«Шёпот на бумаге...»

1955 год Поместье семьи Блэк. Дом Блэков пах воском, чайной заваркой и тревогой. Андромеда не умела объяснить этот запах. Она просто знала его с рождения. Смесь дорогой полировки для мебели, старого дерева и того особенного ледяного холода, который исходил от мамы, даже когда та улыбалась. Сейчас мама была наверху. И кричала. Юная Андромеда Блэк старалась не думать о криках. Она сидела за столом, прижимая к груди свою любимую куклу Клариссу, единственную, которую Белла ещё не успела сломать. Кларисса была в бледно-голубом платье, с золотыми кудрями и стеклянными глазами, которые смотрели на мир с неизменным спокойствием. Андромеда иногда завидовала ей, потому что кукле не было страшно. — Мисс Беллатриса, это очень неверный поступок. Няня Роуз нависла над девочкой, уперев руки в бока. Невысокая, сухая, с лицом, похожим на треснувшую маску. На левой челюсти, у самой мочки уха, темнело винное пятно, которое она даже не пыталась припудривать. Она была дальней бездетной родственницей матери из дома Розье и обладала той же породной угрюмостью. — Ваш папенька обязательно узнает об этом. — Няня чеканила слова, говоря слегка в нос. Белла смотрела исподлобья, не пытаясь даже изобразить раскаянье. Восьмилетняя, острая, как лезвие, она уже умела смотреть так, что взрослым становилось не по себе. А ещё Белла однозначно считала, что совершенно права в своих поступках. Андромеда зажмурилась, она совсем не любила этот взгляд. От него хотелось спрятаться, а лучше вовсе уйти подальше туда, где был папа. На полу валялись осколки чайной чашки. Лорси, старая седая домовая эльфа, стараясь не всхлипывать, собирала их дрожащими пальцами. Чай был слишком сладким. Белла разозлилась. Чашка полетела в служанку. Лорси не плакала, вещам не положено плакать, когда в них кидают посуду. Но её уши поникли, и Андромеде стало жалко старую эльфу. Дуэль взглядов между няней и Беллатрисой могла продолжаться до бесконечности. Няня Роуз была столь же упряма, как восьмилетняя мисс Блэк. Андромеда сидела тихо, боясь пошевелиться. Если Белла в плохом настроении, лучше быть маленькой и незаметной. С верхнего этажа донёсся крик. Мамин крик. Андромеда вздрогнула. Кларисса чуть не выпала из рук. Белла, услышав звук, лишь скривилась, её раздражали вопли и постоянно снующие по лестнице женщины. Няня на секунду замерла, потом снова повернулась к Белле. Дуэль возобновилась, но Белла понимала, что победила старую ворону. Андромеда выскользнула из комнаты, пока никто не заметил. Спустилась на несколько ступенек, ровно настолько, чтобы видеть, что происходит внизу, где ожидали взрослые, но самой оставаться незамеченной. В гостиной собралась семья. Дядя Орион, холодный, красивый, как принцы в книжках со сказками, которые ей читала няня Роуз, с вечной полуулыбкой, которая не касалась глаз. Рядом тётя Вальбурга, папина сестра. Напряжённая, сжатая в пружину, её пальцы впивались в подлокотник кресла, алые ногти царапали лак. Она всегда казалась очень строгой, будто сотканной из лёгкой насмешки и упрёков. Другие родственники — тени в углах, Андромеда не была уверена, что помнит всех по именам. Крики становились громче. Мимо пробежала одна из младших горничных, неся стопку полотенец. Андромеда замерла, прижимая Клариссу к груди. Ей было страшно. Свечи в гостиной оплыли, кто-то из родственников зажёг новые, но Андромеде казалось, что они горят уже целую вечность. Сигнус Блэк поднял голову, увидел её. На его лице, обычно ледяном и непроницаемом, мелькнуло что-то тёплое. Он быстро, пока никто не смотрит, подошёл к лестнице, подхватил её на руки. — Что такое, звёздочка? — Мама кричит, папа. Ей больно? — Все женщины кричат, когда появляются дети, — мягко сказал он. — Это... традиция. Андромеда прижалась к нему, обняла за шею. Кларисса оказалась зажата между ними, но девочка не отпускала куклу. — А это будет братик? Сигнус пожал плечами. В этом жесте вся его усталость, вся тоска по сыну, которого ему, видимо, не суждено иметь. — Не знаю. — А я хочу сестричку, — шепнула Андромеда. — Белла постоянно ломает куклы. И дерётся. И ругается как дедушка Розье. С сестричкой мы бы играли в хорошие игры. И за Клариссу можно будет не бояться. Почти. Сигнус усмехнулся. Редко, коротко, но тепло. Две его девочки. Словно два разных огня. Беллатриса — пламя из камина в парадной гостиной: яркое, жаркое, опасное. Оно согревает только тех, кто стоит достаточно близко, и обжигает каждого, кто протянет руку без спроса. Восьмилетняя, а уже умеет смотреть так, что взрослые отводят взгляд. Андромеда — свеча в дальнем коридоре. Не греет, но указывает путь. Её свет не ослепляет, не пугает. К нему идёшь перед сном, когда в доме уже тихо, и никто не увидит, что ты боишься. Сигнус смотрел на дочь, которая просила сестричку, чтобы было с кем играть. И думал о том, что этот свет самый хрупкий. И что он, возможно, единственное, что у неё есть, потому что Белла уже не играет в куклы. Белла уже учится быть Блэк. Крики наверху стихли. Тишина, гулкая и напряжённая, повисла в воздухе. А потом слабый, тоненький плач младенца. — Всё? Это закончилось? — шепнула Андромеда. — Это называется продолжение рода, племянница, — тётушка Вальбурга, красивая, ледяная, выплыла из гостиной в окружении запаха пряных духов. — Если проявишь себя достойно, тебе позволят сделать то же самое в своё время. — Сестра, не пугай девочку, — рыкнул Сигнус, опуская сжавшуюся в комок Андромеду на ковёр. — Дочка, иди к себе. Я загляну перед сном. Сигнус проводил дочь взглядом. И только когда её фигурка скрылась за поворотом лестницы, позволил себе выдохнуть. Тихо, так, чтобы никто не услышал. Сестра стояла рядом, прямая, гордая, бледная как всегда, той самой бледностью, что не вязалась с чистокровными канонами красоты. Уже потерявшая новорожденного мальчика в возрасте трёх месяцев и не выносившая малыша, чей пол так и не узнали, она напоминала гончую, которую посадили в клетку и травили молодыми самками. Одна из старших служанок спустилась, безликая, невыразительная, как все, кого Друэлла отобрала лично, и присела в низком реверансе. — Девочка, мой господин. — Как леди Блэк? — Отдыхает, мой господин. — Что ж, кузен, старайся лучше в следующий раз. Или, может, пора подумать об иных методах, — усмехнулся Орион. Сигнус смотрел вслед дочери, пока её фигурка не скрылась за поворотом лестницы. Только тогда он позволил себе выдохнуть, тихо, так, чтобы никто не услышал. — Поздравляю, кузен, — негромко сказал Альфард, сухой, слишком худой, нескладный юноша. — Ещё одна девочка в твоей коллекции. Целый цветник. Будет такой же красавицей, как Друэлла. — Цветник, — усмехнулся Орион. — Ромашка Блэк. Очаровательно. Сигнус не ответил. Он думал о том, что Андромеда сказала на лестнице: «С сестричкой мы бы играли в хорошие игры». Она не жаловалась на Беллу. Две его девочки были словно снежная буря и майская прохлада. Белла росла жестокой, впитывающей отчаянье матери и настроения старших родственниц о чистоте крови. Андромеда же была её полной противоположностью: тихая, кроткая, жалостливая. Она просто хотела, чтобы рядом был кто-то, кого не нужно бояться. — Я зайду к супруге позже, — сказал он негромко. — Передайте моё почтение и благодарность за её труд. Служанка поклонилась и быстро поднялась по лестнице наверх. Орион хмыкнул, но промолчал. В гостиной снова зажгли свечи. А наверху, в детской, Андромеда уже укладывала Клариссу спать. Она укрыла куклу одеялом, поправила кружево на платье. Свечи в гостиной догорали. В доме Блэков снова стало тихо. Только где-то далеко, в спальне Друэллы, плакал новый ребёнок, которого уже назвали Нарциссой. Маленький цветочек Сигнуса.

***

Эдинбург Ноябрь 1973 года. Универмаг «Дженнерс» на Принсес-стрит встретил их запахом воска, духов и влажной шерсти — десятки покупателей стряхивали с плащей ноябрьскую морось. Андромеда замерла на пороге, оглушённая. Она забыла, как пахнет большой магазин. Забыла, сколько света бывает в помещении, где нет свечей, — только электрические лампы под высокими потолками, и от этого всё кажется ярче, резче, безжалостнее к теням. — Ты как? — Рейчел придержала её за локоть, чувствуя, как та напряглась всем телом. — Нормально, — выдохнула Андромеда, но пальцы впились в рукав Рейчел с такой силой, что костяшки побелели. — Просто... много людей. И света. И… Рейч, мне немного не по себе. Вдруг кто-то меня узнает? — Люди — это хорошо, — Рейчел мягко высвободила руку и перехватила её под локоть, ведя вглубь магазина. — Никто на тебя не смотрит. Все заняты собой. И потом, кому интересны две сильно беременные порядочные дамы с маленьким ребёнком? Никому. А если кто и узнает, то попросит автограф, приняв тебя за кинодиву. Милая, ты ведь вылитая Ава Гарднер. Помнишь, мы смотрели «Моё запретное прошлое»? Андромеда невольно фыркнула. Рейчел умела так говорить — буднично, просто, словно они обсуждали не её побег из чистокровного ада, а вчерашний ужин или удивительный мир кино, о котором она могла рассуждать часами. Маленькая шотландка с вечно растрёпанным пучком не понимала магии, не видела её, но умела другое: возвращать землю под ноги. Кэтрин бежала чуть впереди, то и дело оборачиваясь и сверкая зелёными глазами — отцовскими, острыми, всё подмечающими. В одной руке она сжимала плюшевую сову, которую Тэдд привёз ей из Лондона. — Хочешь, я тебе такое скажу? — она подбежала к Андромеде и дёрнула её за рукав. — Хочу, — Андромеда наклонилась, насколько позволял живот. — Там, за витриной, — Кэти понизила голос до заговорщицкого шёпота, — сидит голубь. И он смотрит прямо на нас. Андромеда вздрогнула и резко обернулась к витрине. Голубь — обычный, сизый, нахохлившийся от холода — действительно сидел на карнизе и вертел головой. Она выдохнула. Кэти, не заметив её реакции, уже побежала дальше, к отделу с детскими вещами. Дженет ждала их у прилавка с распашонками — та самая веснушчатая блондинка, с которой Рейчел когда-то сидела на лекциях. Она приветственно замахала рукой, но, когда её взгляд упал на Андромеду, рука замерла в воздухе. — Рейчел! — Джен шагнула навстречу, поспешно, чуть дёргано. — Ох, как я рада тебя видеть! Прости, что опоздала — у нас в отделении такой дурдом, ты не представляешь. Трое сотрудниц заболели, и мне пришлось брать двойную смену. Я всю неделю на кофе и чистом упрямстве. Как тебя не хватает, моя дорогая… — Бедная ты моя, — Рейчел сочувственно покачала головой и обняла подругу. — Надеюсь, ты хоть спишь иногда? — Сплю — это громко сказано. Скорее, роняю голову на подушку и тут же вскакиваю по будильнику. — Джен говорила быстро, чуть громче обычного, и всё время теребила рукав плаща. Она не смотрела на Андромеду. — А это, должно быть, та самая Ро, о которой ты столько рассказывала? Кэти, солнышко, как ты выросла! Андромеда отметила, что Дженет не подошла к ней. Не протянула руку. Осталась по ту сторону невидимой черты. — Очень приятно, мисс… — начала Андромеда. — Просто Дженет, прошу! — та отмахнулась слишком поспешно. — Никаких «мисс», я простая медсестра, а не… — она запнулась, — а не аристократка. Они двинулись вдоль прилавков. Кэтрин с серьёзным видом разглядывала ползунки, тараторя какую-то привязчивую песенку и то и дело что-то показывая Андромеде. Рейчел перебирала тонкое кружево чепчиков, а Дженет обосновалась позади, и её голос то и дело срывался. Она рассказывала что-то весёлое о буднях госпиталя, сыпала именами, жестикулировала, стараясь заполнять неловкие паузы. Устав окончательно, Андромеда присела на одну из лавочек вдоль рядов с вещами — универмаг трогательно заботился о своих покупательницах. — Как твой муж, Рейч? — спросила Дженет, и Андромеда чуть напряглась. — Он всё ещё в этих своих бесконечных командировках? Чёрт побери, жене рожать через пару месяцев, а он у тебя, похоже, вообще не бывает дома. Вопрос прозвучал буднично, почти небрежно. Так спрашивают старые подруги, которые имеют право на бестактность. Но Андромеда услышала другое: тон, каким Дженет выделила слово «командировки». Слишком ровный. Слишком отрепетированный. — Да, он часто в разъездах, — ответила Рейчел, не вдаваясь в подробности. — Сейчас вот должен вернуться со дня на день. Мы, собственно, поэтому и собираем вещи — переезжаем. Поближе к его работе. — Переезжаете? — Дженет резко остановилась. — Куда? Ох, милая, ты поэтому в расписании не фигурируешь… не из-за малыша. — В Англию, — коротко ответила Рейчел. — Генри считает, что так будет разумнее. Он у меня вообще очень серьёзный, знаешь ведь. Особенно когда дело касается безопасности… и детей. — Безопасности? — Джен нахмурилась. — А что, в Эдинбурге стало опасно? Я ничего такого не замечала. Генри всё в той же фармацевтической фирме? Андромеда, всё это время молча разглядывавшая витрину, по-прежнему сидела на лавочке. Одна рука лежала на животе — не просто так, а прикрывая, защищая, словно она могла заслонить ребёнка от того, что ещё даже не оформилось в мысль. Другой рукой она подозвала Кэти — мягко, но настойчиво: — Солнышко, посмотри-ка вот на эти пинетки. Как думаешь, они больше похожи на котят или на медвежат? Кэти, мгновенно отвлёкшись от дальней витрины, подбежала и с серьёзным видом принялась изучать крошечные шерстяные носочки. Андромеда погладила её по голове и, не поднимаясь, повернула голову — медленно, плавно, как поворачивается стрелка компаса, находящая север. Она смотрела на Дженет. Та, почувствовав этот взгляд, запнулась на полуслове. Рука замерла в воздухе, не закончив жеста, и медленно опустилась. Андромеда смотрела на Дженет — и не видела её. Перед глазами стояла другая женщина. Сухая, угрюмая, с винной меткой на челюсти. Няня Роуз поправляла чепец коротким, нервным жестом — пальцы поджаты, локоть приподнят. «Мисс Андромеда, вы должны быть осторожнее», — сказала она однажды шёпотом. А потом исчезла. Дженет поднесла руку к лицу — поправить волосы. Тем самым жестом. С поджатыми пальцами и приподнятым локтем. Заметила взгляд Андромеды — и отдёрнула руку, слишком поздно. На левой челюсти, у самой мочки уха, проступило винное пятно. Точно такое же. Розье, — пронеслось в голове. — Дочь Розье. Она жива. Внутренности скрутило ледяным узлом. Андромеда сильнее прижала ладонь к животу. Она вспомнила слово «сквиб», произнесённое кем-то из гостей за ужином много лет назад. Вспомнила, как отец помрачнел и перевёл разговор. И как няня Роуз больше никогда не появлялась в детской. Дженет не просто подруга Рейчел. Не просто медсестра. Она — сквиб, отправленная в мир магглов с клеймом «умершей». И она задавала вопросы о Генри. Даже сейчас, даже в присутствии Андромеды — задавала. Значит, у неё был приказ. Сквибов чистокровных семей воспитывали болью. Их не просто прятали — их ломали. Им вдалбливали подчинение с детства: ты никто, ты пустое место, ты жив лишь потому, что тебе позволили. Твой долг — служить. Твой страх — единственное, что у тебя есть. Андромеда знала это — она выросла среди таких, как её няня, как старый садовник, который никогда не поднимал глаз, как горничная, которая вздрагивала от каждого резкого звука. И вот теперь дочь няни Роуз стояла перед ней — испуганная, дрожащая, неспособная выговорить слово «леди». И она выполняла приказ. Следила за Рейчел. Докладывала. И она не могла отказаться. Сквибам не отказывают. Им приказывают — и они подчиняются. Потому что страх, вбитый в детстве утюгом и словом «позор», не лечится ни временем, ни расстоянием. Рейчел ничего не замечала. Она перебирала чепчики, что-то говорила о кружеве, её голос звучал ровно и тепло, как всегда. Кэти, успокоенная тем, что тётя Ро рядом, снова убежала к витрине с игрушками. Андромеда медленно, очень медленно поднялась со скамейки. Время растянулось. Она чувствовала себя так, словно стоит на краю обрыва. Ей было плохо — тошнота подкатывала к горлу, ноги дрожали, — но она держала маску. Маску Блэков. Ледяную, непроницаемую, ту самую, которую ненавидела с детства и которую сейчас надела как щит. — Я, пожалуй, пойду, — выпалила Дженет, попятившись. — Смена, сами понимаете. Очень рада была познакомиться. До свидания, мисс... Она запнулась. Горло перехватило. Слово застряло где-то между языком и нёбом — слово, которое она не имела права произносить, но которое въелось в кровь поколениями подчинения. Андромеда сделала шаг вперёд. Не быстрый. Не угрожающий. Просто шаг. — Дженет. Та замерла как вкопанная. Обернулась. И Андромеда увидела её глаза — расширенные, полные животного, глубинного ужаса. Так смотрят слуги, которых хозяин застал за чем-то запретным. Так смотрят сквибы, которых с детства учили бояться. — Простите... — голос Дженет сорвался. — До свидания, леди... — она осеклась, поперхнулась словом, — ...люди. Все люди здесь. Она развернулась и почти побежала к лестнице вниз. Андромеда осталась стоять. Ладонь всё ещё лежала на животе. Пальцы чуть подрагивали, но лицо оставалось спокойным. Маска держалась. — Ро? — Рейчел подошла ближе. — Что случилось? Она такая странная сегодня... — Рейчел, — тихо сказала Андромеда, — нам нужно домой. Сейчас. Пожалуйста. — Что? Почему? Мы же только пришли... — Рейчел шагнула ближе, и Кэти, почувствовав напряжение взрослых, притихла, прижав к груди плюшевую сову. — Ро, ты пугаешь меня. — Пожалуйста, — повторила Андромеда, и в её голосе прозвучало что-то такое, что Рейчел не стала спорить. Она просто кивнула, подхватила сумку и взяла Кэти за руку. — Я расскажу… Всё, что смогу. Но не сейчас. Сейчас нам нужно уйти. — Ладно. Идём. Рейчел взяла Кэти за руку, оглянулась — и на мгновение замерла. За витриной универмага, среди манекенов и кружевных чепчиков, стояла Дженет. Неподвижная. Бледная. Она смотрела им вслед и не двигалась, и в её позе было что-то неестественное — так замирает человек, которого окликнули из темноты и он не знает, убегать или замереть. Рейчел моргнула. Дженет исчезла за поворотом витрины. — Рейч? — позвала Андромеда. — Иду, — сказала Рейчел. И повела Кэти к выходу, не оглядываясь больше. В груди ширилась тревога. Уже знакомая. Та же самая, что родилась несколько недель назад при выходе из паба. Они вышли в промозглую ноябрьскую сырость. Кэти, почувствовав напряжение взрослых, притихла и шла молча, прижимая к груди плюшевую сову. Андромеда тяжело опиралась на руку Рейчел. Ребёнок под сердцем толкался — сильно, тревожно, раз за разом, будто пытался пробиться наружу сквозь её страх. — Ро, — тихо позвала Рейчел, когда они отошли на безопасное расстояние. — Ты можешь мне объяснить?.. — Дома, — выдохнула Андромеда. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. — Я расскажу. Всё, что смогу. Но не здесь. Не сейчас. Она шла, глядя прямо перед собой, и думала о Генри. О том, как долго Пожиратели охотились за его формулами. О том, что Дженет знает всё: где живёт Рейчел, где работает, когда рожать. О том, что «командировки» для неё — не пустой звук. Она, дочь сквиба, выросшая на страхе, могла сложить кусочки пазла быстрее любого мракоборца. И ещё она думала о том, что няня Роуз когда-то сказала ей: «Мисс Андромеда, вы должны быть осторожнее». Теперь она понимала, от кого её предостерегали. И от чего — тоже. 29 ноября 1973 года Дом Тонксов, Англия. Поздним вечером, ближе к полуночи Рейчел сидела на краю кровати, подобрав под себя ноги. Перед ней на одеяле лежали письма — те самые, которые она перечитывала в самые долгие вечера, когда Генри не было рядом. Она знала их наизусть, могла процитировать с закрытыми глазами любое — от первого, с окопником, до последнего, пахнущего дымом и обещанием вернуться. Но сейчас она просто держала их в руках. Перебирала, как чётки. Как якорь. За спиной скрипнула дверь и тяжёлые шаги пересекли комнату. Рейчел не обернулась. Она знала эту походку так же хорошо, как знала его запах — горьковатый, травяной, с лёгкой ноткой дыма, который въедался в одежду после каждой миссии. Кровать прогнулась под его весом. Горячие ладони легли ей на живот — поверх платья, поверх ткани, поверх всего. Генри прижался сзади, обнимая её целиком, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи, туда, где пульс бился часто-часто. От него пахло пеплом, кофе и тем самым особым запахом усталости, который она научилась распознавать ещё в первые годы их знакомства: он снова не спал. Снова просчитывал риски. По спине побежали мурашки. — Я должна была рассказать тебе о пабе, — тихо сказала она, не открывая глаз. — И о Дженет. Мне уже тогда показалось всё... слишком идеальным. Как будто мечта уставшей девушки. Лучшая подруга, хороший парень-собеседник. Всё слишком кстати. Слишком вовремя. Генри молчал. Она чувствовала, как его дыхание согревает её висок. Но она помнила другое: два часа назад, когда Андромеда рассказывала им об универмаге, его глаза застыли. Не расширились — нет. Просто перестали быть живыми. Так смотрят солдаты, когда получают донесение о прорыве. — Ты сможешь записать всё, что помнишь? — спросил он наконец. Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный. — О тех ребятах из бара. И о Дженет. Всех, кто задавал вопросы. Кто интересовался, куда мы переезжаем. Кто спрашивал о моей работе. — Смогу. Под ладонью Генри обозначилось едва уловимое шевеление — маленькая пятка или кулачок, толкнувшийся изнутри в ответ на голос отца. Он замер. Пальцы чуть дрогнули, прижались плотнее. А потом губы разъехались в улыбке — не широкой, той самой, редкой. С морщинами в уголках губ. Он прижался носом к виску Рейчел и замер так, вдыхая запах её волос — вишня, мыло, дом. — Ты чего? — прошептала она. — Соскучился. — Пауза. — Как маленький? — Начинает тяжелеть. Я уже не могу носиться как ураган по дому. — Женщина, тебя усадить не может даже тройня в животе. Я помню, как ты бегала с Кэти. Ещё и занавески стирать сняла. И уехала рожать. Рейчел фыркнула — коротко, сдавленно, — и откинулась назад, прижимаясь спиной к его груди. Его тепло просачивалось сквозь платье, сквозь усталость, сквозь долгий, страшный день, который даже сейчас почти неделю спустя держал горло в тисках. Она закрыла глаза и позволила себе на минуту перестать быть сильной. — Я боюсь, Генри, — прошептала она. — Не за себя. За детей. За Кэти и за этого, — она накрыла его ладонь своей. — За Ро. За Тэдда. За всех, кто оказался рядом со мной. — Я знаю, — он помолчал. — Я тоже боюсь. Она удивлённо приоткрыла глаза. Он редко это говорил. Почти никогда. — Но я здесь, — продолжил он, и его пальцы сплелись с её пальцами поверх живота. — И пока я здесь, никто не войдёт в этот дом. Ты веришь мне? — Верю. Но… Генри Я больше не смогу делать вид, что твоего мира нет, — её голос чуть дрогнул. — Что мы счастливая семья, где мать с детьми ждёт отца из командировки с пирогом и сплетнями с работы. В моём мире не может быть шпионов. В моём мире не может быть такого, что лучшая подруга, с которой мы буквально съели вместе пуд соли, оказывается Скво... как это называется? Сквабом... сквайбом... — Сквибом, — тихо поправил Генри. — Сквиб, — сказала она, будто пробуя слово на вкус. — Моя лучшая подруга — сквиб. И я узнала об этом семь лет спустя. Как такое вообще возможно? Ведь её родители были волшебниками. Её мать служила в доме Блэков. Она была потомственной... этой... как вы говорите... — Мы точно еще не знаем. Но, судя по всему, Чистокровной, — снова подсказал Генри. Голос его был ровным, но ладони на её животе чуть напряглись. — Да! Чистокровной. А Дженет — нет. — Рейчел отстранилась, развернулась к нему лицом, и глаза её блестели не от слёз — от злости и непонимания. — Наша Кэти имеет способности. Ты даже говорил, что ей опасно их подавлять, она может себе навредить. Так как тогда Дженет? Почему у одних — искры из пальцев и загоревшиеся игрушки в пять лет, а у других — вот это вот? Наблюдать и бояться? Генри молчал. Не потому, что не знал ответа. Он знал. Просто ответ был из того мира, который он так старательно отгораживал от неё все эти годы. — Сквиб видит мир магии, — сказал он наконец, медленно, словно ступая по тонкому льду. — Но не является его частью. Не маг — он вообще ничего не видит. Проходит мимо заколдованного дома и думает, что там просто пустырь. Сквиб видит дом. Видит, возможно, даже магию — какие-то отблески, тени, — но не может к ней прикоснуться. Не может колдовать. Не станет частью этого мира, сколько бы ни старался. Рейчел смотрела на него, и в её взгляде что-то менялось. Не гнев. Хуже — разочарование. — «Не является частью», — повторила она. — «Не может колдовать». Генри, что значит — «не может»? Вот ведь мир. За стенами, на улицах. Кино, музыка, литература, искусство. Сплетни на работе. Любовь. Боль. Королева открывает Сиднейскую оперу — ты знаешь об этом? По телевизору показывали, вся Британия смотрела. Это — не жизнь? Шариковые ручки и тетради в клетку, а не перья и пергаменты… А твой мир выглядит так, словно ты исчезаешь в шляпе фокусника, возвращаешься старше на годы, с сединой — а тебе даже тридцати нет, Генри, — и с этим взглядом. Взглядом солдата, который видел то, о чём не может рассказать. Он не ответил. Она выдохнула и продолжила — тише, но жёстче: — Я твоя уже семь лет. Я родила от тебя дочь. Я ношу под сердцем второго ребёнка. И до сегодняшнего дня я понятия не имела, что лучшая подруга, с которой я делила халат в сестринской и ела бутерброды на ночных дежурствах, — не просто «моя громкая Дженет». Она — изгой в твоём мире. Она — никто. И она следила за мной. За нами. За Кэти… Боже она даже сидела с ней пару раз! — Голос её сорвался, но она не заплакала. — А я даже не знала слова как она называется для вас волшебников. В комнате стало тихо. Где-то далеко, на первом этаже пела пластинка, слабость Тэдда к «The Beatles» была легендарной. Генри опустил взгляд на свои руки. Его ладони всё ещё лежали на её животе, но теперь уже не обнимали. — Ты права, — сказал он глухо. — Я ограждал тебя. Слишком долго. Я думал, так будет лучше. Думал, что если ты не будешь знать, то не будешь бояться. И не будешь мишенью. — А что в итоге? — Рейчел горько усмехнулась. — Я всё равно стала мишенью. Только вслепую. Я могла навредить тебе… Подставить тебя. Те парни могли что-то подлить мне, и я бы все рассказала, что о тебе знаю, Генри. Я же говорила все было слишком хорошо. Я твоя жена. И я никуда не уйду. Но я больше не буду слепой. Если шпионы следят за моими детьми — я хочу знать. Если наш дом под угрозой — я хочу знать. Если тебе страшно — я хочу знать. Потому что я не «нормальный человек», как ты выражаешься. Я — Рейчел Кейм, медсестра хирургического отделения Королевского лазарета Эдинбурга, мать двоих детей и жена самого упрямого волшебника в Британии. И я имею право знать, во что мы ввязались. Я не пошла учиться дальше, потому что отдала всю себя нашей семье. Ты лекарь. Я видела, как ты работаешь с травами. Как ты смешиваешь порошки, как бормочешь над своими мензурками. Научи меня. Я хочу перестать быть балластом, который печёт пироги и вытирает сопли всем, кто расстроен! Он смотрел на неё. Долго. Молча. А потом кивнул. Генри замер. Его ладони всё ещё лежали на её животе, но пальцы дрогнули. Он смотрел на неё, и в его усталых, красных от недосыпа глазах что-то происходило — не гнев, не защитная реакция. Узнавание. — Рейчел, — тихо сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты не балласт. Ты — единственная причина, по которой я ещё не сошёл с ума. Ты — мой голос, когда я молчу. Ты — моё сердце, которое бьётся, когда всё остальное разрывается в клочья. — Он помолчал, подбирая слова, которые никогда не умел говорить. — Я женился бы на тебе снова. И снова. И ещё раз. Даже если бы пришлось каждый раз спрашивать имя регистраторши. Даже если бы ты сожгла ещё десять кастрюль. Рейчел фыркнула — коротко, сдавленно. Почти смех. Почти плач. — Поэтому я и схожу с ума, — продолжил он, и голос его стал жёстче, суше, — от мысли, что кто-то может до тебя добраться. Поэтому мои меры безопасности на уровне паранойи. Не потому что я тебе не доверяю. Потому что если тебя не станет... — Он не договорил. Просто покачал головой. — Не будет ни голоса. Ни сердца. Ни меня. В комнате стало тихо. Где-то наверху Кэти снова запела — на этот раз что-то про медведей, которым пора спать. Рейчел опустила взгляд. Провела ладонью по его руке — по шрамам, по жилам, по костяшкам, которые он разбил когда-то о стену в Уэльсе, и которые она бинтовала молча, не спрашивая. — В моём мире нет тёмных и светлых, — сказала она тихо, уже без ярости. — Есть люди. Есть Британская монархия. Память о восстаниях шотландцев. Пятьдесят два рецепта в поваренной книге, которую мне подарила тётя, и которую я так и не освоила до конца, потому что у меня вечно всё горит. — Она подняла на него глаза. — В моём мире нет войны, Генри. А в твоём — есть. И я хочу быть не просто женой, которая ждёт. Я хочу быть союзником. Я хочу понимать. Генри долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Я научу тебя. Всему, что может быть полезно. Травам. Порошкам. Базовым зельям, не требующим магии. Тому, что может понадобиться, если... — он осёкся. — Просто научу. Рейчел выдохнула и снова опустила голову ему на плечо. — Вот и славно, — пробормотала она. — А то я уже начала думать, что твоя «паранойя» — это просто предлог не мыть посуду. Уголок его рта дёрнулся. — Я мою посуду. — Один раз в месяц. И то под моим надзором. — Это была особо грязная кастрюля. — Это было в прошлом марте, Генри. — Я помню. Она сопротивлялась. Рейчел тихо рассмеялась — впервые за этот долгий, страшный день. И этот смех был лучшим звуком, который он слышал за много недель. Они ещё сидели в тишине — Рейчел спиной прижималась к груди Генри, его ладони лежали на её животе, — когда дверь спальни с грохотом распахнулась. Тэдд влетел в проём и с размаху врезался плечом в косяк. Даже не заметил. — Рейчел! — выдохнул он. В голосе — паника, восторг и ужас человека, который только что осознал, что учебник по магическому акушерству читал в теории, а не на практике. — Ро! Она!.. Рейчел уже поднималась. Медленно — живот не давал двигаться быстрее, — но без суеты. — Воды отошли? Схватки считал? — Я... — Тэдд судорожно сглотнул. — Она сказала: «Позови Рейчел». Я побежал. Я не считал. — Ладно, — Рейчел накинула халат поверх рубашки. — Генри, если Кэти проснётся — успокой. И придержи Тэдда здесь. Ему там пока делать нечего. — Я должен быть с ней! — возмутился Тэдд. — Будешь. Через пять минут. Дай мне осмотреть её сначала. — Она уже выходила в коридор, на ходу застёгивая пуговицы. — И надень что-нибудь на ноги, ты босиком. Тэдд посмотрел на свои голые пятки так, будто видел их впервые в жизни. Дверь за Рейчел закрылась. Шаги застучали по лестнице вниз. Тэдд остался стоять посреди спальни — взъерошенный, потерянный, в мятой рубашке и со спутанными волосами. Генри подошёл и встал рядом. — Ну что, папа-медведь. Тэдд издал звук — не то смешок, не то всхлип. — Я не готов. — Понимаю. — Генри помолчал. — Я тоже не был готов. Никто не бывает. Тэдд поднял голову и посмотрел на друга. В его глазах ещё плескалась паника, но где-то глубоко, под ней, уже разгоралось что-то новое. Что-то, чему он пока не знал названия.

***

Она знала, что он придёт. Знала с того самого момента, как выбежала из универмага, не разбирая дороги, и всю ночь просидела на кровати, не раздеваясь, глядя в тёмное окно. Электрический обогреватель гудел, но не грел. От него пахло горелой пылью. Он вошёл без стука. Дженет взглянула на него — и не узнала. Тот Патрик, который сидел с девушками в баре «Три подковы», рассказывал Рейчел про соседского пса и улыбался открытой, почти мальчишеской улыбкой, — исчез. Перед ней стоял другой человек. Скулы заострились, глаза смотрели холодно, цепко, без тени прежнего тепла. На нём была маггловская одежда — тёмный свитер, мятый плащ, — но теперь она не делала его «своим парнем». Она делала его опасным. Как переодетый волк в тылу овчарне. — Встать, — сказал он негромко. Джен вскочила, будто её ударило током. Руки сами собой сцепились в замок — старая привычка, которую мать безуспешно выбивала из неё всё детство. — Я всё объясню. Она узнала меня. Госпожа Блэк… Андромеда Блэк. Я не знаю как, но она... Он ударил наотмашь. Коротко, хлёстко, тыльной стороной ладони — так, что голова дёрнулась в сторону, а на скуле сразу начал проступать красный след. Она покачнулась, но устояла. Не закричала. Только прижала ладонь к щеке и замерла, глядя в пол. — Ты нашла беглую Блэк, — процедил он. Голос низкий, с тем особым ирландским выговором, который резал слух, как битое стекло. — Ты нашла беглую дочь семейства Блэк, которую ищут уже три года. Ты стояла в двух шагах от неё. И вместо того, чтобы задержать её, дождаться меня, дать сигнал — ты побежала. — Я испугалась... — Ты — тупая ты сука сквиб! — Он шагнул вперёд, и она вжалась в стену. — Тебе не положено пугаться. Тебе положено выполнять приказ. Ты должна была удержать её. Улыбаться. Кивать. Делать вид, что вы лучшие подруги. И ждать. Ждать, пока я приду и решу, что с ней делать. А ты — побежала. Он стоял так близко, что она чувствовала запах дешёвого табака и сырой шерсти. Его глаза — светлые, навыкате — горели холодной, беспощадной яростью. Ирландской яростью. Той самой, что веками копилась против англичан, против шотландцев, против всех, кто смотрел на его народ сверху вниз. Он ненавидел эту страну. Ненавидел этот город. Ненавидел эту дрожащую тварь у стены, которая одним своим существованием напоминала ему, что он — всего лишь надсмотрщик над отбросами. — Ты понимаешь, что ты наделала? — прошипел он. — Из-за тебя девчонка Блэк теперь знает, что мы здесь. Из-за тебя алхимик Кейм может уйти. А с меня спросят. Не с тебя — такую падаль как ты не допрашивают. Спросят с меня! Он резко ударил кулаком в стену в паре сантиметров от ее уха, после чего отвернулся, прошёлся по комнате. Она видела, как подрагивают его пальцы — не от страха, от злости. — Ты даже не понимаешь, кто над нами стоит, — бросил он через плечо. — Тебе сказали: «Наблюдай». Тебе дали работу, крышу над головой и шанс не сдохнуть в канаве, как подобное тебе отродье и должно. А ты... — Он осёкся. Потёр переносицу. Крылья его носа раздувались и дрожали. — Впрочем, чего ждать от вонючего сквиба. Он повернулся к ней. Его лицо снова стало спокойным. Почти скучающим. И от этого спокойствия ей стало страшнее, чем от удара. — Ты знаешь, что с тобой сделают? — спросил он тихо. — Нет, не я. Я просто координатор. Я передаю информацию наверх. А наверху сидят люди, которые не любят, когда их планы срывают. Она молчала. Скула горела, но она не отнимала руки. — Ты найдёшь девку Блэк, — сказал он. — Ещё раз. Не знаю как. Это твоя забота. Если она всё ещё в Эдинбурге — ты её найдёшь. Если она уехала — ты узнаешь куда. И когда ты её найдёшь, ты не побежишь. Ты останешься на месте и будешь ждать меня. Поняла? Она кивнула. — А если ты ещё раз испугаешься... — он передразнил ее тон и шагнул к ней, взял за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были холодными и твёрдыми. — Ты проживёшь ровно столько, сколько решит наш хозяин. Не я. Не ты. Он. И если он решит, что ты бесполезна... — Он отпустил её и отступил к двери. — В расход. Без шума. Без некролога. Ты даже не узнаешь, что умерла. Дверь закрылась. Дженет осталась стоять у стены — одна, в тихой квартире, где гудел обогреватель и пахло горелой пылью. Она прижимала ладонь к скуле и считала про себя. «Раз. Два. Три. Четыре. Пять...» — как учила мать. Учила её считать до десяти с четырёх лет. «Если больно — считай. Если страшно — считай. Если хочется кричать — считай». К десяти годам Дженет считала до ста. К пятнадцати — до тысячи. Сейчас она сбилась на двадцати трёх и начала заново. На счёте «десять» она открыла глаза. Подошла к окну и посмотрела на серую ноябрьскую улицу, по которой только что ушёл человек, ударивший её по лицу. Завтра она снова наденет форму медсестры и пойдёт в госпиталь. Завтра она снова будет улыбаться коллегам и поправлять термометр старушке Макфи. А сегодня — сегодня она просто стояла у окна и думала о том, что где-то там, в доме, который она никогда не видела, живёт женщина, которую она предала. Женщина, которая называла её «моя дорогая». Женщина, которая делила с ней халат в сестринской и ела бутерброды на ночных дежурствах, смеялась и делилась самым сокровенным что было в той жизни, где она имела право существовать как человек… И она ничего не могла сделать. Потому что сквибы не выбирают. Сквибы выполняют приказ. Или умирают.

***

30 ноября 1995 года. Площадь Гриммо, 12. Яркий вихрь с именем Нимфадоры Тонкс ворвался в спальню без стука, проскользив по ковру в лучших традициях Чарли Чаплина и чуть не врезавшись лбом в спинку кресла. — Загадывай желание, звезда твоя упала! — выдохнула она за мгновение до того, как чья-то рука перехватила её поперёк талии и рывком вернула в вертикальное положение. Сириус Блэк, до этого сидевший за столом с горой бумаг, убрал палочку и окинул её взглядом, полным мученического терпения, устанавливая в вертикальное положение. — Тонкс, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, — ты когда-нибудь входишь в дверь, как нормальные люди? Или у тебя врождённая аллергия на «постучать»? — Стучать — это скучно! — объявила Тонкс, ничуть не смутившись. Она стряхнула невидимую пылинку с плеча и поправила свой ярко-розовый ёжик, который растрепался от кульбита. — Между прочим, ты только что спас жизнь единственной дочери Андромеды Тонкс. Мог бы и «спасибо» сказать за великую честь свершить сей величайший поступок. — Я спас жизнь единственной наследнице Блэков, которая через минуту после этого попытается сломать мой книжный шкаф, разбить чашку и повредить психику, — парировал Сириус. — Где благодарность? Где признание моих заслуг перед семьёй? — Ой, Сэр-ворчун, признайся, — Тонкс расплылась в ухмылке, — ты просто завидуешь моей ловкости. Сам-то так сможешь? — Я, в отличие от некоторых, предпочитаю не влетать в мебель. Это дурной тон даже для Блэков. А уж поверь, мы знаем толк в дурных тонах. Ты сейчас расшибла бы себе лоб, и Молли потом три дня выговаривала бы мне, что я не умею принимать гостей. — «Принимать гостей»! — фыркнула Тонкс. — Скажешь тоже. Ты сидишь тут, как паук в банке, и разбираешь свои бесконечные пергаменты. Кэтрин, полулежавшая на кровати с подушками под спиной, негромко рассмеялась и отложила один из пергаментов Сириуса, который читала: — Дора, не мучай человека. Ему ещё отчитываться перед Дамблдором. — Вот именно! — Сириус ткнул пальцем в сторону Кэтрин. — Видишь? Моя любимая женщина меня понимает. В отличие от некоторых. — Ну конечно, она тебя понимает, — Дора закатила глаза к потолку. — Она с тобой живёт. Это уже не понимание, это клинический случай. Сириус открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом покачал головой и, проходя мимо Кэтрин, наклонился — быстро, почти незаметно — чтобы коснуться губами её волос. — Я оставлю вас. Кажется, день рождения — это когда имениннице можно всё. Даже доводить до белого каления ни в чём не повинных хозяев дома. — Блэк, ты — хозяин дома?! — Тонкс всплеснула руками. — А я думала, ты тут вроде предмета интерьера! Вон, в углу пылишься, как та горгулья с лестницы. — Я тебе это припомню, мелкая ты засранка. — пообещал Сириус от двери. — Когда-нибудь. Возможно, в следующем десятилетии. У меня хорошая память. — У тебя старческий маразм, Блэк, не надейся! Дверь закрылась. Тонкс, всё ещё ухмыляясь, плюхнулась на кровать рядом с Кэтрин, поджав под себя ноги. — Как ты с ним живёшь? — спросила она, всё ещё тяжело дыша после своего акробатического номера. — Он же невыносим. — Вы стоите друг друга, — Кэтрин мягко улыбнулась. — Иди сюда. Дора послушно подползла ближе, опираясь на локти, и устроилась так, чтобы Кэтрин могла дотянуться до её головы. Она сбросила ботинки — те с глухим стуком упали на ковёр — и вытянула ноги, чуть не задев поднос с пустыми мензурками. — Моя причёска — произведение искусства! — заявила она, когда Кэтрин взяла прядь её волос и начала неторопливо распутывать. — Твоя причёска — воплощение теории хаоса, — мягко поправила Кэтрин. — Сиди смирно. — Чего это ты вдруг? Обычно ты вяжешь и молчишь, как партизан на допросе. — У тебя день рождения. А причёска — как будто ты дралась с толпой нюхлеров за галеон. — Я вообще-то мракоборец! — возмутилась Тонкс, но голову послушно наклонила, подставляясь под её пальцы. — Мне положено выглядеть так, будто я только что с задания! — Тебе положено выглядеть так, будто тебя любят, — тихо ответила Кэтрин, начиная заплетать тонкую косичку. Дора замерла. На секунду. А потом фыркнула — громко, нарочито небрежно: — Ой, да ладно! Скажешь тоже. «Любят»... Кто меня вообще любит, кроме тебя и мамулика с папуликом? Кэтрин промолчала. Её пальцы, всё ещё не до конца послушные после ранения, медленно и бережно перебирали яркие пряди — розовые, фиолетовые, бирюзовые. Петля за петлёй. Иногда прядь соскальзывала, и жест выходил неловким, но Дора не двигалась. Она смотрела в стену и молчала, и в этой тишине было больше доверия, чем в любых словах. — Да есть кое-кто... теоретически, — сказала Кэтрин наконец. Тонкс поперхнулась воздухом. — Что теоретически?! — Ничего. Сиди ровно. — Кэтрин Эллен Кейм, я тебя сейчас укушу! — Не укусишь. У тебя день рождения. Ты сегодня добрая. — Добрая?! Да я — гроза Пожирателей! Я — бич Лютного переулка! Я... — Ты — Нимфадора, которая боится, что никто не придёт ее поздравить, — негромко сказала Кэтрин, и это прозвучало не как упрёк, а как констатация. — А я здесь. И я пришла бы подергать тебя за ушки, даже если бы мне пришлось ползти. Дора замолчала. Потом стянула с запястья резинку и молча сунула её в руку Кэтрин. Волосы послушно отросли до лопаток — ровно настолько, чтобы удобно было заплетать. — На, — буркнула она. — Если уж делать из меня принцессу, то с резинкой. Кэтрин улыбнулась — тихо, уголками губ — и продолжила заплетать. Петля за петлёй. Собирая хаос в уют. Так, как умела только она. — Знаешь, — сказала Тонкс, когда косичка уже почти спускалась к плечу, — если бы ты не была такой упрямой, я бы решила, что ты сдалась. — Я не сдаюсь, — ответила Кэтрин, закрепляя резинку. — Я просто выбираю, на что тратить силы. И сегодня я трачу их на тебя. Дора обернулась. Посмотрела на неё — на бледное лицо, на перчатки, на подушку, которая всё ещё лежала под боком, потому что сидеть прямо было больно. И вдруг порывисто, неловко обняла её — осторожно, чтобы не задеть швы, чтобы не сделать больно. — Я рада, что ты здесь, — прошептала она куда-то в плечо. — Я тоже, — так же тихо ответила Кэтрин. — С днём рождения, сестренка.