Алая Роза

Первые лучи рассвета, робкие и нежные, словно пальцы невидимого художника, коснулись земли Японии. Они скользнули по изогнутым крышам традиционных домов, позолотили верхушки сосен и осторожно пробрались сквозь утренний туман, стелившийся над тренировочным двором. Казарма ещё спала. За тонкими стенами раздавалось размеренное дыхание товарищей Исаги — они видели сны, возможно, о доме, о семьях, о мирной жизни, которую война так безжалостно отняла у целого поколения. Но сам Йоичи Исаги не спал уже несколько часов. Он стоял в центре двора, босыми ногами ощущая прохладу утренней земли. В руках его покоилась катана — не просто оружие, но продолжение его воли, его духа. Клинок, отполированный до зеркального блеска, улавливал первые отблески солнца и словно оживал, превращаясь в полоску жидкого света. Исаги замер в готовности. Его дыхание было ровным, спокойным — каждый вдох и выдох сливались с ритмом пробуждающегося мира. Он знал. Знал о миссии, которая ждала его. Знал, что через несколько дней его следы растворятся в сибирских снегах, а имя — если что-то пойдёт не так — сотрут из всех документов, словно его никогда не существовало. Взмах. Катана прочертила в воздухе серебристую дугу, рассекая утреннюю тишину свистом закалённой стали. Движение было отточенным, совершенным — плод тысяч часов тренировок. Исаги перетёк в следующую стойку, его тело двигалось с текучей грацией воды, но с силой и точностью удара молнии. Ещё взмах. И ещё. Пот выступил на его лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Мышцы горели, но он продолжал. Каждое движение — это молитва. Каждый удар — подготовка к тому, что ждало его в неизвестности. Он не мог позволить себе слабость. Не мог позволить себе ошибку. Солнце поднималось всё выше, заливая двор тёплым золотистым светом. Тени укорачивались, роса на траве начинала испаряться, превращаясь в лёгкую дымку. Где-то вдалеке пропел петух, возвещая новый день. Исаги остановился, держа катану перед собой в последней, завершающей позиции. Его грудь вздымалась от усилия, капли пота стекали по вискам, но взгляд оставался непоколебимым, сосредоточенным. Он медленно опустил клинок, выпрямился и посмотрел на восходящее солнце. Красный диск светила поднимался над горизонтом, окрашивая небо в оттенки алого и золота — цвета флага его страны. «Скоро», — подумал он, бережно вкладывая катану в ножны с тихим, почти музыкальным щелчком. — «Скоро я отправлюсь туда, откуда могу не вернуться». Но страха в его сердце не было. Была лишь решимость, холодная и твёрдая, как сталь клинка в его руках. Казарма начинала просыпаться. Послышались голоса, шаги, привычные утренние звуки военного лагеря. Но Исаги уже закончил свою тренировку. Он был готов. Готов к тому, что судьба приготовила для него в ледяных просторах далёкой, чужой земли.​​​​​​​​​​​​​​​​ Рин остановился у края тренировочного двора, прислонившись плечом к деревянному столбу. Его взгляд скользнул по фигуре Исаги — отмечая каждую деталь движений, каждый нюанс стойки. Из его горла вырвалось короткое «хм» — звук, который можно было истолковать и как насмешку, и как недовольство, а может, как что-то совсем иное. Он был одет в тёмно-зелёную полевую форму, слегка помятую и запылённую после миссии. Гимнастёрка расстёгнута у горла, обнажая ключицы и крепкую шею. На поясе — кобура с пистолетом, а через плечо перекинут ремень с ножнами катаны. Перчатки на руках потёрты, на сапогах — следы грязи. Весь его облик говорил о том, что он только что вернулся с задания, где каждая секунда могла стать последней. Он знал. Конечно, знал о миссии Йоичи в Сибирь. Знал, что шансы вернуться оттуда живым были призрачно малы. Обычно взгляд Рина был безжалостным, режущим, как лезвие его катаны. Но сейчас, наблюдая за тем, как Исаги завершает свою тренировку, в бирюзовых глазах появилось нечто почти неуловимое — лёгкое смягчение контуров, едва заметное сужение зрачков, задержка внимания на долю секунды дольше, чем следовало бы. Словно он пытался запомнить каждую черту, каждое движение. Словно прощался. Не говоря ни слова, Рин одним плавным движением снял катану с плеча. Пальцы сжали рукоять, мышцы натянулись — и в следующее мгновение клинок, всё ещё в ножнах, с пугающей скоростью полетел прямо в Исаги. Время словно замедлилось. Катана вращалась в воздухе, солнечный свет скользил по её полированной поверхности. Она летела точно в грудь Йоичи — смертельная траектория, не оставляющая места для рараздумий. Но Исаги среагировал мгновенно. Его тело среагировало раньше, чем разум успел осмыслить опасность — результат бесчисленных часов тренировок. Его собственная катана взметнулась вверх, отражая летящее оружие в последний момент. Металл звякнул о металл, и катана Рина отклонилась в сторону, воткнувшись в землю в нескольких шагах от них. Тишина повисла в воздухе. Исаги замер в боевой стойке, его дыхание участилось, глаза горели адреналином и непониманием. Рин же стоял всё в той же расслабленной позе, прислонившись к столбу, но теперь на его губах играла едва заметная усмешка. — Неплохо, — произнёс Рин, его голос был ровным, почти ленивым, но в нём звучали стальные нотки. — Хотя в Сибири у тебя не будет даже этой доли секунды на раздумья. Исаги выпрямился, опуская катану, но не выпуская её из рук. Его взгляд встретился с бирюзовым взглядом Рина. — Это была проверка? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Назови это как хочешь, — Рин оттолкнулся от столба и медленно двинулся к своей катане, воткнутой в землю. Он наклонился, изящно выдернул её и осмотрел ножны, проверяя, не повредились ли. — Я просто хотел убедиться, что не зря трачу время, запоминая лицо мертвеца. Слова прозвучали жёстко, почти жестоко. Но Исаги уловил то, что скрывалось за ними — беспокойство, тщательно замаскированное под безразличие. — Я вернусь, — твёрдо произнёс Йоичи. Рин застыл, всё ещё не глядя на него. Несколько мгновений он молчал, и лишь лёгкое напряжение плеч выдавало, что слова Исаги достигли цели. — Посмотрим, — наконец произнёс он, закидывая катану обратно на плечо. Затем он повернулся, и их взгляды снова встретились. В глазах Рина промелькнуло что-то тёплое, почти человечное, прежде чем привычная холодность вернулась на место. — Только не вздумай умереть там глупой смертью, Исаги. Это было бы… разочарованием. Он развернулся и направился к казарме, его шаги были уверенными и размеренными. — Рин, — окликнул его Исаги. Итоши остановился, не оборачиваясь. — Спасибо, — просто сказал Йоичи. Плечи Рина дрогнули — возможно, это была усмешка, возможно — что-то другое. Он махнул рукой через плечо, не глядя назад. — Не благодари раньше времени. Вернёшься живым — тогда поговорим. И он исчез в тени казармы, оставив Исагу наедине с утренним солнцем и грузом предстоящей миссии.​​​​​​​​​​​​​​​​ Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда по двору прокатился резкий окрик: — Младший офицер Исаги! К командиру! Немедленно! Йоичи обернулся на голос адъютанта, который стоял у входа в штабное здание, его силуэт чётко вырисовывался на фоне побелённых стен. Что-то в его позе, в напряжённости плеч говорило о том, что это не рядовой вызов. Исаги кивнул, быстро вытер пот со лба тыльной стороной ладони и направился к зданию штаба. Его шаги по гравию звучали размеренно, но внутри уже зарождалось смутное предчувствие. Кабинет командира встретил его запахом табака и старой бумаги. Командир Джимпачи сидел за массивным столом, заваленным картами и донесениями. Его лицо — изборождённое морщинами, обветренное — было непроницаемым, как у опытного игрока в го. Он поднял взгляд на вошедшего Исаги и коротко кивнул. — Вольно, младший офицер. Закрой дверь. Йоичи выполнил приказ, и щелчок запирающегося замка прозвучал в тишине кабинета как приговор. — Твоя миссия, — командир не стал тратить время на прелюдии, его пальцы постучали по карте Сибири, разложенной перед ним, — начинается раньше. Гораздо раньше. Сердце Исаги пропустило удар. — Насколько раньше, сэр? — Завтра. Рассвет. — Голос Джимпачи был ровным, деловым, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Получены разведданные, что Советы готовятся к крупной переброске войск. Нам нужна информация сейчas, а не через неделю. У тебя есть остаток сегодняшнего дня на подготовку. Завтра в пять утра транспорт доставит тебя на первую точку. Дальше — сам. Завтра. Одно слово, которое перечеркнуло все планы, все внутренние приготовления. — Понял, сэр, — Исаги выпрямился, его голос не дрогнул, хотя внутри что-то сжалось. — Исаги, — командир встал, обошёл стол и остановился перед ним. Впервые за весь разговор в его лице появилось нечто человеческое. — Ты понимаешь, что означает эта миссия? — Да, сэр. Понимаю. — Если что-то пойдёт не так… — Японская Империя не знает обо мне ничего, — закончил за него Исаги. — Я это понимаю. Джимпачи молча смотрел на него несколько долгих секунд, затем положил тяжёлую ладонь на плечо младшего офицера. — Ты хороший солдат, Исаги. Будь осторожен там. — Постараюсь, сэр. — Свободен. Исаги отдал честь, развернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Коридор штаба был пуст. Йоичи прислонился спиной к стене, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Завтра. Его сердце билось сильнее обычного — не от страха, нет. Это был другой ритм, ритм осознания. Время, которое он считал у себя в запасе, внезапно сжалось до одного дня. Одного дня, чтобы подготовиться к тому, что может стать последним путешествием. Удар. Ещё удар. Сердце отстукивало секунды, которых осталось так мало. Исаги оттолкнулся от стены и направился к казарме. Его шаги ускорились — не бегом, но быстрой, целеустремлённой походкой человека, у которого больше нет времени на медлительность. Дверь казармы распахнулась под его рукой. Внутри было прохладно и тихо — большинство солдат ещё были на тренировках или нарядах. Исаги прошёл к своей койке, расположенной у окна, и остановился перед деревянным ящиком, в котором хранились его немногочисленные пожитки. Он опустился на колени и открыл крышку. Внутри лежало всё, что составляло его жизнь последние годы: запасная форма, несколько писем от семьи, которые он так и не решился перечитать после того, как ушёл на войну, небольшой амулет, который мать положила ему в карман перед отправкой, точильный камень для катаны. Йоичи достал свой походный рюкзак и начал методично укладывать вещи. Руки двигались автоматически, но разум уже был далеко — в заснеженных просторах Сибири, среди враждебной территории, где каждый шаг мог стать последним. Тёплая одежда. Всё, что у него было тёплого — хотя он знал, что этого будет недостаточно для сибирских морозов. Сухой паёк. Фляга. Компас. Карта, которую ему должны были передать перед отправкой. Нож. Запасные патроны для пистолета. Сердце всё ещё билось чуть сильнее обычного — размеренно, но настойчиво, напоминая о том, что время течёт, что завтра уже близко. Он взял в руки амулет — маленький тканевый мешочек, перевязанный красной нитью. Внутри был защитный символ, начертанный рукой матери. Исаги сжал его в ладони, почувствовав тепло ткани, впитавшей тепло его собственной кожи за все эти месяцы. — Завтра, — прошептал он в тишину казармы, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как судьба. Он аккуратно положил амулет во внутренний карман рюкзака, туда, где тот будет ближе всего к сердцу, и продолжил сборы. У него был всего один день. И он собирался использовать каждую секунду.​​​​​​​​​​​​​​​​ Остаток дня растянулся перед Исаги, как натянутая струна — тонкая, звенящая, готовая порваться от малейшего прикосновения. Солнце неумолимо ползло по небу, отсчитывая часы, минуты, секунды до рассвета, который станет началом конца или, возможно, просто концом. После того как вещи были собраны, Йоичи вышел из казармы. Его руки всё ещё слегка дрожали — не от страха, а от избытка адреналина, от осознания того, что завтра реальность, о которой он знал месяцами, наконец материализуется. Он направился к оружейной, где должен был получить дополнительное снаряжение для миссии. Оружейный сержант, старый служака с шрамом через левую бровь, молча выдал ему специальный пистолет — компактный, надёжный, с глушителем. Патроны. Нож разведчика с зазубренным лезвием. Всё это укладывалось в небольшую брезентовую сумку, которая казалась такой лёгкой, но несла в себе вес смертельной серьёзности. — Удачи там, парень, — буркнул сержант, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он видел многих, кто уходил на подобные миссии. Не все вернулись. Исаги кивнул, не находя слов, и вышел на залитый послеполуденным солнцем плац. Воздух был наполнен привычными звуками военной базы — командами инструкторов, топотом марширующих отрядов, лязгом оружия. Всё это было таким знакомым, таким обыденным, и вдруг стало таким ценным. Исаги поймал себя на том, что пытается запомнить каждую деталь — как падает свет на крыши зданий, как шелестят листья немногочисленных деревьев, посаженных по периметру, как пахнет воздух: смесь пыли, машинного масла и далёкого моря. Завтра всё это может стать просто воспоминанием. Он провёл следующие несколько часов в изматывающих тренировках. Его тело требовало действия, движения — всего, что могло заглушить нарастающее напряжение. Он бегал по периметру базы, пока лёгкие не начали гореть. Отрабатывал приёмы рукопашного боя на тренировочных манекенах, пока костяшки не покрылись ссадинами. Снова и снова проверял своё снаряжение, раскладывая и упаковывая его с педантичностью, граничащей с одержимостью. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оттенки золота и алого. Исаги стоял у края тренировочного поля, вытирая пот, и смотрел на умирающий день. Где-то внутри, в глубине души, шевелилось беспокойство — не за себя, а за тех, кого он оставлял. Мама. Мысль о ней пронзила его сердце острее любого клинка. Он представил её лицо — нежное, изборождённое морщинками у глаз от частых улыбок, но постаревшее с тех пор, как началась война. Её руки, всегда такие тёплые, когда она провожала его. Её голос, когда она шептала молитвы перед семейным алтарём. И её сердце. Больное, слабое сердце, которое могло остановиться от сильного потрясения. Исаги сглотнул комок в горле и направился обратно в казарму. Там, достав лист бумаги и огрызок карандаша, он сел за стол и попытался написать письмо. «Дорогая мама…» Рука замерла над бумагой. Что он мог сказать? Что завтра уходит в миссию, из которой может не вернуться? Что думает о ней каждый день? Что любит её больше, чем может выразить словами? Он начал писать. Зачеркнул. Начал снова. Слова путались, казались недостаточными, слишком пустыми для того, чтобы вместить всё, что он чувствовал. Карандаш скрипел по бумаге, оставляя неровные строки. *«Мама, я хочу, чтобы ты знала, что всё, что я делаю, я делаю с мыслью о тебе, об отце, о нашей семье. Я не могу сказать тебе, куда меня отправляют, но знай — я буду осторожен. Я обещаю вернуться. Пожалуйста, береги себя. Пожалуйста, не волнуйся обо мне. Я сильный, ты сама меня такому научила. Я люблю тебя больше всех слов, которые могут существовать. Твой сын, Йоичи.»* Он перечитал написанное. Слова казались такими неадекватными, такими бледными по сравнению с тем ураганом чувств, что бушевал в его груди. Но это было лучшее, что он мог сделать. Исаги аккуратно сложил письмо, положил его в конверт, но не запечатал. Потом взял его в руки и долго смотрел на белый прямоугольник бумаги. Если я отправлю это, она поймёт. Она всегда всё понимает. И её сердце… Нет. Он не мог рисковать. Не мог взять на себя ответственность за то, что его письмо, его слова могут стать причиной того, что её сердце не выдержит. Лучше молчание. Лучше пусть она думает, что всё в порядке, что он где-то на рутинном задании. Он сжал письмо в руке, чувствуя, как углы конверта впиваются в ладонь. Вечер накрыл базу темнотой. В казарме зажглись тусклые лампы, отбрасывая жёлтые круги света на деревянный пол. Другие солдаты вернулись с ужина, разговаривали, смеялись, играли в карты. Жизнь продолжалась, обыденная и простая. Исаги не мог заставить себя присоединиться к ним. Он лежал на своей койке, глядя в потолок, письмо всё ещё сжатое в руке. Волнение не отпускало, наматывалось вокруг груди, как удавка. Каждый вдох давался с трудом. Завтра. Завтра. Завтра. Слово билось в висках в такт сердцебиению. Около полуночи, когда большинство солдат уже спали, а в казарме остался только монотонный храп и редкие вздохи, Исаги тихо поднялся. Он не мог лежать больше. Его тело требовало движения, его разум — тишины и пространства для мыслей. Он накинул китель, сунул письмо во внутренний карман и бесшумно выскользнул из казармы. Ночной воздух был прохладным, почти холодным. Небо над базой усыпано было бесчисленными звёздами — в отсутствие городских огней они сияли с первозданной яркостью. Луна, почти полная, заливала всё вокруг серебристым светом, превращая знакомый ландшафт в нечто почти сказочное, нереальное. Исаги медленно пошёл по пустынным дорожкам базы, его шаги гулко отдавались в ночной тишине. Он шёл без определённой цели, просто шёл, позволяя ногам нести его куда угодно. Мысли роились в голове, как потревоженный улей. Мама. Рин. Миссия. Сибирь. Холод. Смерть. Жизнь. Всё смешалось в один тугой клубок, который невозможно было распутать. Он остановился у края базы, там, где начиналась невысокая каменная стена, отделявшая военную территорию от остального мира. Прислонился к ней, достал письмо и снова посмотрел на него в лунном свете. — Не можешь спать? Голос прозвучал сзади, и Исаги вздрогнул, инстинктивно сжав руку на письме. Он обернулся и увидел Рина Итоши, выходящего из тени ближайшего здания. Рин выглядел иначе в лунном свете — его обычно строгие черты смягчились, бирюзовые глаза казались почти чёрными в полумраке. Он был в расстёгнутой гимнастёрке, волосы слегка растрепаны, как будто он тоже не мог заснуть и долго ворочался на койке. — Рин, — Исаги выдохнул, чувствуя, как напряжение слегка спадает. — Я просто… нужно было подышать воздухом. — Да, — Рин подошёл ближе, его шаги были почти бесшумными. — Воздух. Конечно. Они стояли рядом в молчании. Рин смотрел на звёзды, его профиль казался вырезанным из мрамора в лунном свете. Что-то в его позе, в линии плеч говорило о напряжении, тщательно контролируемом, но всё же заметном. Он узнал сегодня днём. Узнал, что Исаги отправляют раньше срока. Завтра. И это знание грызло его изнутри с такой силой, которую он не мог объяснить даже себе самому. Почему меня это волнует? — думал Рин, стоя в тени своей казармы после ужина, сжимая и разжимая кулаки. Это просто очередной солдат. Очередная миссия. Люди умирают на войне каждый день. Но логика не помогала. Что-то внутри него, что-то глубже разума, настойчиво твердило обратное. Образ Исаги преследовал его весь день — как он тренировался утром, как держал катану, как смотрел на него после той проверки реакции. И это бесило Рина. Бесило до дрожи в руках. Он не привык к таким чувствам. Не привык позволять кому-либо занимать место в своих мыслях. Война научила его держать дистанцию, не привязываться, потому что привязанность делала тебя слабым, уязвимым. Но Исаги… чёрт бы побрал этого упрямого идиота с его решительным взглядом и непоколебимой преданностью. Рин провёл руку по лицу, пытаясь прогнать эти мысли. Не получилось. Вместо этого он обнаружил, что его ноги несут его по направлению к казарме Исаги. А потом, не найдя его там, дальше — по ночной базе, инстинктивно, как будто какая-то невидимая нить связывала их. И вот он нашёл его здесь, у стены, с письмом в руке и таким потерянным выражением лица, что что-то внутри Рина болезненно сжалось. — Что это? — Рин кивнул на письмо в руке Исаги. Йоичи посмотрел на конверт, потом на Рина. На мгновение показалось, что он не ответит, но потом его плечи опустились, как будто он устал держать оборону. — Письмо, — просто сказал он. — Маме. — Почему не отправишь? Исаги горько усмехнулся. — У неё больное сердце. Врачи говорят, что любой сильный стресс может… — он не закончил фразу, но продолжать было не нужно. — Если она узнает, куда я иду, она поймёт. Она всегда всё понимает. И я не могу… не могу быть причиной того, что её сердце остановится раньше времени. Рин молчал, переваривая услышанное. Что-то в его груди сдавило с неожиданной силой. Он представил — против своей воли — женщину, которую никогда не видел, но которая подарила жизнь человеку, стоящему рядом. Представил, как она ждёт весточки от сына, как надеется, как молится. — Так ты просто… ничего не скажешь ей? — голос Рина прозвучал тише, чем он намеревался. — Лучше молчание, чем правда, которая может убить, — Исаги сжал письмо сильнее. — После… если я не вернусь, ей скажут, что я погиб при выполнении долга. Быстро, без страданий. Стандартная история. Она переживёт это. Но если она будет знать заранее, будет ждать, волноваться каждый день, каждый час… её сердце не выдержит. В его голосе звучала такая боль, такая глубокая, тихая агония, что Рин почувствовал, как его собственные стены начинают трескаться. — Ты думаешь о ней, — произнёс Рин, и это не было вопросом. — В последний день перед миссией, которая может стать твоей последней, ты думаешь о ней. — А о ком ещё мне думать? — Исаги повернулся к нему, и в лунном свете его глаза блестели. — Она подарила мне жизнь. Вырастила меня. Всё, что я есть, — благодаря ей. Как я могу не думать о ней? Рин отвёл взгляд, глядя на луну. Его собственная мать… он почти не помнил её лица. Война забрала у него семью так давно, что воспоминания стали размытыми, как старые фотографии. — У тебя есть кто-то? — неожиданно спросил Исаги. — Кто-то, о ком ты думаешь? Вопрос повис в воздухе между ними. Рин хотел ответить резко, отмахнуться, сказать, что нет, что он давно научился не привязываться. Но слова застряли в горле. Есть. Есть один идиот, который завтра уйдёт в миссию-самоубийство, и я не могу заставить себя перестать думать о нём. Но вместо этого он сказал: — Были. Давно. Молчание снова окутало их. Оно было не неловким, а скорее… понимающим. Двое солдат, двое мужчин, стоящих на пороге неизвестности, делящихся кусочками своих душ в предрассветной тьме. — Я вернусь, — вдруг сказал Исаги, и в его голосе звучала железная решимость. — Я должен вернуться. Для неё. Чтобы она дождалась меня. Чтобы я мог вернуться и сказать ей, что всё хорошо. Рин посмотрел на него — на этого упрямого, идеалистичного солдата, который верил, что сила воли может преодолеть любые преграды. Что-то в Рине хотело высмеять эту наивность, разбить эту веру. Но другая часть — та, что он тщательно прятал глубоко внутри — хотела верить вместе с ним. — Тогда тебе нужно быть умнее, — Рин шагнул ближе, его взгляд стал жёстким, требовательным. — Не героем. Не самураем из легенд. Просто умным, хитрым выжившим. Понял? Исаги моргнул, удивлённый резкостью тона, но потом медленно кивнул. — Понял. — Сибирь — не поле боя, где можно умереть красиво, — продолжал Рин, и слова вырывались из него с неожиданной страстностью. — Там холод убьёт тебя раньше, чем любой солдат. Там одиночество сведёт с ума. Там каждая ошибка — последняя. Так что забудь о чести и долге на время. Думай только о выживании. О возвращении. — Рин… — Обещай мне, — Рин схватил Исаги за плечи, его пальцы впились с силой, оставляющей следы. Бирюзовые глаза горели в лунном свете с интенсивностью, которую невозможно было игнорировать. — Обещай, что сделаешь всё, чтобы выжить. Что вернёшься. Обещай. Исаги смотрел на него, ошеломлённый этой вспышкой эмоций от человека, который всегда был воплощением холодного контроля. Он видел что-то в глазах Рина — что-то сырое, незащищённое, что-то, что Итоши обычно прятал за слоями сарказма и безразличия. Беспокойство. Страх. Не за себя — за него. — Обещаю, — выдохнул Исаги, и его собственная рука поднялась, накрывая одну из рук Рина на его плече. — Обещаю, что вернусь. Рин смотрел на него ещё несколько долгих мгновений, как будто пытался запечатлеть каждую черту в памяти. Потом, резко, он отпустил Исаги и отступил, отворачиваясь. — Хорошо, — его голос снова стал ровным, контролируемым. — Иди спать. Завтра тебе понадобятся все силы. Исаги не двинулся с места. — Рин… спасибо. — Не за что благодарить, — Рин начал уходить, но остановился на полпути. Не оборачиваясь, он добавил: — То письмо. Не отправляй его сейчас. Отправишь, когда вернёшься. Лично. Увидишься с ней и скажешь всё, что хотел написать. — Но что, если… — Никаких “если”, — резко оборвал его Рин. — Ты обещал вернуться. Так что вернёшься. И отдашь ей это письмо сам. И с этими словами он растворился в ночной тени, оставив Исаги одного под звёздным небом. Йоичи стоял ещё долго, глядя туда, куда ушёл Рин. Письмо всё ещё было в его руке, но теперь оно значило что-то другое. Не прощание. Обещание. Обещание вернуться. Он аккуратно сложил его и спрятал во внутренний карман кителя, прямо над сердцем. Потом посмотрел на звёзды — те же самые звёзды, что светили над его родным домом, над его матерью, над всем миром. — Я вернусь, — прошептал он в ночь. — Обещаю. И ночь, казалось, приняла его обет, унося его слова к далёким звёздам. Последний день закончился. Завтра началось.​​​​​​​​​​​​​​​​