Свидетель №47

Министерство магии. Четвёртый день допроса. Джеймс Поттер вошёл в кабинет и увидел, что Сириус уже сидит на своём месте. Не в углу, напротив, рядом со стулом допрашиваемого. Сегодня он не стал отодвигаться к стене. — Ты уверен? — спросил Джеймс, закрывая дверь. — Я должен видеть его глаза, — ответил Сириус. Голос был ровным, но Джеймс знал друга достаточно долго, чтобы услышать сталь. — Когда он будет рассказывать о ней. О том дне. — Он не будет раскаиваться. — Я не жду раскаяния. Я хочу посмотреть, как он будет врать. Джеймс хотел возразить, сказать, что Эдгар не врёт, по крайней мере, в том, что касается фактов. Но спор был бесполезен. Сириус принял решение, и ничто не могло его переубедить. — Не вмешивайся, — сказал Джеймс. — Ты здесь только как наблюдатель. — Наблюдатель, — повторил Сириус. Хмыкнул. — Хорошо. Эдгара привели через пять минут. Он выглядел ещё хуже, чем вчера, это начинало становиться привычным. Роба висела ещё более бесформенно, лицо приобрело сероватый оттенок, под глазами залегли тени такой глубины, что казалось, будто кто-то вдавил пальцы в его скулы. Но он держался, шёл прямо, не опираясь на авроров. Заметив Сириуса, Эдгар не изменился в лице. Только перевёл взгляд с Джеймса на него и задержался на секунду дольше обычного. — Мистер Блэк, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой. — Розье, — ответил Сириус. Ничего больше. Эдгар не стал ждать развития. Он повернулся к Джеймсу. — Сегодня мы говорим о дне... ареста Женевьевы Блэк, — запнулся Джеймс, открывая папку. — О том, что произошло в лаборатории 30 июня 1993 года. — Да. — Вы получили приказ за день до этого? — Вечером 29 июня. Меня вызвал Лафтон. — Что он сказал? Эдгар посмотрел в стену. На картине с горами и озером был полдень, яркое солнце, которого не существовало за окнами Министерства. — «Розье, пришло время доказать лояльность. Женевьева Розье, она же Блэк, подлежит аресту. В случае сопротивления, действовать по обстановке». — Дословно? — Я запомнил каждое слово. — Эдгар перевёл взгляд на Джеймса. — Это был смертный приговор, обёрнутый в формулировки. — Вы пытались её предупредить? — Дважды отправил сову, их перехватывали. Я узнал об этом через час. — И что вы сделали? Эдгар помолчал. — Ничего. Пошёл спать. На следующий день собрал отряд и пошёл в лабораторию. — Вы не пытались больше? — А смысл? — В его голосе не было цинизма. Только усталая констатация. — Если бы я предупредил её всё равно бы убили. Разница только в том, что я был бы мёртв и не мог бы давать показания. Сириус издал короткий звук, не то усмешку, не то рык. Эдгар не обернулся. — Расскажите, что произошло в лаборатории. — сказал Джеймс.

30 июня 1993 года. Отдел тайн. Лаборатория главы Исследовательского центра..

Отряд входит, Эдгар впереди. Ноги двигаются сами, он не давал им команду. Просто идут туда, куда ходят уже пятнадцать лет. Палочка в правой руке ощущается как привычный вес, не вызывающий ни тревоги, ни ожидания. За спиной шестеро, он слышит их дыхание, скрип сапог, звон пряжек. Всё как всегда. Лаборатория встречает его серебристым светом, пульсирующими рунами на стенах. Воздух тяжёлый, насыщенный магией, от него покалывает кончики пальцев. Он не обращает внимания. Женевьева стоит у рабочего стола. Мантия исследователя, волосы собраны в пучок. Она смотрит на него и в её глазах он видит отражение того, что давно похоронил в себе. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Тяжёлое. Он не хочет знать, что именно. Она похожа на него, но только лицом. Они как кривые отражения друг друга. Она выбрала правду. Он выбрал цепи. Она смотрит на него, и в её взгляде не упрёк, только зеркало. В котором он видит всё, чем не стал. — Здравствуй, кузен, — говорит она буднично, почти приветливо. — Давно не виделись. Он слышит слово «кузен» и внутри ничего не происходит. Ни тепла, ни холода. Пустота. Он давно забыл, что это слово когда-то что-то значило. Он открывает рот. Голос выходит ровным, отрепетированным таким, каким он подписывал отчёты, отдавал приказы, хоронил себя заживо. — Не называй меня кузеном. Ты опозорила нашу семью. Розье всегда были хранителями тайн, а ты решила стать предательницей. Слова падают тяжело, без эмоций. Он не верит в них, он просто их произносит. Как много лет назад. Как всегда. Она усмехается коротко, одними уголками губ. В этой усмешке он видит себя. Свою неспособность смеяться так же свободно. Свою жизнь, превращённую в исполнение чужих приказов. — Наш достопочтенный дед, царство ему небесное, поспорил бы с твоими словами. Наш род всегда был за научные открытия, а не за замалчивание правды. Ты же, Эдгар, всегда выбирал власть. Как думаешь, что скажут предки? Власть. Она говорит о власти. А он никогда не выбирал власть. Он выбирал выживание. Выбирал цепь, потому что боялся свободы. Она смотрит на него и видит его насквозь. Как всегда. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, не от гнева, от стыда. Который он не может подавить, как бы ни старался. Пальцы сжимают палочку сильнее, чем нужно. Костяшки белеют. Это единственное, что выдаёт его. — Предки гордились бы мной, — произносит он, и голос его становится жёстче. — Я защищаю то, что они строили. А ты… ты всего лишь взбалмошная женщина, которая забыла своё место. Своё место. Он говорит о месте. А сам уже много лет не знает, где его место. В кабинете за стопкой фальшивых отчётов? В камере пыток? В коридорах, где он проходит мимо тех, кого завтра подпишет? Он не знает. Он только выполняет. Она не отводит взгляда. Выпрямляется, вскидывает бровь. В её глазах зажигается холодный огонь, который он видел много раз. Когда она требовала правды. Когда не сдавалась. Когда была живой. — Своё место? — голос её звенит. — Я — глава исследовательского центра. А ты — военная вошь, ослеплённая завистью и жаждой власти. И не смей учить меня, где моё место. Военная вошь. Она права, он лишь паразит. Он питается чужими смертям, живёт за счёт тех, кого подписал. Она смотрит на него и видит всё, что он пытается спрятать. Он ненавидит её за это. И себя за то, что она права. Дверь, уже висящая на одной петле, распахивается. В лабораторию вбегает Регулус, тяжело дышит. Лицо белое, глаза полны отчаяния. — Эдгар, стой! — кричит он. — Что ты делаешь? Она твоя сестра! Сестра. Регулус всегда называл вещи своими именами. А он не может. Он даже не знает, как назвать то, что между ними осталось. Пустота. Только пустота. Эдгар не оборачивается. Он смотрит на Женевьеву,а в её глазах, только усталость. И сожаление. Сожаление о том, кем он стал. О том, что он не смог быть другим. — Она — предательница, — отрезает он холодно. — Закон есть закон. Закон. Он прикрывается законом, как щитом. Как отец прикрывался «благом семьи», как дед «честью рода». Он знает, что это ложь. Но ложь стала привычкой. Как подпись. Как утренний кофе. Как дыхание. Регулус переводит взгляд на Женевьеву. Его губы дрожат, палочка сжата в руке. — Женевьева, не глупи, — голос срывается на мольбу. — Пойдём с ними. Я найму адвокатов, мы всё уладим. Сириус подключится, он мракоборец, у него есть связи… — Ты знаешь, что это не так, Регулус, — тихо говорит она. — Если я пойду с ними, меня не выпустят. Я слишком много знаю. Она права. Он знает, что она права. Он сам подписывал такие приказы. «Несчастный случай». «Попытка побега». Она не выйдет. Никто не выходит. Но он не может остановиться. Не может сказать «нет». Он давно разучился. Регулус шагает к ней, протягивает руку. — Тогда беги! — выкрикивает он отчаянно. — Я задержу их! У тебя есть несколько секунд, я… — Некуда бежать, Регулус, — перебивает Женевьева. В её голосе впервые звучит нечто, чего Эдгар не слышал никогда. Нежность. Прощание. — Некуда. Она собирается умереть. На его глазах, по его приказу. Он мог бы остановить, мог бы бросить палочку, мог бы сказать: «Беги, я прикрою». Но он не говорит, только стоит, смотрит и ждёт Эдгар напрягается. Его люди поднимают палочки. Он слышит, как они щёлкают замками  механическое, привычное движение. Он кричит. Он сказал «остановись». Но не двигается, не бросается вперёд, не отталкивает её, чтобы прикрыть собой, только кричит. Потому что кричать безопасно. Женевьева не обращает на него внимания. Она смотрит сквозь него. Она прощается. Не с ним, со своей семьёй. Он даже не в её последних словах. Он — никто, инструмент, пёс, который принёс смерть. Она не смотрит на него, она уже забыла о его существовании, а он стоит и смотрит. Запоминает каждое слово. Каждый жест. Каждый вздох. Чтобы помнить, чтобы прокручивать эту сцену каждой ночью перед сном, снова и снова. Она активирует артефакт. Сфера вспыхивает ослепительным, серебристо-белым светом. Он разливается во все стороны, заполняя лабораторию, проникая в каждую трещину. Эдгар видит, как Регулус бросается вперёд. Волна чистой, неконтролируемой магии вырывается из центра лаборатории. Столы, книги, артефакты, люди — всё разлетается в стороны. Свет гаснет. Эдгар стоит посреди разрушенной лаборатории. На коленях осколки, на лице кровь. Он не чувствует боли. Он смотрит на то место, где только что стояла Женевьева. Там никого нет. Он убил её. Не руками, не палочкой. Своим присутствием, своим молчанием, своим «закон есть закон». Он убил её много лет назад, когда согласился стать псом. Сегодня он просто доделал работу. Хороший пёс. Верный пёс. Псы не плачут. Псы не чувствуют. Псы выполняют. Он медленно опускается на колени. Берёт в руки кусок её мантии, ткань ещё хранит тепло. Он сжимает её. Пальцы не дрожат. Они давно разучились дрожать. Он не знает, сколько проходит времени. Минуты. Часы. Вечность. Кто-то берёт его за плечо. Голос молодой, испуганный: — Господин Розье, вы живы? Он поднимает голову. Смотрит на молодого парня, наверное, только из академии. В глазах — ужас. Эдгар узнаёт этот взгляд. Он видел его много раз. На лицах тех, кто впервые видел смерть. — Жив, — говорит он. Голос ровный, чужой. — Я жив. Он жив. Он всегда будет жив. Это его наказание. Жизнь, в которой он будет помнить этот свет. Каждую ночь. Каждый день. Всегда. Пока не умрёт. Или пока не перестанет помнить. Но он не перестанет. Он знает. Он встаёт. Прячет кусок мантии во внутренний карман и аккуратно поправляет воротник мантии. Расправляет плечи. — Нужно подготовить отчёт, — говорит он. — Несчастный случай. Неисправность артефакта. Он идёт к выходу. Спина прямая. Плечи расправлены. Никто не видит, как его пальцы сжимают край мантии в кармане. Никто не видит пустоту в его глазах. Никто не смотрит.

1996, Министерство магии. Четвёртый день допроса.

Сириус вскочил. Джеймс поднял руку, останавливая его. — Сядь, — сказал он тихо. Сириус стоял несколько секунд, тяжело дыша. Потом сел. Но его взгляд не отрывался от Эдгара. — Ты не пытался её спасти? — спросил Сириус, и голос его дрожал. — Ты просто стоял и смотрел? Эдгар повернулся к нему. Впервые за четыре дня их глаза встретились, и Джеймс увидел в них не вызов, не насмешку, не ледяное спокойствие. Только пустоту. — Да. — только и ответил Эдгар. Сириус сжал кулаки. Джеймс видел, как он борется с желанием броситься на Эдгара. Но он сдержался. Только спросил: — Почему? — Потому что если бы я бросился вперёд, меня бы тоже убило. А я не хотел умирать. — ответил Эдгар. — Она не хотела умирать. — прошептал Сириус. — Знаю. — И ты ничего не сделал. — Ничего. Сириус смотрел на него долгих десять секунд. Потом медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Джеймс перевёл взгляд на Эдгара. Тот сидел с непроницаемым лицом, но Джеймс заметил, как его пальцы, правой руки, той, что лежала на столе, чуть заметно дрожат. — Вы подписали отчёт о её смерти, — сказал Джеймс. — «Несчастный случай». — Да. — Вы знали, что это ложь. — Знал. — И подписали. — Подписал. — Почему? Эдгар поднял глаза. — Потому что если бы я не подписал, меня бы убили. А на моё место поставили бы другого. И он подписал бы то же самое, но без сомнений. Я хотя бы… — Он запнулся. Впервые за всё время. — Я хотя бы сохранил доказательства. Джеймс замер. Четыре дня. Четыре дня он сидел напротив этого человека, выслушивал его холодные ответы, пробивался сквозь ледяную стену, которую Эдгар выстроил за десятилетия службы. Четыре дня он задавал вопросы, на которые получал либо сухие формулировки, либо насмешку. Четыре дня он пытался найти хоть что-то, что оправдало бы эти часы, не для отчёта, для себя. Для правды. И вот оно. Доказательства. Не намёки, не обрывки. Не «я не помню» и не «это не относится к делу». То, ради чего он вставал затемно, пил остывший кофе, терпел молчание Сириуса и бесконечные, тягучие паузы. Джеймс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, не облегчение, скорее, напряжение, которое наконец достигает точки, где можно выдохнуть. Но он не выдохнул. Он сжал ручку крепче, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Лицо осталось непроницаемым. — Какие доказательства? — спросил он, голос не дрогнул. — Её отчёты. Копии. И мои собственные записи. О том, кто отдавал приказы. Кто получал деньги. Кто закрывал глаза. — Где они? — Старое поместье Розье, — сказал Эдгар. — Беседке у восточной стены сада, рядом с фамильной обсерваторией. Под третьей каменной плитой. На ней вырезана карта её созвездия, ключ к тайнику. Джеймс записал. Сириус открыл глаза, посмотрел на Эдгара. — Ты знал, что она использовала звёзды? — спросил он. — Знал. Она всегда их любила. Сириус смотрел на Эдгара. В его глазах больше не было ярости, только пустота, похожая на ту, что Джеймс видел у Эдгара в первые дни. Джеймс чувствовал, как напряжение, висевшее в воздухе все четыре дня, наконец достигло пика. И теперь медленно, неохотно отпускало. — У вас есть что добавить? — спросил Джеймс. Эдгар покачал головой. — Тогда на сегодня всё. Когда авроры уводили Эдгара, Сириус не двинулся с места. Он сидел, глядя в пустоту, руки неподвижно лежали на подлокотниках. Лицо не выражало ни облегчения, ни удовлетворения, ни оставшейся ненависти. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, он смотрит сквозь стены, сквозь Министерство, сквозь годы. Джеймс подошёл к нему, положил руку на плечо. Блэк не вздрогнул, не обернулся. Просто продолжал сидеть. — Ты как? — спросил Джеймс тихо. — Не знаю, — ответил Сириус. Пауза. — Надо подать заявку на портключ. Во Францию. В поместье Розье под Лионом. Он произнёс это деловито, сухо, как будто речь шла о плановой операции, а не о тайнике, где спрятана правда о смерти его жены. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах Сириуса не было ни надежды, ни отчаяния. Только привычная решимость человека, который умеет отодвигать боль на второй план, когда есть работа. — Хорошо, — сказал Джеймс. — Я подготовлю запрос. Сириус поднялся. Поправил мантию, машинально, как делал всегда перед выходом. Не взглянул на стул, где только что сидел Эдгар. Не произнёс ни слова о нём. Взял папку с записями и направился к двери. Джеймс тяжело вздохнул. Задержался на секунду, оглядывая опустевший кабинет. Потом вышел следом за другом в коридор, где их уже ждали новые заботы, новые бумаги и дорога во Францию. Они оба знали: это ещё не конец. После того как улики будут изъяты и подтверждены, наступит последний день. Тот самый, ради которого Джеймс собирал всё это дело воедино. Он вызовет главных членов Визенгамота, рассадит их за зеркалом, и Эдгар Розье наконец назовёт ключевые имена тех, кто отдавал приказы, кто закрывал глаза, кто получал деньги за молчание. Тогда система, которую Эдгар обслуживал пятнадцать лет, даст первую трещину. Джеймс не знал, продержится ли Эдгар до того дня. Но это уже было не в его власти.