Алая Роза

Холод пожирал мир медленно, методично, безжалостно. Он поднимался от земли, проникал сквозь снег, сквозь одежду, сквозь кожу. Он забирался в раны, делая боль ещё более острой, превращая кровь в ледяную слизь, которая замедляла движение, затуманивала сознание. Раненая нога Михаэля начала неметь — не облегчающее онемение от холода, которое блокировало боль, а зловещее онемение, предвещающее обморожение и гангрену. Он чувствовал, как пальцы ноги перестают откликаться на команды. Как мышцы бедра, разорванные пулей, застывают в неестественной жёсткости. Кровотечение замедлилось — частично из-за свёртывания, частично из-за того, что холод заставлял сосуды сжиматься. Но кровь всё ещё текла, медленно, окрашивая снег вокруг в тёмные, почти чёрные пятна. Михаэль вздохнул — тяжёлый, дрожащий выдох, который превратился в облако густого пара в ледяном воздухе. Нужно было двигаться. Оставаться здесь, на открытом месте, означало смерть — от холода, от потери крови, от советских солдат, которые могли в любой момент обнаружить их кровавый след. С усилием, которое заставило мир закружиться, Михаэль заставил себя встать. Нога почти не слушалась. Каждая попытка перенести на неё вес посылала волну агонии вверх по телу. Но он игнорировал это. Боль была просто информацией. Важна была функция. Он наклонился, подхватил Исаги. Японец был без сознания теперь — голова откинулась назад, руки безжизненно повисли. Дыхание было поверхностным, почти незаметным. Слишком слабое. Слишком медленное. Паника снова всколыхнулась, но Михаэль задавил её железной волей. Паника не помогала. Только действие. Он прижал Исаги к груди крепче, одна рука под коленями, другая под плечами, и начал идти. Каждый шаг был испытанием. Раненая нога сгибалась неохотно, отказывалась держать вес должным образом. Михаэль хромал сильно, почти волоча ногу по снегу. Плечо тоже посылало сигналы боли при каждом движении. Пуля застряла глубоко в мышце, и каждое напряжение руки, держащей Исаги, заставляло её двигаться, царапая ткани изнутри. Снег мешался под ногами так, как никогда раньше. Глубокий, рыхлый, он проваливался под каждым шагом, заставляя Михаэля тратить вдвое больше энергии, чтобы просто двигаться вперёд. Склон уходил вниз. Михаэль следовал за ним, надеясь найти что угодно — пещеру, расселину, упавшее дерево, что могло дать укрытие. Зрение начало размываться по краям. Признак того, что тело теряло слишком много крови, что мозг не получал достаточно кислорода. Не сейчас. Ещё не сейчас. И потом он увидел это. Нора. Большая, намного больше, чем обычная лисья или барсучья нора. Вход был почти метр в ширину, уходил вглубь земли под корнями большого дерева. Михаэль остановился, оценивая. Там мог быть медведь. Медведи иногда использовали такие норы для зимней спячки. Если разбудить медведя, в их текущем состоянии они не выживут. Но альтернатива — оставаться снаружи — была верной смертью. Риск против гарантированной смерти. Выбор был очевиден. Михаэль доковылял до норы, волоча раненую ногу. Остановился у входа, прислушиваясь. Тишина. Никакого дыхания, никакого храпа, никаких звуков большого животного внутри. Облегчение было почти физическим. Он наклонился, протиснулся через вход, осторожно неся Исаги. Внутри нора расширялась. Это была старая берлога, выкопанная когда-то медведем или волками, потом заброшенная. Стены были земляными, укреплёнными корнями дерева. Пол был относительно сухим, покрытым старыми листьями и хвоей. Высота была около метра — достаточно, чтобы сидеть, но не стоять. Глубина — метра три, может, чуть больше. Идеально, насколько могло быть идеальным. Михаэль осторожно положил Исаги на землю, прислонив к стене норы. Потом сел рядом, его собственная спина нашла опору в холодной земле. Мгновение он просто сидел, тяжело дыша, позволяя телу отдохнуть от нагрузки. Боль в плече и ноге, которая была отодвинута на задний план необходимостью двигаться, вернулась с удвоенной силой. Она пульсировала в ритм сердцебиения — волны жгучей, разрывающей агонии, которые заставляли мир мерцать по краям. Михаэль сглотнул, пытаясь собраться. Нужно остановить кровотечение. Свое и Исаги. Он снял шинель — грубо, резко, игнорируя протест раненого плеча. Потом верхний свитер. Остался в нижней рубашке, которая была пропитана кровью, прилипла к ране на плече. Михаэль схватил край рубашки и потянул. Ткань не хотела отрываться от раны. Кровь засохла, превратив её в своего рода корку, которая приклеила материал к плоти. Он потянул сильнее. Ткань начала отрываться с мокрым, отвратительным звуком. Рана открылась снова, свежая кровь хлынула. Михаэль сглотнул, глядя на рану. Входное отверстие было на спине, где он не мог его хорошо видеть, но чувствовал. Пуля застряла где-то внутри мышцы, может быть, задела кость. Нужно было бы вытащить её. Но без инструментов, без света, без помощи — это было невозможно. Попытка только усугубила бы повреждение. Лучшее, что он мог сделать — остановить кровотечение и надеяться, что инфекция не начнётся слишком быстро. Он явно волновался. Это было видно в напряжении челюсти, в том, как его руки слегка дрожали. Не от холода. От осознания серьёзности ситуации. Исаги застонал тихо. Михаэль резко повернул голову. Японец шевелился, веки трепетали. Как некстати, — подумал Михаэль. Не потому, что не хотел, чтобы Исаги очнулся. А потому, что то, что он должен был сделать дальше, причинит боль. Много боли. И было бы легче, если бы японец оставался без сознания. Но выбора не было. Михаэль ничего не сказал.  Сохранение энергии было критично. Разговоры могли подождать. Он немного дотянулся до входа норы, где лежал свежий снег. Взял пригоршню, холодную и влажную, и повернулся к Исаги. Японец уже открыл глаза — тусклые, затуманенные болью и шоком, но сознательные. — Держись, — прошептал Михаэль. И прижал снег к ране на груди Исаги. Реакция была мгновенной. Тело японца выгнулось дугой, рот открылся в крике, но звук застрял в горле. Только тихий, задушенный хрип вырвался. Это был немой крик — агония, которая была слишком интенсивной, чтобы выразить голосом. Снег на открытой ране — это было как прикосновение раскалённого железа. Холод обжигал, нервные окончания взрывались сигналами боли. Но снег также очищал рану, вымывая грязь и сгустки крови, и — что более важно — сжимал сосуды, замедляя кровотечение. Запах металла усилился — железистый, сладковатый запах крови, смешанный с чем-то едким. Кровь немного уменьшила интенсивность течения, начиная свёртываться на холоде. Михаэль быстро убрал снег, схватил остатки своей разорванной рубашки и прижал к ране Исаги. Сильно. Достаточно сильно, чтобы остановить кровотечение, но не настолько, чтобы повредить ткани ещё больше. Руки немца были в крови Исаги — алой, тёплой, покрывающей пальцы и ладони. Он пытался остановить кровотечение, давить на рану с правильным давлением, правильным углом. Злость кипела внутри него — жгучая, разъедающая злость. На судьбу, которая привела их сюда. На себя, за то, что не предвидел засаду, за то, что позволил Исаги быть раненым. Но больше всего — сильнее, чем когда-либо раньше — он возненавидел советских солдат. Не абстрактную ненависть врагов на войне. Личную, интенсивную ненависть людей, которые причинили боль тому, кто имел значение. Исаги наконец взял контроль над телом. Крик вырвался — негромкий, но отчаянный. Михаэль инстинктивно закрыл ему рот рукой, приглушая звук, делая его едва слышным. — Тише, — прошептал он, глядя Исаги прямо в глаза. — Тише. Они могут быть рядом. Голос был жёстким, но в глазах было что-то другое. Беспокойство. Страх. Не за себя. За Исаги. Руки Михаэля начали дрожать. Он смотрел на японца — на бледное лицо, на выражение агонии, на кровь, которая всё ещё просачивалась сквозь импровизированную повязку — и не знал, как ещё помочь. Он убивал людей голыми руками. Разрывал их, уничтожал без колебаний. И ему всегда было плевать. Но видеть, как Исаги страдает, это вызывало боль внутри. Реальную, физически ощутимую боль в груди, как будто кто-то сжимал его сердце кулаком. Это было… новым. Пугающим. Исаги наконец перестал кричать. Дыхание стало хриплым, поверхностным, но более контролируемым. Михаэль убрал руку со рта японца. Резко, будто обжёгся чем-то. Где-то в глубине души — в месте, которое он пытался не признавать — шевелилась тёмная мысль. Я спас его. И из-за него меня тоже подстрелили. Злость на себя. За слабость. За то, что позволил эмоциям затуманить суждение. Если бы я оставил его. Если бы просто бросил и сражался… я был бы цел. Невредим. Мысль была ядовитой, отвратительной. И ещё более отвратительным было то, что она пришла вообще. Михаэль смотрел на Исаги, чьё лицо уже было испачкано кровью от его собственных рук. Красные размазы на щеках, на лбу, на губах. Он замер, будто в трансе, осознавая, о чём только что думал. С какого момента я вообще начал так думать? Он не хотел, чтобы Исаги умер. Не хотел его терять. Мысль о потере японца была невыносимой, вызывала панику, которую он не испытывал даже перед лицом собственной смерти. Но даже так… даже зная это… часть его, тёмная, прагматичная часть, которая была сформирована годами выживания, годами того, чтобы быть оружием — эта часть жалела. Жалела о выборе спасти Исаги вместо того, чтобы сражаться. И другая часть — та, что была новой, уязвимой, человечной — осуждала его за эти мысли. Ненавидела себя за то, что даже на секунду подумал так. Михаэль выдохнул, пытаясь собраться. Он только что испытал странное, противоречивое чувство. Внутренний конфликт между тем, кем он был — холодным, расчётливым убийцей — и тем, кем начинал становиться рядом с Исаги. Это было… дезориентирующим. — Михаэль… Тихий голос вырвал его из мыслей. Исаги смотрел на него, глаза были затуманены болью, но сознательны. Михаэль опустил взгляд, встретился с ним. И вся злость, вся тёмная мысль испарилась, заменённая чем-то другим. Облегчением. Заботой. Он жив. Всё ещё жив. Боль в собственном теле накатывала с большой силой. Адреналин, который поддерживал его, начал схлынуть, оставляя после себя чистую, неразбавленную агонию. Нога пульсировала. Плечо горело. Всё тело дрожало от потери крови и холода. Михаэль взял остатки ткани от своей рубашки — последние чистые куски — и начал оборачивать вокруг бедра, где пуля прошла насквозь. Туго. Очень туго, создавая импровизированный турникет, который остановит кровотечение, но также рисковал перекрыть кровообращение полностью, если оставить слишком долго. Боль была адская. Каждое затягивание узла посылало волну агонии, которая заставляла мир мерцать белым по краям. Но Михаэль держал всё внутри. Челюсть сжата так сильно, что зубы скрипели. Никакого звука. Нельзя было издавать звуки — советские солдаты могли быть поблизости. Исаги с трудом приподнялся, упёршись рукой в земляную стену норы. Каждое движение было агонией. Рана в груди посылала острые, пронзающие боли при малейшем напряжении. Но он должен был убедиться, что с Михаэлем всё нормально. Он посмотрел на немца, который навис над своей раненой ногой, сильно сжимая челюсть. Кровь капала на землю — медленно, но постоянно. Тёмные капли, впитывающиеся в сухую почву. Исаги видел рану на плече тоже — тёмное, рваное отверстие, окружённое опухшей, воспалённой тканью. Михаэль был весь в крови. Своей и Исаги. Он едва сидел, тело тряслось от напряжения и боли. Беспокойство всколыхнулось в груди Исаги — острое, почти болезненное. — Ты… сам весь в крови, — сказал он, голос хриплый. — Жить буду, — Михаэль отмахнулся, но это явно выглядело как ложь. Его лицо было слишком бледным. Дыхание слишком быстрым. Руки дрожали. Исаги немного подвинулся ближе. Взял оставшийся кусок ткани и попытался хоть как-то перевязать рану немца. Руки дрожали — от слабости, от боли, от холода. Он был слаб, истощён. Исаги выдохнул, пытаясь сосредоточиться, и случайно нажал на рану. Кайзер резко дёрнулся. Боль была неимоверной, ослепляющей. Мир на секунду стал белым. Михаэль инстинктивно схватил руку Исаги. Сильно. Почти до хруста костей. Он смотрел в глаза испугавшегося японца, и сквозь сжатые зубы выдохнул: — Не… так… Осознание того, что он причиняет боль Исаги, заставило его ослабить хватку. Он отпустил руку японца, заставляя себя дышать ровнее. — Медленнее, — голос был более контролируемым. — Через боль. Я покажу. Он взял руку Исаги — осторожно на этот раз — и начал показывать, как правильно прижимать ткань к ране, как обматывать, как завязывать узел, который будет держать, но не перекроет кровообращение полностью. Исаги кивнул, хоть и слабо. Руки всё ещё дрожали. Он аккуратно прижал ткань, стараясь повторить так, как показал Михаэль. Не идеально. Слишком осторожно, будто боялся сделать ещё хуже. Михаэль наблюдал молча. Челюсть сжата, взгляд тяжёлый. — Сильнее, — тихо сказал он. Исаги вздрогнул, но послушался. Сжал ткань крепче. Михаэль выдохнул сквозь зубы. Боль прошла по телу резкой волной, но он не отстранился. Прошло несколько секунд напряжённой тишины. — …Сойдёт, — наконец сказал Михаэль. Это прозвучало тихо. Почти небрежно. Но Исаги всё равно выдохнул, будто до этого не дышал. В норе стало тихо. Слишком тихо. Слышно было только их дыхание. Неровное. Тяжёлое. Каждый вдох давался с усилием. И где-то снаружи — ветер. Он усиливался, вой становился громче, более жалобным. Холод начал пробираться глубже. Нора давала защиту от ветра, но не от температуры. Земляные стены были холодными, отдавали свой холод внутрь пространства. Исаги первым почувствовал это по-настоящему. Адреналин схлынул полностью, оставив после себя только боль и истощение. Тело начало дрожать — сначала слабо, потом сильнее. Пальцы начали неметь. Ноги тоже. Дрожь стала неконтролируемой, сотрясая всё тело. Он сжал зубы, стараясь не показывать. Но Михаэль заметил. Конечно заметил. Он смотрел несколько секунд, молча, выражение лица было непроницаемым. Потом отвёл взгляд. — Так не пойдёт… — пробормотал он едва слышно. Исаги не сразу понял. — Что…? Михаэль не ответил сразу. Он закрыл глаза на секунду, будто собирался с мыслями или силами. А потом, не глядя: — Ближе. Исаги замер. — Что…? — Ты замёрзнешь, — раздражённо, но тихо. — Или хочешь сдохнуть здесь? Слова были грубые. Но голос — нет. В нём была… забота. Скрытая, но реальная. Исаги медленно подполз ближе. Сначала нерешительно. Потом чуть увереннее. Михаэль не двигался. Только следил. Когда расстояние стало слишком маленьким, он сам схватил Исаги за плечо и притянул ближе. Резко. Исаги тихо выдохнул от неожиданности и вспышки боли от раны. Теперь они были почти вплотную. Слишком близко. Холодная ткань. Холодная кожа. И тепло — слабое, но живое. Исаги чувствовал, как тяжело дышит Михаэль. Как его грудь поднимается и опускается неровно. Слишком быстро. Слишком тяжело. Признаки того, что тело немца борется — с болью, с потерей крови, с шоком. Исаги нахмурился, обеспокоенный. — Ты… — Молчи, — сразу перебил Михаэль. Тон не допускал возражений. Исаги замолчал. Прошло немного времени. Михаэль сжал его сильнее. Почти неосознанно, руки обхватили туже. Как будто боялся, что Исаги исчезнет. Растворится. Умрёт. И вдруг, тихо — так тихо, что Исаги почти не расслышал: — …Не умирай. Слова были едва различимы. Но интенсивность в них была ощутимой. Исаги замер. Сердце на секунду пропустило удар, потом забилось быстрее. Он не сразу понял, что услышал. Или… понял слишком хорошо. Он повернул голову, пытаясь посмотреть на лицо Михаэля. Но тот уже закрыл глаза. Лицо было спокойным, но челюсть была сжата, напряжение читалось в каждой линии. Исаги сглотнул комок в горле. — Я не умру… — ответил он так же тихо. Пауза, потом: — Так что… ты тоже не смей. Михаэль ничего не ответил словами. Но его хватка стала чуть крепче. Не болезненно. Просто… крепче. Подтверждением. Обещанием. Снаружи ветер усилился. Снег сыпался у входа в нору, частично закрывая его, создавая естественный барьер против холода и ветра. В норе становилось темнее. Тише. И холоднее, несмотря на их близость. Но между ними всё ещё оставалось тепло. Слабое. Хрупкое. Но живое. Два раненых тела, прижатых друг к другу, делящих последние остатки тепла жизни. Два солдата, которые должны были быть врагами, которые стали чем-то большим. Союзниками. Друзьями. Чем-то, что ни один из них не осмеливался назвать вслух. Дыхание синхронизировалось. Сердцебиение нашло общий ритм. В темноте, в холоде, на краю смерти, они держались друг за друга. Как последняя надежда. Как единственная константа в мире, который рушился вокруг них. И где-то, глубоко внутри каждого из них, родилось осознание. Я не могу потерять его. Не могу позволить ему умереть. Потому что без него… что останется? Ответ был слишком пугающим, чтобы рассматривать. Поэтому они просто держались. И ждали. Ждали утра. Ждали, переживут ли они ночь. Ждали чуда.​​​​​​​​​​​​​​​​