Пепел под мрамором

Дом Ноттов не любил, когда его вынуждали говорить. Гермиона поняла это не сразу, а только спустя два часа после исчезновения проекции Тибериуса, когда библиотека перестала притворяться обычной комнатой и стала тем, чем, вероятно, была всегда: тщательно выстроенной ловушкой для чужого любопытства. Защитные контуры на стенах вели себя нестабильно, то проступая серебристыми прожилками на дереве, то снова уходя в глубину панелей. Портреты молчали с оскорбительной старательностью. Даже Милт, вернувшийся от Гарри с новой повязкой и таким видом, будто оказаться рядом с Поттером было не менее опасно, чем рядом с кровожадной страницей, почти не поднимал глаз. Чёрную страницу они заперли в тройной фиксационный контур. Поверх золотистой сетки Гермиона наложила министерскую печать, а Нотт добавил родовой ограничитель, произнеся несколько слов на том же старом языке, которым вчера заставил проекцию дрогнуть. Слова были короткими, резкими, как щелчки закрывающихся замков. Гермиона не поняла их смысла, но почувствовала, как дом отозвался: не послушанием, нет, скорее раздражённым признанием чужого права. Это было неприятно. Дом слушался его, даже когда ненавидел. Гарри стоял у дверей библиотеки и выглядел так, будто готов был в любой момент нарушить все договорённости, международные конвенции и несколько законов о частной собственности, если Гермиона сделает хотя бы одно движение, похожее на падение. Нотт, заметив это, не сказал ничего. Только однажды посмотрел на поднятую палочку Гарри, потом на потолок, где тонко дрожали защитные линии, и сухо заметил: — Если мистер Поттер планирует героически умереть от потолочного проклятия, пусть хотя бы не делает это на ковре. Он персидский. Гарри посмотрел на него так, что менее воспитанный дом уже начал бы самозащиту. — Очень трогательно, что вас волнует ковёр. — Меня волнует всё, что потом придётся объяснять страховой комиссии. — Я могу объяснить проще, — сказал Гарри. — Дом бывшего Пожирателя смерти напал на сотрудника Министерства. Нотт повернулся к нему полностью. — Если вы хотите обвинить дом, Поттер, рекомендую подготовить доказательную базу. У него лучше адвокаты, чем у большинства живых. — Хватит, — сказала Гермиона, не поднимая головы от страницы. Оба замолчали. Не потому, что согласились, а потому что слишком хорошо знали этот её голос: сухой, ровный, почти бесцветный, за которым обычно следовало что-то неприятно точное. Она провела палочкой над чёрной страницей, не касаясь защитного контура. Серые линии внутри неё больше не двигались хаотично. Они собрались в тонкий узор, похожий на схему кровеносных сосудов или корней под землёй. На краю проявилась почти невидимая надпись: Memoria non perit. Mutat dominum. Гермиона тихо перевела: — Память не исчезает. Она меняет хозяина. Гарри выругался. — Это уже звучит как тёмная магия. — Это и есть тёмная магия, — сказал Нотт. Он произнёс это без попытки сгладить. Без «возможно», без «похоже», без удобной научной осторожности. Просто поставил факт на стол рядом со страницей, как нож. Гермиона посмотрела на него. — Вы уверены? — Да. — Почему? Нотт не ответил сразу. Он стоял у противоположного края стола, руки в карманах, плечи неподвижны, взгляд направлен на страницу, будто на ней лежала не улика, а что-то давно знакомое и глубоко отвратительное. После появления проекции он стал ещё тише. Не слабее, не растеряннее, но как будто часть его ушла в какое-то внутреннее место, куда Гермионе не было доступа. Туда, где маленький мальчик когда-то учился не говорить лишнего. — Потому что я видел эту фразу, — сказал он наконец. Гермиона медленно отложила перо. — Где? Его взгляд чуть сместился. Не к ней. К дальнему стеллажу, за которым начинался служебный проход к северному крылу. — В комнате отца. — Когда? — Мне было десять. Или одиннадцать. Точно не помню. Гарри сделал шаг вперёд, но Гермиона подняла руку, останавливая его, не отрывая взгляда от Нотта. — В каком контексте? — На внутренней стороне крышки шкатулки для воспоминаний. — Омут памяти? — Нет. Меньше. Старше. Личная вещь. Отец называл её пепельницей, хотя в ней никогда не было пепла. По крайней мере, обычного. Гермиона почувствовала, как все разрозненные детали в голове начинают подтягиваться друг к другу: пепел, память, кровь, наследник, страница, которая искала не просто доступ, а носителя. Всё ещё не складывалось в систему, но уже переставало быть хаосом. — Где эта шкатулка сейчас? — Не знаю. Гарри резко усмехнулся. — Удобно. Нотт посмотрел на него без выражения. — Поттер, если когда-нибудь вы найдёте в доме детства все вещи, которые ваш мёртвый отец хотел спрятать, напишите руководство. Уверен, оно станет бестселлером среди людей с отвратительным наследством. Гарри напрягся. На секунду в воздухе вспыхнуло что-то опасное, слишком личное. Гермиона увидела это раньше, чем оно успело превратиться в слова. — Гарри, — сказала она тихо. Он перевёл взгляд на неё, сжал челюсть и отступил на полшага. Нотт тоже отвернулся, но Гермиона заметила, как резко он вдохнул после собственной фразы. Возможно, он понял, куда ударил. Возможно, ему было всё равно. С ним вообще трудно было отделить намеренную жестокость от привычки защищаться так, чтобы не оставалось живого места. — Нам нужна эта шкатулка, — сказала Гермиона. — Для этого придётся войти в кабинет отца, — ответил Нотт. — Он в северном крыле? — Нет. Хуже. Он рядом. Гарри поднял брови. — Хуже, чем северное крыло? — Северное крыло хотя бы не притворяется кабинетом. Нотт подошёл к одному из стеллажей и провёл пальцами по резному краю полки. Дерево отозвалось едва слышным щелчком. Между двумя секциями книг появилась вертикальная линия, затем часть стены отступила внутрь, открывая узкий проход. Из темноты пахнуло сухой пылью, старым табаком и чем-то горьким, похожим на лекарственные настойки. Гермиона подняла палочку. — Я иду с вами. — Я не сомневался. — Я тоже, — сказал Гарри. Нотт даже не повернулся. — Нет. — Ещё раз скажешь мне «нет» в этом доме, и я… — Активируете защиту, которая сочтёт вас вооружённым вторжением, после чего мисс Грейнджер придётся выбирать между спасением вашей руки и сохранением улики. Я понимаю, что героизм традиционно плохо совместим с ожиданием, но попробуйте, Поттер. Ради ковра. Гарри сделал вдох через нос. Очень медленно. — Гермиона. Она посмотрела в проход. Узкий, тёмный, явно рассчитанный на тех, кто знал, куда идёт. И на тех, кого можно было легко запереть внутри. — Ты останешься у двери, — сказала она. — Если контур изменится или связь оборвётся, вызывай Робардса и группу зачистки. — Я ненавижу этот план. — Я тоже. — Это не делает его лучше. — Но делает нас честными. Гарри выругался себе под нос, но остался. Проход оказался короче, чем она ожидала. Пять шагов вниз, затем узкий коридор между стенами, обитыми тёмным деревом, и тяжёлая дверь без ручки. Нотт остановился перед ней. Вблизи Гермиона заметила на дереве следы старых заклинаний: не линии, не руны, а едва различимые вмятины, будто дверь много раз пытались открыть изнутри ногтями. Ей это не понравилось. — Что здесь было? — спросила она. — Кабинет. — А по двери выглядит как камера. — В доме Ноттов разница часто зависела от того, с какой стороны ты стоишь. Он поднял руку к кольцу. Тёмный камень на его пальце мутно блеснул. — Теодор. Он остановился. Медленно повернул голову. Гермиона не сразу поняла, почему назвала его по имени. После вчерашнего это уже не было случайностью, но всё ещё звучало слишком близко для человека, который формально оставался субъектом расследования. — Да? — Если за дверью есть что-то, о чём мне нужно знать до входа, скажите сейчас. Нотт несколько секунд смотрел на неё, и в полумраке прохода его лицо казалось более резким, почти вырезанным из того же тёмного дерева, что стены. — За этой дверью мой отец проводил большую часть времени, когда был дома. Этого достаточно. — Нет. — Для меня — да. Он коснулся кольцом гладкой поверхности двери и произнёс слово, которого Гермиона не разобрала. Дерево впитало звук, потемнело, затем медленно разошлось без скрипа. Кабинет Тибериуса Нотта не был похож на логово безумца, и именно поэтому Гермионе стало не по себе. Она ожидала чего угодно: алтарей, крови, черепов, грубых следов жестокости, той банальной театральной тьмы, которую легко ненавидеть. Вместо этого перед ней оказалась строгая, почти красивая комната с высоким окном, тяжёлым письменным столом, шкафами для документов, камином из чёрного мрамора и двумя креслами, поставленными под углом для бесед. Всё было на месте, всё было достойно, всё выглядело так, будто хозяин мог выйти минуту назад и вернуться с бокалом огневиски. На столе стояла чернильница. Рядом — нож для писем с серебряной рукоятью. На стене висела карта Европы с тонкими красными нитями, соединявшими Лондон, Париж, Вену, Рим и Прагу. На каминной полке стояли часы, остановившиеся на трёх сорока семи. Гермиона вошла первой, хотя Нотт явно хотел сделать это сам. Воздух в комнате был неподвижным. Сухим. Не мёртвым, а законсервированным. Так пахнут письма, которые не отправили, и вещи, принадлежавшие человеку, чьё влияние пережило его тело. — Ничего не трогайте без фиксации, — сказала она. — Вы в кабинете моего отца. Поверьте, у меня нет желания трогать здесь что-либо без крайней необходимости. Гермиона начала осмотр с письменного стола. Защитные чары на нём были старыми, но не агрессивными; скорее замки, чем ловушки. Нотт стоял у окна, не помогая. Снова наблюдал, но теперь в этом наблюдении не было вчерашней проверки. Он будто заставлял себя оставаться в комнате и не смотреть слишком долго ни на одну вещь. — Где могла быть шкатулка? — В правом нижнем ящике. Если он не перенёс её. — Ящик защищён? — Всё здесь защищено. — Конкретнее. — Правый нижний ящик открывался кровью. Гермиона подняла глаза. — Вашей? — Его. Позже — моей, если он изменил привязку. — Если не изменил? — Тогда ящик не откроется или попытается доказать, что я недостаточно похож на отца. Фраза должна была прозвучать как очередная сухая насмешка, но не прозвучала. В ней было слишком много неприятной, почти телесной усталости. — Мы не будем использовать вашу кровь без необходимости, — сказала Гермиона. — В этом доме кровь обычно считают самым коротким путём. — Я предпочитаю длинные. — Это заметно по вашим отчётам. Она бросила на него быстрый взгляд, но не ответила. Вместо этого наложила на ящик диагностическое заклинание. Дерево едва заметно нагрелось, руны под поверхностью вспыхнули красноватым и тут же погасли. — Привязка есть, но слабая. Можно обойти через архивную санкцию. — Министерская печать против родового стола? — Министерская печать плюс моё упрямство. — Теперь мне почти жаль стол. Гермиона приложила к ящику официальный знак доступа, произнесла формулу, затем добавила тонкий слой нейтрализующего заклинания. Первые два контура прошли легко. Третий вдруг сопротивлялся, как живая связка. Внутри стола что-то щёлкнуло, и по поверхности дерева проступила тонкая красная линия. Нотт резко выпрямился. — Отойдите. — Нет. — Это кровный откат. — Вижу. — Тогда, может быть, перестанете спорить с мебелью? — Я не спорю. Я её убеждаю. Красная линия вытянулась к её пальцам. Гермиона усилила нейтрализацию, но контур оказался хитрее: он не атаковал прямо, а искал биологический отклик, как вчерашняя страница. Её перчатка начала темнеть у кончиков пальцев. Нотт оказался рядом мгновенно. — Уберите руку. — Если я уберу сейчас, он закроется. — Если вы не уберёте, он возьмёт кровь. — Не драматизируйте. — Я не драматизирую, чёрт возьми. Он схватил её за запястье поверх перчатки и резко отвёл руку от ящика. В тот же миг красная линия выстрелила тонкой иглой и ударила туда, где секунду назад были её пальцы. Вместо Гермионы она задела руку Нотта. Кожа на его ладони рассеклась. Кровь выступила быстро, ярко, почти неприлично живо на фоне чёрного дерева. Ящик щёлкнул и открылся. Гермиона застыла на долю секунды. Потом раздражение, испуг и злость на саму себя слились в одно. — Вы идиот. — Не впервые слышу. — Я контролировала процесс. — Процесс был в полудюйме от вашей руки. — Вы не должны были… — Что? — Он посмотрел на неё, и в голосе появилась резкость. — Позволить столу моего отца попробовать вашу кровь? Простите, мисс Грейнджер, я не всегда следую протоколу, когда семейная мебель начинает вести себя как голодная тварь. Она сжала губы, вытащила из сумки чистую салфетку и протянула ему. — Дайте руку. — Не нужно. — Дайте. Руку. На этот раз её голос не оставлял места для спора. Нотт посмотрел на неё с почти насмешливым удивлением, но руку всё-таки протянул. Гермиона взяла её осторожно, но крепко. Его пальцы были холодными, ладонь — напряжённой. Разрез оказался тонким и глубоким, как от идеально заточенного лезвия. Она очистила кровь с кожи. Нотт молчал. — Больно? — спросила она, прежде чем успела решить, что вопрос неуместен. — Терпимо. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который вы получите. Она наложила заживляющее заклинание. Рана затянулась медленно, оставив узкую красную линию. На секунду Гермиона увидела на его ладони старые следы — почти исчезнувшие, но узнаваемые: тонкие шрамы поперёк кожи, слишком ровные для случайностей. Она не спросила. Нотт заметил, что она заметила. — Не начинайте. — Я ничего не сказала. — Вы громко молчите. Гермиона отпустила его руку. — Это профессиональное. — Ужасная профессия. — Согласна. Открытый ящик пахнул пылью, старым пергаментом и чем-то спиртовым. Внутри лежали несколько писем, маленький ключ без зубцов, засушенная веточка тиса, обёрнутая чёрной нитью, и шкатулка из тёмного металла. Она была размером с ладонь, овальная, без видимого замка. На крышке тонкой гравировкой была выведена фраза, которую Гермиона уже видела на странице: Memoria non perit. Mutat dominum. Память не исчезает. Она меняет хозяина. Нотт смотрел на шкатулку так, будто она могла заговорить голосом отца прямо сейчас. — Это она? — Да. — Вы знаете, как открыть? — Знал. — В детстве? Он кивнул. — Отец открывал её при мне. Один раз. Возможно, специально. — Зачем? — Чтобы я понял, что вещи не обязаны быть живыми, чтобы быть опасными. Гермиона осторожно подняла шкатулку заклинанием и перенесла на чистый участок стола. Металл не отреагировал на министерскую печать, но когда она попыталась просканировать внутреннюю структуру, крышка покрылась мелкой испариной, будто шкатулка вспотела. — Внутри воспоминание. Нотт молчал. — Или его фрагмент. — Возможно. — Если это связано с Пепельным Кругом, нам нужно посмотреть. — Нет. Ответ был мгновенным. Слишком мгновенным. Гермиона подняла глаза. — Теодор. — Нет. — Вы понимаете, что это может быть ключевой уликой? — Я понимаю, что это принадлежало моему отцу. — Именно поэтому… — Нет. Она обошла стол и встала напротив него. Он был выше, и обычно это почти не имело значения; сейчас, в кабинете его отца, рядом со шкатулкой, из-за которой воздух стал тяжелее, эта разница вдруг почувствовалась. Нотт смотрел на неё сверху вниз, но не давил ростом. Он вообще не давил. Просто стоял так неподвижно, будто любое движение могло сорвать с него что-то последнее. — Если вы откажетесь, мне придётся зафиксировать препятствие следственным действиям. — Фиксируйте. — И запросить принудительный доступ. — Запрашивайте. — Вы готовы потерять контроль над процедурой? — Я не контролирую её с той минуты, как эта чёртова страница произнесла его голос. Гермиона замолчала. Это было сказано не громко, но с такой усталой злостью, что спор на секунду потерял форму. — Почему вы так боитесь этой шкатулки? — спросила она тише. — Потому что я не знаю, что именно он туда положил. — Это не страх. Это осторожность. — Вы хотите различать их сейчас? — Да. — Зачем? — Потому что если это страх, он может быть частью защиты. Если осторожность — частью опыта. Нотт смотрел на неё долго. Потом отвёл взгляд к окну, за которым дождь снова размывал мёртвый сад. — Вы невыносимо умны в самые неудобные моменты. — Мне часто говорили. — Уверен, не с благодарностью. Она не улыбнулась. — Мы можем открыть шкатулку в контролируемых условиях. С фиксацией, защитой, ограничением доступа. Я не войду в воспоминание без вашего согласия, если оно окажется личным. — Вы не сможете понять, личное оно или нет, пока не войдёте. — Тогда вы войдёте первым. Он резко посмотрел на неё. — Нет. И вот теперь она поняла. Не полностью, но достаточно. Он боялся не шкатулки. Не даже отца. Он боялся того, что внутри окажется не чужая тайна, а его собственная память, которую он не выбирал показывать. В доме Ноттов доступ всегда был оружием. К комнатам, документам, крови, воспоминаниям. Гермиона пришла сюда с правом Министерства, печатями, законами и профессиональной уверенностью, что любую закрытую вещь можно открыть, если она имеет значение для дела. Но перед ней стоял человек, которого всю жизнь, возможно, учили: если кто-то получил доступ к твоей слабости, он уже победил. Это не делало его невиновным. Не делало безопасным. Но делало картину сложнее. — Хорошо, — сказала она. Нотт нахмурился. — Что «хорошо»? — Мы не открываем её прямо сейчас. — Это уступка? — Это здравый смысл. — В вашем исполнении они выглядят одинаково подозрительно. — Не привыкайте. Она наложила на шкатулку защитный контур и зафиксировала её местоположение в протоколе. Нотт наблюдал, но уже иначе: не проверял, а будто пытался понять, какую цену придётся заплатить за её временное отступление. Гермиона ничего не объясняла. Ей самой не нравилось, что она сделала. Следователь в ней требовал открыть шкатулку немедленно; человек — тот самый, которого она обычно держала подальше от рабочих документов, — сказал, что нельзя добывать правду так же, как её когда-то добывали люди вроде Тибериуса Нотта. Иногда методы тоже были стороной. — Есть другой путь, — сказал Нотт неожиданно. Гермиона подняла голову. — Какой? — В кабинете есть зеркало памяти. Не Омут. Слабее. Оно не хранит воспоминания полностью, только отражает то, что комната считает связанным с предметом. — Комната считает? — Дом считает. — И вы предлагаете доверить выбор вашему дому? — Нет. Я предлагаю получить фрагмент без открытия шкатулки. — Почему не сказали сразу? — Потому что надеялся, что вы уйдёте. — Оптимистично. — Я же быстро исправился. Зеркало находилось за картой Европы. Нотт снял карту одним движением, и за ней обнаружилась узкая ниша. Внутри стояла тёмная зеркальная пластина без рамы, мутная, словно её поверхность была не стеклом, а водой с пеплом. Гермиона сразу почувствовала старую магию: не агрессивную, но неприятно интимную. Такие вещи не показывали факты. Они показывали следы. — Оно безопасно? — спросила она. — Нет. — Честно. — Бесполезно врать человеку, который всё равно проверит. — Наконец-то мы пришли к чему-то разумному. Нотт коснулся зеркала окровавленным пальцем. Гермиона хотела возразить, но было поздно. Капля крови впиталась в мутную поверхность. Шкатулка на столе тихо звякнула, хотя никто её не трогал. Зеркало потемнело. Комната вокруг них изменилась не сразу. Сначала исчез звук дождя. Потом запахи стали резче: табак, чернила, воск, детский страх, хотя последний, конечно, не имел запаха — Гермиона это понимала и всё равно чувствовала. Воздух дрогнул, и перед ними проступил кабинет, тот же самый, но более живой, более тёплый, освещённый огнём в камине. У стола стоял мальчик. Теодор. Лет десяти, может, одиннадцати. Тонкий до хрупкости, в тёмной парадной мантии, слишком аккуратной для ребёнка. Волосы приглажены, лицо бледное, руки опущены вдоль тела. Он стоял прямо, почти без движения, и от этого выглядел не воспитанным, а выдрессированным. За столом сидел Тибериус Нотт. Живой. Гермиона знала, что это лишь отражение, фрагмент, след памяти, но тело отреагировало раньше разума: пальцы сжались вокруг палочки. В живом Тибериусе было меньше пепельной театральности, чем в проекции, и оттого он выглядел страшнее. Сухое лицо, тёмные глаза, длинные пальцы, спокойно лежащие на столе рядом с серебряным ножом для писем. Он не повышал голос. Ему не нужно было. — Повтори, — сказал он. Маленький Теодор молчал. Тибериус поднял взгляд. — Я не просил тебя думать, сын. Я просил повторить. Мальчик сделал вдох. — Не говорить лишнего. — Дальше. — Не бить первым, если можно заставить другого ударить за тебя. — Дальше. Губы ребёнка дрогнули, почти незаметно. — Не плакать. Тибериус склонил голову. — Почему? — Потому что слёзы сообщают, куда бить. — Хорошо. Дальше. Мальчик сжал пальцы так, что костяшки побелели. — Не выбирать сторону слишком рано. — Почему? — Потому что сторона может проиграть. — Нет. Пауза была короткой. Нож для писем с тихим звоном сдвинулся по столу, хотя Тибериус едва коснулся его пальцем. — Подойди. Маленький Теодор подошёл. Не сразу. На один шаг. Потом ещё. Гермиона почувствовала, как стоящий рядом взрослый Нотт перестал дышать ровно. Тибериус взял мальчика за запястье. — Почему нельзя выбирать сторону слишком рано? Теодор молчал. — Ответ. — Потому что сторона может потребовать доказательств. — Лучше. — И потому что доказательства остаются. — Вот теперь правильно. Тибериус отпустил его руку и открыл ту самую металлическую шкатулку. Внутри светилась тонкая серебристая нить. Воспоминание. Или что-то, похожее на него. — Люди думают, что верность живёт в сердце, — сказал он. — Это сентиментальная чушь для тех, кто проигрывает войны. Верность живёт в привычке, в страхе, в повторении и в том, что человек считает собственным решением. Если заставить грубо, он будет искать выход. Если научить с детства, он сам назовёт клетку домом. Маленький Теодор смотрел на шкатулку. — А если он поймёт? Тибериус улыбнулся. Почти ласково. От этой ласки Гермионе стало холодно. — Тогда нужно, чтобы ему было поздно. Он поднял палочку. Теодор вздрогнул, но не отступил. — Не двигаться, — сказал отец. Мальчик замер. — Не спрашивать. Губы ребёнка сжались. — Не запоминать то, что не разрешено помнить. Палочка коснулась его виска. Гермиона шагнула вперёд, забыв, что это лишь отражение. Взрослый Нотт резко схватил её за локоть. — Не надо. — Он… — Я знаю. Заклинание в воспоминании вспыхнуло холодным белым светом. Маленький Теодор не закричал, но его тело выгнулось так, будто боль прошла не по коже, а под черепом. Пальцы судорожно вцепились в край стола. На губе выступила кровь: он прикусил её, чтобы не издать звука. Тибериус смотрел спокойно. — Хорошо, — сказал он, когда мальчик снова смог стоять. — Видишь? Ты можешь быть достойным, если перестанешь мешать себе чувствами. Маленький Теодор поднял глаза. В них было что-то пустое и мокрое, но слёз не было. Он выучил урок. Слишком хорошо. — Что ты должен делать, если услышишь о Пепельном Круге? — спросил Тибериус. Мальчик моргнул. Секунду назад он, возможно, знал ответ. Или не знал. Или его уже забрали. — Молчать. — Всегда? — Пока дом не откроет дверь. — Кому? Теодор не ответил. Тибериус наклонился ближе. — Кому, сын? Мальчик прошептал что-то. Зеркало исказило звук, проглотило слово, оставив только шорох, похожий на пепел, рассыпанный по мрамору. Гермиона попыталась разобрать, но фрагмент уже распадался. Кабинет стал мутным, огонь в камине вытянулся серой полосой, фигура Тибериуса рассыпалась в тёмные пятна. Последним исчез маленький Теодор — стоящий прямо, с кровью на губе, с пустыми глазами ребёнка, которого только что научили не помнить собственную боль. Зеркало погасло. Дождь вернулся. Несколько секунд никто не говорил. Гермиона чувствовала руку Нотта на своём локте. Он всё ещё держал её, но, кажется, сам этого не замечал. Его пальцы были холодными, хватка — слишком сильной. Она могла бы вырваться. Не стала. Потом он резко отпустил её, будто прикосновение обожгло. — Достаточно. Гермиона повернулась к нему. — Теодор… — Достаточно, мисс Грейнджер. Он подошёл к зеркалу и одним резким движением закрыл нишу картой Европы. Карта вернулась на место, красные нити между городами снова легли поверх стены, будто ничего не произошло. Его движения были точными, но слишком быстрыми. Контроль треснул, и он торопился собрать его обратно до того, как она успеет рассмотреть обломки. — Это было воспоминание о вашем отце, — сказала она тихо. — И о Пепельном Круге. Мы должны… — Мы ничего не должны делать с этим сейчас. — Он применил к вам заклинание памяти. — Я заметил. — Вам было десять. — Возможно. — Это важно. Он повернулся к ней. Глаза у него были тёмные и злые, но злость эта не вся была обращена на неё. — Для дела? — И для дела тоже. — Как удобно. Вы нашли способ сделать моё детство вещественным доказательством. Фраза ударила точно. Гермиона вздрогнула внутри, хотя лицо осталось спокойным. — Я не это имела в виду. — Но именно это происходит. — Я пытаюсь понять, что он сделал. — Нет. Вы пытаетесь открыть всё, что заперто, потому что привыкли считать закрытую дверь вызовом. — А вы привыкли считать любую попытку понять вторжением. — Потому что в моём доме это обычно одно и то же. Они стояли слишком близко у стола Тибериуса Нотта, между шкатулкой, ножом для писем и картой, на которой красные нити связывали города, как шрамы связывают кожу. Гермиона впервые за всё время посмотрела на Теодора не как на наследника, не как на возможного носителя информации, не как на холодного, раздражающе умного мужчину, который умел превращать разговор в дуэль. Она увидела человека, который стоял в комнате собственного детства и ненавидел её так тихо, что это почти походило на равнодушие. Это не оправдывало его семью. Не оправдывало молчание, подписи, наследственные привилегии, годы, в течение которых такие дома стояли целыми, пока другие люди собирали по кускам свою жизнь. Но картина стала сложнее, и Гермиона не могла заставить себя обратно упростить её. — Я не собираюсь использовать это против вас, — сказала она. Он усмехнулся. Коротко, без радости. — Все так говорят перед тем, как получают возможность. — Я не ваш отец. Нотт замер. Слова прозвучали резче, чем она хотела, но, возможно, именно поэтому наконец достигли цели. Он смотрел на неё долго, так долго, что Гермиона услышала собственное дыхание, дождь за окном, слабое потрескивание защитной сетки вокруг шкатулки. — Нет, — сказал он наконец. — Вы просто пришли в его кабинет с печатью Министерства. — Да. И с выбором остановиться, когда понимаю, что могу причинить вред. — Вы остановились не потому, что поняли. Вы остановились потому, что я сказал «нет». — И я его услышала. Он отвернулся первым. На этот раз в этом не было поражения, скорее необходимость не показать слишком много. — Не путайте доступ к архиву с доступом ко мне, мисс Грейнджер. Фраза упала между ними холодно и окончательно. Гермиона сжала пальцы, но не позволила себе ответить сразу. Ей хотелось сказать, что он сам сделал себя частью дела, когда запросил её имя, когда открыл дом, когда привёл её к шкатулке. Хотелось напомнить, что правда не обязана быть комфортной для тех, кто её унаследовал. Хотелось — и это было хуже всего — сказать, что она не собиралась лезть туда, где ему больно, если это не нужно для расследования. Но любое из этих объяснений сейчас прозвучало бы как оправдание. — Хорошо, — сказала она. — На сегодня достаточно. Нотт не повернулся. — Вы уходите? — Да. Шкатулка остаётся под двойной защитой. Я зафиксирую, что получен фрагмент отражения, но без полного описания личных деталей до согласования формулировки. Теперь он всё-таки посмотрел на неё. — Вы можете так сделать? — Могу. — Почему? Гермиона убрала блокнот в сумку. — Потому что не всё, что имеет значение, должно быть немедленно превращено в протокол. Он молчал, и она не стала ждать ответа. В библиотеке Гарри встретил её таким взглядом, будто за последние пятнадцать минут успел представить восемь вариантов катастрофы и теперь оценивал, какой из них ближе к реальности. Он сразу заметил выражение её лица, затем посмотрел на Нотта, вышедшего следом, и нахмурился. — Что произошло? Гермиона ответила не сразу. В библиотеке всё выглядело почти спокойно: чёрная страница заперта, чай давно остыл, Милт стоял у камина с перевязанным запястьем, портреты продолжали молчать. Дом снова притворялся домом. — Мы нашли подтверждение, что Тибериус Нотт работал с памятью, — сказала она наконец. — И что Пепельный Круг связан с детскими клятвенными структурами или подготовкой наследников. Пока этого достаточно. Гарри посмотрел на неё внимательнее. Он понял, что она не сказала всего. Конечно, понял. — Гермиона. — Не сейчас. Он задержал взгляд ещё на секунду, потом кивнул. Не согласился — отложил спор. Они вышли из дома уже под вечер. Дождь стал мягче, но не прекратился. Сад Ноттов выглядел почти чёрным, вода собиралась на каменных лицах статуй, мёртвые розы дрожали под ветром. У ворот Гарри пошёл вперёд, чтобы проверить контур выхода, а Гермиона на несколько секунд осталась на ступенях. Нотт стоял в дверях. — Мисс Грейнджер. Она обернулась. — Да? Его лицо снова было спокойным, почти безупречным, но теперь Гермиона знала, сколько труда стоит эта безупречность. — В следующий раз, если захотите спросить о моём детстве, спрашивайте прямо. Не через предметы моего отца. — Я не хотела… — Хотели. Просто не так. Она приняла это. Неприятно, но честно. — Хорошо. В следующий раз спрошу прямо. — Я не обещал ответить. — Я не обещала, что перестану спрашивать. На мгновение между ними снова возникло то самое раздражение — умное, живое, почти спасительное после комнаты, где маленький мальчик учился не плакать. Нотт посмотрел на неё, и в уголке его губ мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — Разумеется. Гермиона спустилась по ступеням. У ворот Гарри уже ждал её, нетерпеливо постукивая пальцами по рукояти палочки. Она чувствовала спиной взгляд Нотта до тех пор, пока ворота не закрылись между ними. В экипажной аллее пахло мокрой землёй и гнилыми листьями. Гермиона шла рядом с Гарри и думала о зеркале памяти, о серебристой нити в шкатулке, о голосе Тибериуса, о мальчике, который прикусил губу до крови, чтобы не закричать. Она всё ещё не доверяла Теодору Нотту. Но прежняя прямолинейность недоверия больше не возвращалась.