LIMEN

Вслед за тучным надзирателем, лицо которого было скрыто капюшоном и золотой маской, Драко переступил высокий порог и оказался в просторном зале с низкими потолками, уставленными в ряд стульями и ребристыми стенами, отделанными бархатом похабного кораллового цвета. Запах табачного дыма моментально забил носоглотку, и ему пришлось на секунду замереть и проморгаться, чтобы слизистая привыкла к тошнотворному запаху. Надзиратель выразительно цокнул, посмотрел на наручные часы и грубо дёрнул Малфоя за плечо, по всей видимости, желая поторопить. Драко свёл губы в трубочку и тонкой струйкой выпустил из лёгких скопившийся воздух, пытаясь восстановить внутреннее равновесие. Настроение у него было хуже некуда. Месяц назад жирный и предприимчивый повар Декстер Уайт испустил дух, обожравшись отравленными пончиками. В любой другой ситуации Драко бы обрадовала новость о смерти одного из работников этой проклятой скотобойни, но брат-близнец Декстера работал в трудовом отряде номер девять, куда была определена Нарцисса Малфой. Со смертью Уайта оборвалась единственная ниточка, связывающая Драко с матерью, и вот уже месяц он не получал о ней никаких новостей. Он даже не знал, жива ли она, и чем больше дней ему приходилось существовать в тотальном неведении, тем тяжелее удавалось скрывать, или хотя бы игнорировать своё взвинченное состояние. Драко ненавидел неопределённость. Но ещё больше он ненавидел федералистов. Лицемерных ублюдков, превративших его страну в старый, вонючий загон. И самые влиятельные из этих ублюдков сейчас сидели прямо перед ним с самонадеянными ухмылками и блестящими от предвкушения поросячьими глазками. Он обвёл каждого из них надменным, незаинтересованным взглядом, искренне надеясь дожить до того дня, когда их ссохшиеся трупы удобрят выгребные ямы Азкабана. Глаза Драко скользнули по левым трибунам, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить на лице равнодушную непроницаемость. Здесь сидели самые гнусные и омерзительные из гостей. Бедняки-революционеры, чьи моральные принципы растлила мнимая вседозволенность и доступ к чужим деньгам. Жалкие, порабощённые собственными пороками черви, готовые поносить, пресмыкаться и высмеивать, лишь бы почувствовать хоть крупицу собственной значимости. Они пришли сюда ради шоу, пришли насытиться чужой болью и поглумиться над чужим унижением, потому что лишь насилие и бесчестие доставляли этим ублюдкам истинное удовольствие. Отец всегда говорил, что бояться нужно не властных аристократов, а оборванцев, возомнивших себя властителями. И прямые доказательства его слов в эту самую минуту лапали девиц потными ладонями, курили сигары со смачным причмокиванием и глазели на клетку, в нетерпении ожидая кровавого представления. Драко сплюнул себе под ноги и перевёл взгляд на правые трибуны. Там расположились менее презираемые посетители, если к этому отребью было уместно употреблять слово «менее». С правой стороны сидели представители так называемого нового света. Чиновники, клерки, партийные деятели и другая самопровозглашённая элита, посещающая злачные подпольные клубы лишь для того, чтобы проворачивать абсолютно неформальные и совершенно точно незаконные делишки подальше от любопытных глаз и ушей случайных свидетелей. Они сидели на кожаных диванчиках с бокалами вина в руках, и, обложившись кипой бумаг, изредка поглядывали на клетку или приставленную к каждому дивану дощечку, по которой перемещался белый мелок, фиксируя имена беттеров и суммы ставок. Взгляд Драко спустился к первым рядам и, мазнув чуть левее, замер. В центре трибуны разместился сам Верховный магистр и его карманная грязнокровая шлюха. Будь проклят тот день, когда на свет появился Кингсли Шеклболт. Истинный лидер, храбрый мракоборец и единственный человек, способный вытащить магическую Британию из руин. Кажется… так его окрестили в «Пророке». Но сейчас Драко был уверен, что даже такая беспринципная сука, как Скитер, понимает, что Шеклболт ведёт страну разве что на заклание к самому Мордреду. А люди, вверившие ему свою свободу и безопасность, настолько глупы, что самостоятельно поливают кожу маслом для равномерной прожарки. День, когда свергли Волдеморта, Малфой помнил настолько отчётливо, словно это было вчера. Они с матерью укрылись в подвале мэнора и, боясь дышать громче уместного, вслушивались в шарканье рыскающих пальцев и грубых аврорских ботинок. Драко прятал разум под шатающимися окклюменационными стенами, ожидая, что его вот-вот схватят, упекут в Азкабан, как отца, и приговорят к поцелую дементора. Но в те времена дементор носил лощёную сливовую мантию и блестящими жучьими глазками таращился на министерское кресло. В первое время даже потомственные чистокровные аристократы радовались победе Ордена. Многие всё ещё помнили запах разлагающейся плоти и видели снопы ядовитых зелёных искр, стоило им только прикрыть веки. Колдографии Поттера на первых полосах «Пророка» и праведные речи Шеклболта на контрасте выглядели… сносными. Что уж там, сама Нарцисса Малфой утратила восковую бледность кожи, а в её зрачках отпечатался проблеск надежды. Ей хватило женской наивности полагать, что они с Драко смогут жить как нормальные люди. Но «нормальность» предпочитала обходить Малфоев стороной. Через месяц представители так называемого «Летучего отряда», или, в простонародье, шестёрки временного правительства, призванные охранять общественный порядок, изъяли мэнор. Чиновники называли это конфискацией в пользу государства. Пока мать, не скупясь на картинные всхлипы, собирала вещи, Драко стоял у окна и наблюдал за тем, как министерские шавки сгребают портреты предков в свои кареты. Но система, словно голодная уличная дворняга, только наращивала аппетиты. Гринготтс закрыли для частных лиц, а бесчисленные галлеоны Малфоев стали «достоянием Федерации». И когда, казалось, отбирать уже было нечего, министерство пришло за его свободой. Драко арестовали через полгода после финальной битвы, обвинив в связи с Пожирателями и недонесении на врагов Государства. И хотя в итоге небезызвестный Тёмный Лорд освободил его от метки, а все грехи семейства Люциус отмыл галлонами собственной крови, следствие уже всё для себя решило. Статья 77-б, пункт 4: «Участие в деятельности, направленной на подрыв основ Магической Федерации» со сроком наказания десять лет в трудовом лагере. Нарциссу приговорили как соучастницу. И человек, повинный в нескончаемых страданиях этой несчастной, благородной женщины, прямо сейчас вальяжно растекался по обивке кожаного диванчика, щупая ляжки беспородной суки Грейнджер. Она научилась расчёсываться, сменила бесформенный джемпер на обтягивающее платье из золотистого металлизированного шёлка с очень глубоким декольте и теперь выглядела, как порно-версия самой себя, застрявшая в двадцатых годах прошлого столетия. Видимо, умение выслуживаться ей всё-таки пригодилось в жизни. Драко ненавидел Грейнджер. Ненавидел до вплавленных друг в друга челюстей, до въедливого взгляда, который, казалось, способен распороть грязнокровке глотку своей остротой. Ненавидел до стиснутых пальцев, до беззвучного гортанного шипения, которое он издавал, наблюдая за ладонью Шеклболта, скрывшейся в разрезе безвкусной блестящей тряпки. Видимо, на разгон от золотой девочки до элитной партийной подстилки понадобилось всего-то несколько лет. Из всех орденовских праведников Грейнджер оказалась самой убедительной актрисой, и это раздражало Драко до неприкрытого физического омерзения. Борьба за свободу эльфов, пылкие речи под натиском тёткиного клинка, выступления в качестве свидетеля защиты по делам осуждённых детей Пожирателей — всё это оказалось фарсом. Жалкой калькой. Маской, которую она охотно сбросила, почувствовав тяжесть драгоценных камней на своей костлявой шее. Драко ненавидел Грейнджер, а потому почувствовал садистское, изощрённое наслаждение, поймав её замороженный взгляд, лишённый жизнерадостного гриффиндорского запала. Она смотрела на него пару секунд, а затем безотчётно подалась телом вперёд, отчего ложбинка между её грудей стала глубже и выразительнее. Драко ухмыльнулся, отметив, что наличие у грязнокровки хорошеньких сисек стало приятным сюрпризом, но наблюдение не успело сформироваться в мысль, так как пальцы надзирателя капканом защёлкнулись на его локте. — Шевелись, щенок! — прокуренный рык неприятно ударил в спину, и Драко почувствовал, как грубая мужская рука тащит его в сторону клетки. За спиной раздался приглушенный скрип дверцы и знакомое лязганье замка. Сделав осторожный шаг по ветхому, покрытому засохшими бурыми пятнами настилу, Драко расправил плечи и мазнул по залу безразличным взглядом. Прожектор бил по глазам неприятной резью, от чего лица посетителей были тусклыми и смазанными. Но он знал, что зрачки поймают фокус через двадцать секунд. Треть минуты — и Драко снова сможет упиваться их больными, кровожадными гримасами. Хорошо, что Люциус не дожил до того дня, когда его сына запирают в клетке, словно дрессированную цирковую обезьянку. Пока распорядитель с лысой, лоснящейся от крема головой, перечислял список сомнительных регалий Драко (а список был довольно внушительный, чего только стоит размозжённый череп соперника в первом раунде на прошлой неделе), сам Малфой, приручив глаза к палящим софитам, продолжал пялиться на посетителей. Но стоило ему просканировать трибуны и сместить взгляд к мигающей табличке «запасной выход», Драко замер, ощущая, как кровь ошпарила онемевшие пятки. У низкой деревянной двери, расположенной с левой стороны от клетки, стояла Пэнси Паркинсон. Подруга детства. Названная сестра. Самый близкий человек, которого Драко поклялся защищать от себя самой, школьных задир и не обременённого интеллектом папаши, жаждущего налепить Тёмную метку на изящное предплечье собственной дочери. Похоже, Драко налажал даже с этой клятвой, ведь прямо сейчас Пэнси, наряженная в высокие розовые трусы и уродливый лифчик с вульгарными треугольными чашками, напоминающими скорее нос бомбардировщика, нежели нижнее бельё чистокровной волшебницы, смущённо терзала зубами нижнюю губу, сжимая в руках табличку с номером раунда. Свет от прожекторов пылал в сотнях крошечных стеклянных камней, украшающих купальник Пэнси, и каждый блик, каждая вспышка были клеймом, напоминающим Драко об очередном провале. Что они с ней сделали? Паника щекотала виски и стискивала череп десятками неотвеченных вопросов. Драко принялся лихорадочно перебирать в голове последние воспоминания о подруге. Он помнил суд, на котором чету Паркинсон приговорили к поцелую дементора, но Пэнси… Пэнси точно вышла из Министерства свободной и от обвинений, и от тирании жестоких родителей. Тогда какого дьявола она делала в месте, куда по природе не должна ступать нога порядочной, благочестивой девушки? Гнев кипятил кожу и покидал тело белеющими по краям зрения пятнами. Драко колотило от злости. Знобило так, словно он вновь провёл ночь на сырой соломе в тюремной камере и заработал пневмонию или один из тех вирусов, от которых чистокровные, попавшие в немилость федералистов, дохли штабелями. Стоило Драко увидеть, как один из посетителей плотоядно облизывается и тычет в Пэнси указательным пальцем, вся его выдержка, скрупулёзно собранная по мельчайшим зёрнышкам, разварилась в густой кисель. Он что есть силы вплавил пальцы в ладони и безотчётно шагнул вперёд, но вовремя одёрнул себя, осознав, что любое его действие лишь навредит. И ему. И Пэнси. И матери. Бессилие взгрызлось в разум, активируя новую волну ярости. Чистейшего, концентрированного безумия, от которого белели костяшки пальцев, а желваки начинали отплясывать чечётку. Драко захотелось испепелить эту богадельню. Спалить заживо каждого клерка и чиновника, вместе с их подстилками. Насладиться воплями агонии, вдохнуть полной грудью аромат горелой плоти, пройтись грубой подошвой по хрупким останкам и растереть их в пыль, а затем смачно сплюнуть на горстку пепла у себя под ногами. Но он не мог. Не мог броситься к Пэнси и укрыть её съёжившиеся плечи своим грязным, пропитанным потом махровым полотенцем. Не мог сломать палец ублюдку, обильно пускающему на неё слюни, не мог даже выйти за пределы клетки, ведь любое участие, любое неповиновение на глазах партийной элиты будет приравнено к смертному приговору Нарциссе Малфой. И Драко ничего не оставалось, кроме как сглатывать надсадное рычание и метать в сторону Пэнси сочувствующие взгляды, которые она упорно игнорировала. На большее у него сегодня не было полномочий. Когда звон гонга эхом прокатился по залу, терпение Драко было на пределе. Пальцы дрожали, сердце тарабанило по стянутой от напряжения глотке, а затылок сводило от назойливого зуда, унять который мог разве что стойкий металлический аромат свежей крови. И, к счастью для предвкушающих зрителей, сегодня у них были очень высокие шансы увидеть эту кровь своими глазами, ведь соперником Драко был сам Виктор Крам. Герой войны. Обладатель ордена Мерлина второй степени. Социопат, который не смог найти своё место в реалиях «мирного» времени. Крам был одним из тех безумцев, что жили в тени бушующего посттравматического расстройства, много пили и кричали по ночам от набата жадных до боли голосов в голове. И, по иронии судьбы, заглушить эти голоса могла только взбучка. Эмоциональная встряска, сопровождаемая физическими увечьями, разряжала бракованную ментальную батарейку и позволяла засыпать в долгожданной тишине. И именно ради пары часов тишины Крам посещал подпольные бойцовские клубы, полюбившиеся жителям Магической Федерации. Он был добровольцем. Бойцом, заходящим в клетку по собственному желанию. Его не этапировали из трудового лагеря, не шантажировали безопасностью матери, не ограничивали в пище за несколько дней до поединка. За пределами клуба жизнь Крама была до отвращения свободной. И Драко был готов ему позавидовать. Или посопереживать. В любой другой день Крам вышел бы из клетки максимум со сломанным носом, и это была бы высшая степень снисходительности, доступная Драко Люциусу Малфою. В любой другой день. Но не сегодня. Сегодня Крам станет грёбаным огородным пугалом, олицетворяющим каждого зверя, мага и полукровку, причастных к победе Ордена. Сегодня он будет страдать, и каждый дюйм этого импровизированного ринга будет насквозь пропитан его мучениями. Крам будет биться в агонии, харкать кровью и молить о пощаде, но пощада сегодня взяла отгул. В клетке останется лишь тьма. Потому что грязнокровая подстилка Шеклболта должна смотреть, как испускает дух её первая любовь. Она должна вспомнить, что такое настоящая тьма. Но Драко недооценил противника. Крам двигался по рингу осторожной поступью, ловко уворачивался от захватов, блокировал внезапные джебы, да и в целом оказался слишком выносливым и резким. Лишь к концу второго раунда Драко удалось наградить Виктора увесистым хуком в подбородок, отчего тот подался телом вперёд, неуклюже качнулся на ногах, но всё же сумел остаться в вертикальном положении. На микросекунду Драко завис от ликования. Его блестящие восторгом зрачки с аппетитом пожирали алые пятна, падающие на настил тихими шлепками. Он с нескрываемым упоением скользнул по зрительному залу и тут же нашёл грязнокровку, которая, обмякнув от увиденного, опустила голову и прикрыла глаза. И вид перепуганной подстилки стоил того, чтобы пропустить короткий, прямой удар по печени. — Выбираешь, куда бы пристроить свой член, Малфой? — подначивал проследивший за его взглядом Крам. — Думаю, у тебя больше шансов на перепих с охранником и его дубинкой. Взгляд Виктора сузился до испытующих, сквозящих иронией щёлочек. Он ждал реакции, пытался нащупать слабость и вывести его из ментального равновесия, но в ответ получил лишь самонадеянную ухмылку и сухой, равнодушный голос: — Ищу самую дешёвую шлюху для одноразового отсоса. И думаю, твоей бывшей подружке отлично подходит эта роль. А что до охранника и дубинки… — Драко пожал плечами. — Мне жаль, что у тебя был такой опыт. Зрачки Крама вспыхнули от ярости, нижняя губа дрогнула, и Драко, довольный тем, что соперник попался в собственную ловушку, сковал его жёстким захватом и повалил на пол. Кулаки немели от ноющей, притуплённой адреналином боли, настил покрывался липкими кровавыми разводами, но он продолжал агрессивно избивать Виктора, нанося хаотичные, размашистые удары по алеющему лицу. Казалось, что костяшки впивались не в обтянутый кожей череп, а в упругое, податливое тесто, которое, судя по внешнему виду, кто-то щедро сдобрил порцией бордового красителя. В груди просыпался бесконтрольный звериный голод, утолить который не могли ни победный гонг, ни крики толпы. Драко вколачивал пальцы в челюсть, виски и скулы противника, даже когда Крам перестал сопротивляться и просто размяк. Пламя ярости хлестало щёки, напоминая о пытках, тюрьме и матери, не давая забыть о безумстве федералистов. И поэтому один из сторонников нового режима сейчас распластался на ринге, вынужденный ответить за преступления Ордена и искупить его грехи. Зал ожил: от неистовых криков и разочарованных воплей до суетливых перешёптываний, но все они стихали из-за нарастающего гула в ушах. Лишь когда дверца со скрипом открылась, а тело пронзила судорога от заклинания «электрошока», он оторвал кулаки и рухнул в тёплую лужицу густой, маслянистой крови. — Ты должен следовать правилам, щенок! — прогремел голос надзирателя, и Драко почувствовал, как челюсть съезжает в сторону неприятным щелчком, не пережив знакомства с грубой подошвой военного ботинка. Во рту образовался знакомый солёный привкус, а мир принялся стремительно вращаться по спирали, оседая на зрачках плотной молочной пеленой. Но даже сквозь эту мутную дымку он смог разглядеть очертания дьявольски знакомого золотого платья. Грязнокровка склонилась над Крамом, вскинула палочку, и всполох разноцветных заклинаний неприятно царапнул по глазам. Через пару секунд (или минут, считать было трудно из-за усиливающейся тошноты) она выпрямилась и шагнула в сторону Драко. — Я не имею права исцелять тебя или давать болеутоляющие зелья, — равнодушный писклявый голос прорезался сквозь бушующую в ушах кровь, — но могу помочь, если об этом никто не узнает. Драко попытался выплюнуть «пошла ты», но вышло только позорное «ш-ш-ш». — Не будь идиотом, Малфой. Уж ты-то, как боец, должен понимать, что вся наша жизнь состоит из череды побед и поражений. — Она наклонилась ниже, и аккуратный локон неприятно мазнул по щеке. — И встреча со мной может стать для тебя единственным выигрышем в жизни. Её рука юркнула в сторону и вложила между его дрожащими пальцами стеклянный пузырек. — Ещё раз попытаешься убить кого-то из моих друзей, я договорюсь с поваром, и ты найдёшь яд глизня на дне своей тарелки с овощным супом. — Она прошлась подушечкой большого пальца по его виску, сдвинув в сторону прилипшую платиновую прядку. — Я могу отправить тебя и твою мамашу к самому Мерлину, и никто даже не почешется, чтобы выяснить причину вашей скоропостижной смерти. Запомни это.