LIMEN

6 июня 2005 года Казалось, что Британия и её осквернённые магией жители целиком состоят из дождя. Каждая улочка, навесы безликих зданий, угрюмые серые кровли настолько пропитались влагой и затхлостью, что Гермиона нередко удивлялась, почему из человеческих тел не прорастают споры кордицепса. Она ненавидела дождь. Хоть солнце и было редким гостем этой Мерлином покинутой страны, его мягкие, согревающие лучи нравились ей куда больше. Солнце умело убаюкивать. Оно усыпляло бдительность. Расслабляло и выбеливало эмоции и истинные намерения, будто флакончик перекиси водорода. Солнце делало людей открытыми и предсказуемыми, а эти качества Гермиона Шеклболт ценила больше всего. Дождь же, напротив, делал людей хмурыми и собранными, от этого становилось непонятно, тревожит их непогода, душевные терзания или опасные замыслы. Сморгнув усталость, осевшую на глазах после бессонной ночи, Гермиона зачесала волосы и опустила стекло «Рендж Ровера». Ледяные капли тут же окропили щёки, прогоняя остатки сонливости. Наблюдая, как многоэтажные жилые постройки сменяются одинокими покатыми холмами, она ощутила долгожданное спокойствие и пустоту в голове, словно все мысли вылетели в окно её бронированного внедорожника. Внезапно внимание вернулось в машину, потому что она услышала то, что в здравом уме и трезвом рассудке услышать было категорически невозможно. По просторному кожаному салону разносилось пение. Эхо подхватывало мелодичные итальянские мотивы, заглушающие дождливую морось и тихий рык мотора. В этой машине никогда никто не пел. Это было до омерзения необычно и чужеродно. Пение настолько выбивалось из привычной картины мира, что челюсть решительно капитулировала, желая встретиться с ворсом автомобильного коврика. Но больше всего Гермиону поразило то, что похвастаться объективно выдающимися вокальными данными решил никто иной, как Драко Малфой. Самовлюблённый белобрысый засранец, одной рукой выписывающий плавные повороты, мычал себе под нос «Bella ciao», бодрую партизанскую песню, которая в его исполнении превратилась в тихую, страдальческую колыбельную. — Una mattina mi son svegliato e ho trovato l’invasor. Судя по всему, дорога действовала на Малфоя по-своему медитативно. Его лицо было беззаботным, расслабленные плечи небрежно касались водительского кресла, а невидящий взгляд радужек цвета утреннего тумана уплыл далеко за пределы машины. — O partigiano, portami via, che mi sento di morir. Стоило признаться, но даже в искажённой грустью тональности эта песня дьявольски ему подходила. Смотря на Малфоя без алой пелены агрессии, Гермиона видела перед собой сурового мужчину, чьи предрассудки калёным железом выжгла война, а испепелила гражданская послевоенная агония. Но его внешности такие перемены пошли на пользу. Малфой обладал крепкими, поджарыми руками, широкими плечами и рельефными мускулами, избыток которых растягивал его чёрную, липнущую к телу футболку минимум на один размер. После ночной погони за призрачным маньяком он отдалённо напоминал ей нелюдимого рыцаря из подросткового бульварного романа. И такие рыцари очень любили страдальческие, лиричные песни. — Почему ты на меня пялишься? — Голову пронзил холодный и совсем не мелодичный голос. «Пожалуй, скорее Мерлин спустится с небес и возьмёт меня в свой потусторонний гарем, чем такое хамло, как Малфой, превратится в рыцаря». — Рассуждаю о том, какое наказание ждёт помилованного отступника за слова «родную землю топчет враг» и «в бою готов я умереть». — Не знал, что ты понимаешь итальянский, — ухмыльнулся он, — сдашь меня, Грейнджер? — Я Шеклболт. И нет, я тебя не сдам. В данный момент я не вижу в твоём аресте никакой выгоды. Малфой и в самом деле был полезен, хоть упросить его сорваться в несанкционированную поездку на другой конец страны было задачкой со звёздочкой. Он упирался, напоминал о бессонной ночи, саркастично заявлял, что погоня за маньяком не входит в список его обязанностей, и равнодушно предлагал позвонить Поттеру. Гермиона потратила полчаса на жонглирование аргументами: — Мы будем дома раньше, чем вернётся Кингсли. — Иди спать, Грейнджер. — Тебе выгоднее узнать, кто убийца, чем делить жильё с людьми, которым он хочет перерезать глотки. — Иди спать. — Я поеду одна, и тебя уволят за то, что оставил меня в опасности. — Я тебя не выпущу, иди спать. — Пожалуйста. От последнего слова свербело в дёснах, но даже оно не произвело на Малфоя должного эффекта. Хотя, судя по раздражающей ухмылке, уговорами он явно упивался. Тогда ей пришлось доставать свой единственный козырь. — А если от этого зависит жизнь моей дочери? Малфой скрипнул зубами, выругался сквозь стиснутую челюсть, и теперь Гермиона ехала в место, куда бы ни муж, ни любой другой охранник её наверняка не отпустили бы даже под дулом волшебного древка. — Куда мы всё-таки едем? — словно читая мысли, поинтересовался он. — Я дала тебе карту. — Фантастическая навигация. — Малфой надменно фыркнул. — Но мне хотелось бы знать пункт назначения, а не грёбаный маршрут. Он остановился у обочины, чиркнул металлическим колёсиком зажигалки и прикурил. Салон наводнился едким никотиновым туманом. — Угостишь? — А какая мне выгода тратить на тебя свой личный запас сигарет? Малфой так удачно скопировал её интонацию, что Гермиона невольно задумалась: неужели в её собственном голосе было намешано столько яда? — Мы едем в психушку. В прозрачных пасмурных радужках за секунду пронеслись сотни вопросов, но гордость не позволяла Малфою их озвучить. Вместо этого он зашуршал тёмно-красной пачкой и протянул Гермионе слегка смятую сигарету. — Осознание собственного сумасшествия — первый шаг к выздоровлению. Поздравляю, Грейнджер, это прогресс. — Остроумно. Но ты тоже здесь, Малфой. Выходит, шагаешь в ногу. — Я хотя бы не притворяюсь, что тайные поездки в психушку это нормально. А ты, прям как в школе, строишь из себя самую умную и адекватную. — Мне не нужно никого из себя строить. Ведь я и в самом деле умнее. — Умнее? — Он хмыкнул, откидываясь на сиденье. — Конечно, ты умнее меня. У тебя даже на одну хромосому больше. Гермиона закатила глаза и влепила Малфою саркастическую ухмылку, но абсурдность нелепой перепалки растягивала уголки её губ шире, чем положено. — Эй. — Он выбросил тлеющую сигарету в открытое окно и повернул ключ зажигания. — Мунго ведь в другой стороне. — Мы не едем в Мунго. — Она решила, что Малфой заслужил немного конкретики. — Отделение необратимых ментальных повреждений закрыли много лет назад, а для лечения душевнобольных построили отдельное здание. Сразу после войны на магическую Британию обрушилось цунами обострившегося посттравматического синдрома. Целители Мунго работали на износ, но ни их ресурсов, ни редеющих запасов зелий не хватало, чтобы сдерживать последствия кровавой бойни, память о которой много месяцев преследовала и саму Гермиону в ночных кошмарах. Боевые проклятия тлели в разумах выживших, искажая реальность до надсадных криков и вспышек Авады под закрытыми веками. К осени свихнувшихся ветеранов стало так много, что их некуда было размещать, и больным приходилось спать в коридорах и заброшенных подвалах. Тогда временное правительство решило построить отдельное здание для лечения необратимых ментальных повреждений. Подальше от Лондона и назойливых глаз городских зевак. Удалённость первой в истории Британии волшебной психушки должна была успокоить общественность: далеко не все готовы были лицезреть всю тяжесть победы. Обстановка в стране и без того была слишком напряжённой. Но не только паника толкнула правительство на этот шаг. Не все герои войны оказались лояльны новому режиму, а министерство не могло открыто убивать «освободителей от чистокровного гнёта» и арест всенародного любимца в накалённой постреволюционной атмосфере мог закончиться бунтом. Поэтому те, кто кричал слишком громко, кто помнил, за что сражался, кто пытался собрать осколки сопротивления и вернуть стране обещанную свободу, однажды утром просыпались в крошечной палате с мягкими стенами и заколоченными окнами. В палате, из которой не было выхода. — Почему мы не могли просто аппарировать? — Думаю, на нас могут быть наложены чары, отслеживающие аппарацию. К тому же над больницей установлен антиаппарационный щит. Это предотвращает не только вторжения, но и побеги, — по привычке принялась объяснять Гермиона. — Совет считает, что больных нужно защищать в первую очередь от самих себя. — А твой муженёк молодец, всё продумал. Не магистр, а прямо-таки мать Тереза. Упоминание супруга накрыло тело погребальным саваном холодного пота. Желудок окаменел от мысли о гневе Кингсли, если он узнает о поездке в лечебницу раньше, чем она успеет сообщить ему все детали. Оставалось надеяться только на удачу и на пузырёк с воспоминаниями Малфоя о прошедшей ночи. — Ты знал, что Тереза не давала своим пациентам обезболивающих? Она считала, что искупление можно заслужить только через страдания. Гермиона вытащила из полупустой пачки ещё одну сигарету и щёлкнула зажигалкой, прикуривая. — Ну, Кингсли-то наверняка снабжает всех раненых и убогих отменной порцией болеутоляющих зелий, — ухмыльнулся Малфой. — Не снабжает. — Откуда ты так много об этом знаешь? — Он вопросительно изогнул бровь. — Таинственные ожерелья, барьеры, сверхсекретные карты с маршрутом. Это слишком даже для бывшей заучки. «Бывшей заучки». В школе Гермиона и в самом деле обожала разгадывать загадки и с неподдельным энтузиазмом вступала в любые дискуссии. Но сейчас она ненавидела вопросы. Наверное, дело было в её социальной роли. Статус первой леди Британии и спутницы Верховного магистра тянул Гермиону в эпицентр всеобщего внимания, от которого она смертельно устала. Но любопытство Малфоя было другим. Он смотрел на неё так, словно действительно пытался что-то понять. И его потуги побуждали Гермиону к несвойственным ей откровениям. — Я была пациенткой, Малфой. Меня тоже здесь лечили. Его лицо потеряло остатки надменности и вытянулось от удивления так сильно, что, казалось, Малфой вот-вот трансформируется в утюг. Но эмоции быстро сошли с его черт, возвращая равнодушную неприязнь. Гермиона поймала себя на мысли, что эта маска, наверное, уже давно срослась с ним — слишком уж естественно она на нём сидела. Разговор зашёл в тупик, и Гермиона отвернулась к окну, позволяя себе провалиться в знакомое чувство потерянности. Лишь когда за пригорком появились очертания массивного серого здания, обнесённого бетонным забором, она смогла усмирить напряжение ледяным спокойствием. Может быть, у них с Малфоем было больше общего, чем Гермиона предполагала? Он умел замыкаться в себе так же мастерски, как и она. Велев ему припарковаться у контрольно-пропускного пункта, Гермиона вышла из машины и осмотрелась. Она шагнула в сторону тучного охранника, предвкушая запах плесневелого хлеба и дремоносных бобов, которым был пропитан каждый квадратный фут этой богадельни. Здесь пахло безнадёжностью. Гермиона довольно усердно изучала поведенческую психологию и знала, что такое якорь, поэтому старалась морально подготовить себя к тому, что тошнотворный запах психушки мгновенно пробудит в недрах её памяти самые гнусные воспоминания. Но к такому невозможно было подготовиться. Бессознательное уже рыскало в памяти, готовясь оглушить Гермиону фантомами её собственного умоляющего вопля. Охранник вытянул палочку, но, стоило ему всмотреться в лицо посетительницы, в его зрачках вспыхнуло узнавание с примесью плохо скрываемого страха. Он учтиво кивнул и, не обращая внимания на Малфоя, вскинул древко в сторону бетонной стены. В тот же миг серый монолит беззвучно раздвинулся, обнажая узкий проход. Оказавшись на территории лечебницы, Гермиона бесконтрольно нашла глазами изъеденную трещинами чашу, из которой сочилась мутная коричневая жижа. У левого края этой убогой имитации фонтана кучковалась троица пациентов. Их руки были скованы спереди и соединены цепью с толстыми металлическими звеньями, оттого они двигались до безумия синхронно, словно человеческая многоножка, позабывшая, для чего ей нужны конечности. Если бы Гермиона щёлкнула маховиком времени и вернулась в Хогвартс на урок к Римусу, она бы знала, какую форму примет её личный боггарт. — И как ты здесь не повесилась? — ухмыльнулся Малфой. Гермиона тоже ухмыльнулась в ответ. Несмотря на то что в магической Британии давно сменилась форма правления, федералисты всё ещё использовали дементоров не столько для охраны заключённых, сколько для устрашения тех, кому пока ещё везло сохранить свободу. Слепые крылатые сущности по-прежнему летали по периметру Азкабана, пожирали надежду и целовали приговорённых. Лечебница имени Гунхильд тоже стала тюрьмой, но ей не нужны были дементоры. Всё это место высасывало душу ничуть не хуже самого голодного чудовища. Стоило провести в стенах психушки хотя бы сутки, как любой, даже стойкий волшебник превращался в безвольное существо, гниющее в собственном ментальном болоте. Они влачили остатки своего существования, слоняясь по палатам с округлившимися плечами и впадинами вместо век. А взгляды… вместо искрящихся надеждой зрачков пространство сканировали лишь протухшие разноцветные яблоки. Гермиона на собственном опыте знала, каково это — превратиться в пустую безжизненную оболочку. Изо всех сил сдерживая болезненные воспоминания, она шагала по душному коридору в сопровождении Малфоя, суетливого целителя Паттинса с маслянистыми глазками и молчаливой сиделки, которая держалась чуть позади и не сводила с неё цепкого взгляда. — Конечно, я слышал об убийствах. Настоящее зверство, — вкрадчиво произнёс Паттинс. — Но, признаюсь честно, я не совсем понимаю, причём здесь наша больница. Ботинки звонко стучали по холодному кафелю. Гермиона, игнорируя нарастающую тревожность, изо всех сил концентрировалась на этом звуке. «Непаникуйнепаникуйнепаникуй», — беспощадно молотило в голове. Целитель закашлял с нарочитой неловкостью, стараясь вернуть её внимание. — Я думаю, убийства совершает один из ваших сотрудников или пациентов, — спокойно объяснила она. Малфой метнул в неё косой взгляд, ожидая развязки. — Это исключено. — Брови Паттинса упали к переносице. — Безопасность и неприступность — мой личный приоритет. — Покажите мне личные дела пациентов и действующих врачей. Я докажу, что вы ошибаетесь. — Боюсь, это невозможно. Допуск к информации такого уровня имеют только старшие офицеры Департамента магической безопасности. — Он выдержал паузу. — К тому же вам известно, что территорию лечебницы невозможно покинуть незамеченным. Смысл его слов прорвался сквозь внутренний дисбаланс. Несмотря на лёгкую дезориентацию, Гермиона уловила в тоне целителя превосходство с примесью насмешки. И глумливую улыбку сиделки. Паттинс не уважал её. Сломанных кукол никто не уважает, даже если они становятся жёнами военного руководства. «Сломанная куколка», — протянул знакомый голос из утробы сознания. Но Гермиона Шеклболт потратила слишком много времени и сил, чтобы её имя стало синонимом раболепия и безграничного уважения. — Правильно делаете, что боитесь, — металлическим тоном высекла она. — Потому что вы, мистер Паттинс, уже облажались. Выдержав напряжённую паузу, она с щелчком открыла бархатный клатч и достала из него ожерелье, висевшее на дверце перекошенной конюшни прошлой ночью. Глаза Паттинса расширились. Вся насмешливость вмиг испарилась с его заплывшей жиром физиономии. Гермиона Шеклболт слишком давно не играла в шахматы. Но она всё ещё помнила, что такое мат. Несколько секунд целитель исступлённо пялился на ограничитель магии. С нескрываемым узнаванием он скользил глазами по артефакту, который заботливые сиделки защёлкивали на шее каждого вновь прибывшего пациента. — Но это… — бормотал Паттинс, бездумно глядя на свои слипшиеся от напряжения пальцы. — Мы давно не используем их. В целях экономии и из-за нехватки драгоценных металлов мы перешли на зелья, заглушающие магический потенциал. — Видимо, кто-то из уволившихся или… — она прыснула от смеха, — излечившихся пациентов решил прихватить с собой на память сувенир. — Миссис Шеклболт, вы последняя пациентка, покинувшая территорию лечебницы. — Есть ещё колдомедики, сиделки, санитары, — вклинился Малфой. — Все сотрудники живут на территории лечебницы, — отрезал Паттинс. — У них отдельное общежитие за южным корпусом. К тому же барьер блокирует любую попытку выйти за периметр. Система мгновенно оповещает охрану, даже если кто-нибудь решит выбежать покурить. — Он перевёл дух и добавил уже тише: — Только один целитель уволился за последние пять лет. — Кто это был? — не унимался Малфой. Гермиона усмехнулась его нетерпению. Вопреки её ожиданиям, Драко Малфой совсем не походил на политика. Он попросту не умел истреблять спокойствие собеседника выдержанными паузами и безжалостным, давящим напором. — Целитель Аминтор, — выдавил Паттинс. Гермиона инстинктивно вздрогнула. По спине пробежала липкая, холодная змея. — Где его найти? — Глаза Малфоя заблестели, словно он потянул за ниточку, способную распутать гигантский клубок. — К сожалению, я не знаю. Как только он уволился, исчезли все записи и его личное дело. — Как он выглядел? Целитель и сиделка переглянулись. — Высокий, — неуверенно начал Паттинс, — выше среднего. — Низкий, — перебила сиделка, качнув головой. — Совсем невысокий. Я ещё удивилась, как его вообще взяли с таким карликовым ростом. — Светлые волосы, — добавил целитель, почесав затылок. — Тёмные, — отрезала сиделка. Они уставились друг на друга, будто виделись впервые в жизни. Паттинс развёл руками, сиделка пожала плечами. Малфой наклонился к Гермионе и прошептал: — Похоже, чары морока. Кто-то очень не хотел, чтобы его нашли. — Он обернулся в сторону Паттинса и повысил голос: — Кто его рекомендовал? — Целитель Картнер. По личной просьбе одного важного министра. — И где нам найти этого целителя? — Малфой едва сдерживал своё раздражение. — Увы… нигде. Он умер от неизвестной и неизлечимой маггловской болезни. Примерно через три месяца после того, как уволился Аминтор. — Зря тащились, — разочарованно выплюнул Малфой. Гермиона не слушала его. Внутренний голос набатом тянул это проклятое имя. Аминтор. Имя, которое она мечтала забыть навсегда. — Мистер Паттинс. — Наконец Гермиона вернула контроль над голосом. — Проводите меня в кабинет доктора Картнера. Вы поможете мне изучить его записи. Вдруг нам с вами удастся обнаружить что-то полезное. И, да, — немного помедлив добавила она, — мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.