Иномирец: Сверхсчётный

      Когда первое потрясение отступает вместе с эхом взрывов, Еромей долго не может понять, почему он всё ещё жив.       Всё это похоже на бред, но слишком больно для бреда. Тело Каэлиана Маврика должно быть разорвано на части, украшая кишками и кровью самую зелёную траву в мире. Но в нём теплится жизнь, живёт чужая душа. И, самое главное, оно цело. На миг Еромею становится страшно, но затем он смотрит наверх.       Небо никуда не исчезло.       Нет всполохов Адского пламени, заполоняющих горизонт, нет летающих бесов, чертей, нет даже цитадели Сатаны, как обещали в той жизни священники.       Есть лишь небо цвета «зима блю».       Еромей не пытается понять, почему вспомнил именно это дурацкое название. Не «голубое». Не «лазурное». Не «ясное». А «зима блю» — зимняя синь из чужой палитры, холодная, чистая, почти неприлично красивая для места, где пахнет кровью.       Он почти смеётся.       Почти.       Из горла вырывается не смех, а хрип — жалкий, сорванный, чужой. Такой звук мог издать человек или раненый пёс, которому даже больно бояться. Еромей морщится, пытается сглотнуть, но на языке стоит лишь привкус железа.       Снова кровь.       Кажется, вся его жизнь почему-то всегда возвращается к ней.       К маминым платьям. К папиной майке. К чужим пальцам, чужим улыбкам, чужим секретам. К зелёной траве, на которую только что упала половина человека по имени Каэлиан Маврик.       Ему очень хочется закрыть глаза.       Но Еромей сопротивляется желанию, боясь в следующий раз совсем их не открыть.       Потому он смотрит.       На небо цвета «зима блю», пока глаза не начинают слезиться. Смотрит на тонкую травинку, прилипшую к краю шлема. Смотрит на собственную руку в чёрной латной перчатке, судорожно сжимающую древко копья так крепко, будто это не оружие, а последняя нить, удерживающая его на этом свете.       «Надо встать».       Эта мысль кажется глупой, почти оскорбительной. Конечно, надо. Но как это сделать, если даже просто дышать невероятно тяжело? Вдох цепляется за рёбра, выдох выходит с хрипом, где-то в груди булькает мокрая боль. Ещё и всё тело сводит от оглушающей боли.       Но Еромей не сдаётся.       Он с силой сжимает копьё в правой руке. Она сразу же отзывается волной боли, от которой он почти кричит. Но лязгают зубы, сдерживая вопль. Юноша чуть поворачивает голову направо, морщась от слишком громкого хруста в шее.       И замирает.       В глазах от напряжения всё двоится и плывёт. Но теперь он видит не воспоминания, а настоящее поле боя: сотни трупов лошадей и людей раскиданы в беспорядочном хаосе перед ним, оторванные части тел валяются всюду, куда ни глянь. И теперь Еромей понимает, чем пахнет: кровью, гнилью, дерьмом. И травой.       Все эти запахи смешиваются в тошнотворную симфонию, пробирающую до самых костей. Хочется зажать нос, чтобы не отравиться этим сладковатым смрадом, но в то же время хочется и вдыхать полной грудью, ведь это — ещё одно доказательство того, что Еромей жив. В чужом теле, но жив.       Запах накатывает снова — и вместе с ним возвращаются звуки.       Сначала — собственное дыхание. Хриплое, рваное, слишком громкое. Потом — далёкий стон, тонкий и протяжный, похожий на скрип несмазанной двери. Где-то бьётся в агонии лошадь, глухо ударяя копытами по земле. Кто-то зовёт мать. Кто-то молит богов. Кто-то смеётся, коротко и страшно, будто разум в нём треснул раньше костей.       Поле боя оказывается не мёртвым.       Оно медленно умирает.       В груди расползается склизкими щупальцами страх, и теперь закрыть глаза хочется уже из-за него.       Лишь бы не видеть этого ужаса.       Лишь бы не слышать, как умирают люди.       Лишь бы.       Но он не закрывает.       Еромей, стиснув зубы, тянет руку вперёд.       Древко копья с отвратительным звуком скребёт по земле, цепляется за траву, наконец упирается в грязь. Боль вспыхивает в плече так ярко, что на миг темнеет в глазах. Страх ядовито шепчет: лежи. Не двигайся. Притворись мёртвым.       Но Еромей отчётливо понимает: если останется здесь, умрёт.       Он пытается дёрнуть рукой сильнее, чтобы приподняться всего лишь на миг и упереться левой рукой в землю.       Тело отвечает не сразу, будто ему нужно вспомнить, как это делается. Латы тянут вниз. Ремни впиваются в плечи. Где-то под грудью мокро хлюпает боль, и парень не знает, кровь это или просто страх стал таким тяжёлым.       Копьё дрожит в руке.       В чужой руке.       — Вставай, блять! — громко шепчет он.       Еромей ненавидит этот голос.       Чужой голос.       Юноша сжимает древко так сильно, что дерево жалобно поскрипывает под латной перчаткой.       Вдох.       Он тянет себя рукой. Тело медленно приподнимается над землёй. Еромей мгновенно меняет план и левой рукой тоже хватается за копьё, уже глубоко вошедшее в землю. Теперь это не оружие. Это костыль. Последняя жалкая опора между ним и полем мёртвых.       Копьё скрипит, земля вокруг наконечника крошится, но держит. Парень почти благодарен ей за это. Почти готов прошептать спасибо грязи, траве, чужому богу, кому угодно, лишь бы только не рухнуть обратно.       Колено подгибается под ним.       Сначала одно.       Потом второе.       Боль взрывается в бёдрах и спине, такая яркая, что мир на миг становится белым. Еромей давится воздухом, зажмуривается, но тут же пугается собственной темноты и снова распахивает глаза.       Нельзя. Нельзя закрывать.       Он стоит на коленях.              Нет, не стоит. Дрожит, висит на копье, почти обнимает его, как тонущий обнимает доску. Латы тянут вниз, мокрая ткань липнет к коже, где-то под нагрудником что-то горячее ползёт по боку. Еромей не хочет думать, что это кровь. Слишком много крови уже было в этой жизни. В обеих.       Он пытается подняться выше.       Нога скользит по траве.              — Сука.       Голос срывается в натужный сип. Чужой голос. Каэлиана.       Имя снова вспыхивает в голове, и вместе с ним приходит короткая, ненужная память: как эта рука когда-то держала копьё ровно, красиво, без дрожи; как это тело вскакивало в седло одним движением; как латы казались не клеткой, а честью.       Еромей почти ненавидит его за это.       Почти.       Потому что сейчас эта память помогает.       Он ставит ступню шире. Переносит с тяжёлым хрипом вес. Толкается. Древко копья болезненно впивается в ладонь сквозь латные перчатки, но тело наконец поднимается.       Мир тут же качается.              Поле мёртвых делает шаг навстречу.       Еромей сгибается, едва не падает, но удерживается. Перед глазами плывут чёрные пятна. В ушах стучит сердце, тяжёлое и злое, будто кто-то запер внутри грудной клетки кулак и теперь бьёт им изнутри.       «Как же больно».       Он стоит.       Криво. Жалко. На полусогнутых ногах.       Но стоит.       И только теперь видит, насколько всё плохо.       Поле боя щедро усеяно трупами. Сотня паладинов будто никогда не существовала. Будто не было той воодушевлённо-красивой картины воинов в чёрных доспехах. Но все они — здесь. Кто-то с дырой в груди. У кого-то нет головы или других частей тела. Катафракты и их кони лежат целыми горами мяса, словно кто-то тщательно складывал их после бойни. Лишь паладинам позволили лежать там, где застала их смерть. Копья воткнуты под самыми причудливыми углами. Воронки от взрывов покрывают всё поле.       Еромей присматривается.       Следы. Очень много следов. Раздавленная трава, глубокие полосы от колёс, отпечатки тысяч сапог, уходящие прочь от бойни.       «Армия Юньхэ пошла дальше», — понимает он, медленно и осторожно поворачиваясь к холмам, надеясь не упасть снова на землю.       Холмы, с которых наступала армия Эосфории, кажутся гробницей. Кажется, что нет ни сантиметра свободного от трупов места. Маги редкими бело-красными точками лежат среди сотен чёрных тел. Серебряные щиты похожи на случайно оброненные в спешке монеты. И снова оторванные части тел. Снова копья. Снова кони.       Кони.       Еромей не верит своим глазам, когда замечает у подножия центрального холма живого коня.       «Как ты здесь выжил?» — вертится в голове невысказанный вопрос.       И этот боевой конь, закованный в чёрную броню, с красным гребнем над налобником, кажется юноше настоящим божественным чудом.       Еромей делает несколько осторожных шагов к коню, всё ещё опираясь на копьё, но уже не висит на нём всем телом. Идти тяжело, ему приходится следить за тем, чтобы случайно не наступить на труп или конечность мертвеца. Он не хочет тревожить их покой.       Но в голове он старательно запоминает это место.       Потому что хочет вернуться.       Не только ради мёртвых.       Эта мысль липнет к нему хуже крови: на поле остались кошели, оружие, фляги, плащи, припасы. Мёртвым всё это уже не нужно. А ему, если он собирается прожить хотя бы ещё один день, понадобится всё.       Еромей в который раз оглядывается и понимает, что здесь нет трупов солдат Юньхэ. Будто они не понесли потерь, будто даже не сражались.       По спине бегут мурашки, от которых он едва не теряет опору под ногами.       «Пиздец. Они расстреляли всех.»       Взгляд возвращается к холмам и парень видит на их вершинах всё ещё торчащие знамёна Эосфории: багряно-золотые полотнища, рассветные диски, чёрные ленты Эль-Шаара. Их слишком много для войска, потерпевшего сокрушительное поражение. Некоторые опасно накренились, другие вонзились в землю почти ровно, будто кто-то пытался отметить ими огромную братскую могилу. Ветер шевелит ткань, и на миг кажется, что мёртвое войско ещё подаёт знаки.       Еромей идёт слишком медленно. Он заставляет смотреть себя не на тела, а на следы.       Раздавленная трава. Глубокие полосы от колёс прямо по трупам. Отпечатки тысяч сапог и копыт, уходящие дальше, за холмы. Там земля темнее, сильнее измята, будто через неё протащили целую реку железа и людей.       «Теперь это даже не трупы. Это каша из мяса, железа и грязи».       Память Каэлиана подсказывает почти сразу.       Юньхэ пошли за холмы. К переправе.       «Через Плакучий мост, к Эосграду».       Еромей сжимает зубы.       Юньхэ устроят там бойню.       Живой конь у подножия холма вскидывает голову, когда он подходит ближе. Чёрная броня на нём помята, красный гребень над налобником забрызган кровью, но животное стоит крепко. Дышит тяжело, нервно бьёт копытом, однако не срывается с места. Юноша слабо улыбается.       — Тихо, — хрипит Еромей, поднимая трясущуюся руку. Она скрыта под чешуйчатой перчаткой. — Тихо. Мне просто надо уйти.       Имя вспыхивает само, как обломок чужой жизни.       Астер.       Не его конь. Не его память. Не его тело, которое почему-то знает, как подойти сбоку, куда положить ладонь, как не испугать боевого зверя среди поля смерти.       Юноша цепляется за седло. Первая попытка выходит неловкой: нога скользит, боль вспарывает бок, перед глазами на миг темнеет. Он едва удерживается, тяжело дыша через зубы. Хочется кричать от досады, хочется выть. Но сейчас нельзя. Надо быстрее убраться отсюда.              Вторая попытка удаётся.              Тело Каэлиана помнит лучше него. Толчок, перенос веса, рывок вверх — и Еромей оказывается верхом, почти падая грудью на шею коня.       Астер недовольно фыркает, переступает с ноги на ногу, но не сбрасывает его.       Пальцы сами находят поводья. Пятки сами ложатся как надо.       — Прочь, — шепчет парень, пытаясь не распластаться по спине коня.       Астер трогается с места сперва шагом, потом тяжёлой рысью. Еромей не может и не хочет объезжать трупы бывших соратников. Он слишком устал. Слишком измучен. Поле мёртвых медленно остаётся позади вместе со сломанными копьями, серебряными щитами и знамёнами Эосфории, торчащими над холмами, как надгробные свечи.       «Мне лишь надо переждать».       Еромей не знает, куда едет.       Но знает, что вернётся.       Эта мысль мерзка, как кровь на языке, но он не отгоняет её. Мёртвым больше ничего не нужно. А живому нужно всё.       Особенно тому, кто проснулся в чужом теле, посреди чужой войны, с чужим именем в горле.       Астер выносит его за край побоища.       Еромей не оглядывается.       Он ещё не знает, кем стал.       Зато слишком хорошо помнит, кем был.       Крысой.