определенно точно разберется с грубым святошей позже, когда появится больше желания выпустить накопившийся гнев. — Хотя знаешь... — внезапно роняет Юнги на выходе из туалете. — жду завтра в курилке после пятой пары. Поговорим о моей греховной природе, засранец. — Мин сплевывает под идеально белые конверсы собеседника. Хлопнула дверь. Чимин остался в накуренном туалете с недоумевающим лицом и понял: инстинкт самосохранения только что послал его нахуй.

***

За корпусом филфака, между гаражом охраны и трансформаторной будкой, расположилось местная дьявольская песочница — студенческая курилка. Два ржавых стола, лавки с надписями «Здесь был Мрак, 2018» и «ЛГБТ — это грех, но курить не грех», куча бычков в пластиковой бутылке из-под колы. Место, куда Чимин не собирался совать и носа. Но Всевышний, видимо, решил сегодня хорошенько подзаработать кармические очки за издевательства над особо послушными детьми, потому что.. Потому что дорогу к дому перекрыли. Ремонт теплотрассы. Временный забор упирался аккурат в курилку — единственный проход, если не хочешь лезть через стройку с риском провалиться в кипяток. А Чимин, хоть и сын священника, но вариться заживо за свои принципы пока не готов. Чимин мнет край форменной рубашки. Утренняя смесь безразличия и любопытства испарилась, оставив лишь идиотскую липкость на загривке. Он хочет просто пройти мимо. Быстро. Не смотреть по сторонам. И желательно еще сделать вид, что у него лордоз, а не шея. Он. Черт... У самого дальнего стола, в обнимку с банкой энергетика, сидит Мин. Его черные глаза смотрят в упор — не моргают, не скачут, не прячутся за челкой. Они ждали. Они смотрели на маленькую фигурку в белой рубашке, как только та показалась из-за угла. Чимин замирает. Оленьи, шоколадно-карие, круглые, как блюдца, — глаза распахиваются шире, чем он планировал. Лучше бы он на стройку сиганул, честное слово. — О, глядите, кто это тут у нас... — голос Юнги вязкий, как отработанное масло. — Ты вовремя. У меня экзистенциальный кризис. Он кивает в сторону, и Чимин только теперь замечает остальных: Справа, положив локти на стол, нависает Чон Чонгук. Местный молчун с кулаками, от которых успокаиваются даже полицейские. Он не улыбается. Он просто смотрит, как на экспонат. В центре, развалившись на лавке и закинув ногу на ногу — Ким Намджун. Высокий бандит в умных очках, который может обсуждать с тобой Канта, а через минуту — пробить головой дверь. И слева — Чон Хосок. Тот самый, который на первом курсе сломал нос декану за замечание. Сидит с сигаретой, зажатой между средним и безымянным, ухмыляется так, будто Чимин уже упал в лужу и не может встать. Он лениво выпускает дым вверх, заговаривая: — Милый. — констатирует, как диагноз. — Юнги, ты не говорил, что пацан такой... фактурный. — Это тот самый пастор-недотрога? — подает голос Намджун, поправляя дужку очков. — Подойди сюда, — говорит главарь данной шайки Чимину. Не голосом. Скорее, приказом от самой земли. И Пак чувствует: ноги не слушаются. Зато сердце в груди колотится как о стенку клетки, в которую заперли бешеного голубя. Чимин стоит. Молчит. Смотрит на четверых, от которых любой нормальный человек побежал бы еще утром, но он не бежит. И это бесит их всех. Особенно Юнги. — Мне домой. — выдает он не то оправдание, не то молитву. Он нервно сглатывает, стараясь не подавать вида. — А мне плевать, — поднимается Юнги. — Я сказал — подойди. Тишина. Курилка затихает. Даже бычки, кажется, перестают тлеть. Черноволосый хулиган делает пару широких шагов, в одно мгновение приблизившись к сыну священника. Мин поймал его за ворот быстрее, чем Пак успел моргнуть. Вдавил спиной в стену ржавой трансформаторной будки — от удара перехватило дыхание. Смотрит сверху вниз, хотя он не намного ниже. Просто так умеет — взглядом прибивать к земле. Грязные стертые найки Юнги встали по обе стороны от идеально белых конверсов Чимина. Вот он — момент, когда добро и зло встречаются не на словах, а на расстоянии вытянутой руки. И Чимин не уверен, что сегодня победит добро. Вообще не уверен. — Ты, бля, глухой? — Юнги наклоняет голову. — Не глухой. — Чимин и сам удивляется, как ровно звучит голос. — Просто не вижу причин подходить к человеку, от которого разит за версту прокисшим пивом и плохими решениями. Повисает тишина. Намджун снимает очки, протирает их пальцем, надевает обратно, усаживаясь удобнее, и продолжает неотрывно наблюдать за картиной перед собой. Чонгук же медленно убирает локти со стола — садится ровно, наконец проявляя эмоции. Он в шоке. И ему это нравится. — Я передумал, — объявляет Чон. — Он не милый, он ебанутый. — Хосок давится дымом и начинает кашлять, чередуя с хриплым смехом. — Ты чего такой колючий, святоша? — Юнги улыбается плотоядно, как удав, который уже понял, что кролик никуда не денется. Ему остается лишь жалко брыкаться. — Боишься, что я тебя прямо здесь, при всех? Развращу? Искуплю? — Искупить может только кровь, — Чимин смотрит прямо в расширенные зрачки. — Но твоя, боюсь, даже червей отравит. Хосок свистит. — Да он жжет, Юнги! — Завали, — не оборачиваясь, бросает Мин. Ему весело. Слишком весело. У тех, кто закурил лишнего, бывает такая бешеная искра в глазах. — Ты, бля, Чимин, я смотрю, у нас с характером. А я думал, ты будешь молиться и плакать. — Твои ожидания — не моя проблема, — Пак поправляет ворот рубашки, который сбился, пока он пытался унять дрожь. — И вообще, тебе не кажется, что в твоем возрасте унижать первокурсников в курилке — это, знаешь... Он не заканчивает. Намджун поднимает бровь. — Что? — подает голос Чонгук, первый раз за вечер. — Жалко. — Чимин пожимает плечами. — Жалко смотреть на мужика, чья главная победа в жизни — больная травой голова и перегар. Тишина глотает курилку. Юнги перестает улыбаться. Вообще. Он подходит ближе — вплотную, так, что Чимин чувствует запах дыма, травки, дешевого дезодоранта и подвала. — Ты охренел, пацан? — голос севший, опасный, без капли прежней игры. — Кончай трепать языком, а то я тебя научу словам пострашнее. — Попробуй. Что ты творишь, Пак Чимин... Откуда столько бездумной самоуверенности и глупой дерзости? Неужели тебе настолько скучно и хорошо жилось, что ты решил вот так разнообразить жизнь? — Юнги, хватит. Он того не стоит. — Намджун не выдерживает и встает, ибо прекрасно понимает, в чью пользу закончится эта игра. — А я не для тебя решаю! — сквозь зубы шипит черноволосый хулиган, чувствуя, как внутри закипает от неконтролируемой злости. Кулак сжат. Костяшки белые. — Он прав, — Хосок нехотя прерывает друга на самом интересном. — тебе сейчас нельзя... ну, во всякое такое встревать. — Чон водит указательным пальцев в воздухе, очерчивая Чимина и Юнги перед собой. Сука. Сука, сука, сука! Если бы не условка, которую Мину впаяли совершенно незаслуженно за какую-то мелкую потасовку, пару выбитых зубов и синий глаз депутатского сынули, он бы сейчас с ангельским великодушием расквасил смазливую морду потлатого. Юнги дышит через раз. Ноздри раздуваются. Челка сбилась, и теперь видно — зрачки не просто расширены, они заняли пол-радужки. Дешевая дурь, неадекватное бешенство и голод. Смесь, от которой нормальные люди крестятся. — Мелкая ты заноза... — цедит Юнги, но голос уже не шипит. Он медленно ослабляет хватку, убирая руки от воротника праведника. Мин вынужденно остывает, через силу, как двигатель без масла. — Везучая. — заканчивает Юнги и делает шаг назад, сунув руки в карманы. Улыбка возвращается кривая, злая, с привкусом горелой проводки. Пак Чимин осторожно, но с прежней уверенностью, отходит в сторону и разворачивается. Он молчит и делает шаг. Второй. — Чимин, — голос Юнги хриплый, севший, но в нем прорезалась странная, почти пугающая ласка. — А ты ведь знаешь, что с гордыми бывает? Пак замирает. Не оборачивается. — Падают больно, — Юнги почти мурлычет. — А потом лежат. И молятся. Но уже не богу. Чимин сглатывает, но в горле будто булыжник застрял. Руки начинают мелко подрагивать — поздно дошедший адреналин дает о себе знать, накрывая с лихвой. Он делает еще шаг. Потом еще. Спиной чувствует взгляд — четыре пары глаз буравят затылок, лопатки, позвонки. Самый тяжелый — черный, бешеный, с расширенными зрачками. Чимин делает последний шаг — и скрывается за углом. Он наконец выдыхает, прислоняясь лбом к теплой стене общаги, закрывает глаза и сжимает пальцы в кулак, чтобы унять дрожь. — Идиот, — шепчет в пустоту. — Какой же ты идиот, Пак Чимин. Сердце бьется где-то в горле, а в голове прокручивается последняя фраза. И что-то подсказывает — Мин прав. Это только начало.