Ты солдат

      

***

      Она просыпается за секунду до будильника.       В темноте комнаты общежития Вероника нащупывает телефон на тумбочке — 5:30 утра. Бабушка говорила, что это дар, умение просыпаться без звука, «как собака». Ника криво усмехается в подушку. Не дар. Привычка. Спортсмены не спят, они просто перезаряжаются.       Антон на соседней кровати дышит ровно и беззаботно, одеяло сбилось комом, одна нога свисает на пол. Он похож на большого щенка, которого пнули, но он все равно улыбается во сне. Ника завидует этой легкости. Шастун может жрать пиццу на ночь, весить на три килограмма больше нормы и все равно выдать тройной аксель на раз-два. Она же съест лишнюю рисинку — и на утро живот выпирает, или ей так кажется. Взвешивание по средам — ее личный ад. Но Паша говорил, что дисциплина — это свобода. После Паши осталась только дисциплина. Свобода куда-то делась.       Она бесшумно выбирается из кровати, натягивает тренировочные штаны, кофту с длинным рукавом, завязывает волосы в высокий пучок. Волнистые пряди норовят выбиться — их много, они непослушные, как сама Ника. Хотя все думают, что она послушная.       На лед она выходит в 6:15, когда остальной мир еще спит.       Каток на Крестовском острове пахнет холодом, железом и старым деревом бортов. Весь этот запах — ее дом. Лед сегодня мягкий, с мелкими полосами от ночной заливки. Ее коньки поют привычную песню — вжик-вжик, дуга, переход. Спираль. Вращение.       Она закрывает глаза и делает тройной лутц.       Приземление жесткое. Лодыжка стреляет — застарелая боль, которая живет внутри нее как отдельный зверек. Он притаился после того злосчастного падения на юниорском Гран-при год назад. Ника никогда не говорила Паше, как сильно болит. Терпела. Спорт — это терпеть.       Знала бы бабушка, что внучка каждое утро колет диклофенак и перематывает эластичным бинтом, — убила бы. Сначала врача, потом Нику. — Вероника Вячеславовна, вы как? — это буфетчица тетя Зина, которая приходит в шестом часу по старой памяти. Ника улыбается, вытирая лицо. Откуда пот, если только размялась? Волнуется. Всю ночь ворочалась, думала о нем. О новом тренере. — Хорошо, теть Зин, — врет она. — Все отлично.       Отлично. Ненавидит это слово. Паша уходит. Паша, который пять лет возил ее по сборам, который держал ее за руку после смерти родителей, который говорил «Ты моеф солнце, Вероничка». Уходит. В Москву. На шоу. Потому что деньги. Потому что ему надоело растить сирот и упрямых балбесов вроде Антона.       Она гонит мысли прочь и делает еще один прыжок. И еще. И еще.       К восьми утра ее трясет, колени гудят, а левая лодыжка пульсирует в такт сердцу.       Она успевает принять душ и переодеться в обычную одежду — джинсы, белая футболка, поверх толстовка с капюшоном — до того, как в раздевалку влетает Антон с рюкзаком наперевес. — Никуся! — орет он так, будто они не виделись неделю, а не пять часов. — Ты представляешь, я этого Попова вчера в интернете глянул. У него лицо вообще не двигается. А на пресс-конференциях он односложно отвечает. Думаешь, он вообще умеет разговаривать? — Умеет, — тихо говорит Ника, заправляя влажную прядь за ухо. — Он чемпион. Три Олимпиады. Это не просто так. — Ну вот ты у нас фанатка, да? — Антон пихает ее в плечо. — Главное, чтобы он тебя не сожрал. Ты слишком мягкая. Нет, я тебя, конечно, защитю... Защищу... Ну ты поняла. — Я не мягкая, — она поправляет лямку рюкзака и смотрит в глаза лучшему другу. В ее зеленых глазах — сталь. Антон ее знает, поэтому не спорит. Только вздыхает: — Ладно, пошли к нашему новому надзирателю.       В хореографический зал они заходят вместе. Ника — первой, ровно в 10:55. Антон отстает, потому что вечно копается.       Паша уже там. Стоит у окна, спиной к ним. Рядом — Сергей Матвиенко, хореограф, вечно в обтягивающих лосинах и с планшетом в руках. Сергей подмигивает Нике, она слабо улыбается в ответ. С ним легко. С Пашей — тяжело. Паша пахнет потом и сигаретами, он нервничает. Видно по тому, как дергает плечом. — Ну что, орлы, — он оборачивается. — Последний день под моим командованием. Не переживайте, Попов — кремень. Он вас доведет. Только... — Паша мнется, подбирая слова. — Антон, выкинь дурь из головы. Ника, не молчи, если что-то болит.       Ее сердце екает. Он что, знает? — Все болит, это спорт, — пожимает плечами Ника, надевая броню безразличия.       В зал входит он.       Тишина накрывает помещение, как одеяло. Даже Антон перестает чавкать жвачкой.       Арсений Попов — это не человек. Это статуя. Высокий, жилистый, плечи широкие, руки длинные — фигурист классической закалки. Темные вьющиеся волосы чуть влажные, будто он только из душа. Глаза — льда холоднее. Небесно-голубые, как у полярной лисы. Скулы острые, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрит на них так, будто они — бракованный товар на витрине, который ему предстоит рассортировать. — Прохорова, — его голос низкий, тихий, без интонаций. — Шастун.       Он не здоровается. — Сегодня в 11:00 выход на лед. Прохорова, ты идешь первой. Короткая программа. Шастун — через двадцать минут. — А разминка? — вякает Антон.       Арсений поворачивает голову медленно, очень медленно. Нике кажется, что треск шейных позвонков нарушает тишину. — Разминка была в 8:00. Ты опоздал. Твои проблемы. — Так я не знал, что— — Ты прочитал расписание, — перебивает Попов. — Я его скинул вчера в 18:00. Выход на лед в одиннадцать. Никаких «но».       Антон открывает рот и закрывает. Ника дергает его за рукав, шепча: «Тох, заткнись». — Прохорова, — Арсений переводит взгляд на нее. — Ты не попрощалась с тренером? У тебя пять минут.       Это почти учтивость. Или проверка.       Она подходит к Паше, который стоит в углу, потупив взгляд. И тут Ника чувствует, как предательски сжимается горло. Только не плакать. Ника не плачет.       Паша обнимает ее первым — по-отцовски, крепко, с хрустом в позвонках. — Ника, ты справишься, — шепчет он в ее волнистую макушку. — Ты самая сильная из всех, кого я знал. — Паш... — голос ломается. — Не уходи. — Надо, солнце. Так надо.       Она отстраняется, вытирает глаза тыльной стороной ладони. Злится на себя за слабость.       И тут Паша улыбается — той своей фирменной улыбкой, от которой всегда становилось легче. Только сейчас в ней столько боли, что Ника не выдерживает первой отводит взгляд. — Ты солдат, — тихо, почти шепотом, пропевает он. Негромко, интимно, как колыбельную.       Ника усмехается сквозь слезы. Это их игра, их мантра. Она подхватывает, голос хриплый, но ровный: — Недоношенный ребенок войны.       Паша кивает, треплет ее по волнистой макушке, и отходит к двери. Оборачивается на секунду, бросает взгляд на Антона, который почему-то смотрит в потолок, часто моргая, на нового тренера, который застыл с непроницаемым лицом, не понимая ни слова. — Берегите себя, орлы, — говорит Паша. И уходит.       Дверь закрывается. Тишина становится вязкой.       В зале остаются только Ника, Антон, Сергей... и Арсений.       Арсений переводит взгляд с двери на Нику. В его глазах — лед и легкое, едва уловимое замешательство. Он явно не понял ни слова из этого странного диалога. Не его эпоха, не его фильмы, не его боль.       Тишину взрывает движение. Антон молча разворачивается и идет к выходу. Не бегом, но быстро. Резко. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Он не смотрит на Арсения. Не смотрит на Нику. Плечом толкает дверь и исчезает в коридоре. — Шастун, — спокойно, но требовательно зовет Попов. — Антон.       Никто не отвечает.       Через десять секунд из коридора доносится глухой звук — то ли стена, то ли шкафчик. И сдавленный, едва различимый всхлип.       Арсений замирает. Поворачивает голову к Сергею. Тот пожимает плечами и тихо говорит: — Потом. Ему сейчас лучше побыть одному. Тяжелый день.       Попов кривит губы. «Сопли», — читается в его взгляде. Но он молчит. Не преследует. Не ругает.       Ника стоит посреди зала, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел. Она знает, что сейчас у Антона творится в душе. Потому что у нее самой — то же самое. Просто она научилась не показывать. Надела броню. — Переодевайся, — коротко бросает Арсений, уже теряя интерес к этой сцене. — Лед в одиннадцать. Не опаздывай.       Ника кивает, сглатывает ком, разворачивается и идет к раздевалке.       Она почти доходит до двери, когда слышит за спиной тихое, почти удивленное: — «Недоношенный ребёнок войны»... Странные у вас отношения с тренером.       Ника замирает на секунду. Потом оборачивается и смотрит Арсению прямо в глаза — в эти ледяные, ничего не понимающие, бесконечно чужие глаза. — Это не отношения, — говорит она тихо. — Это война, Арсений Сергеевич. В которой вы теперь главнокомандующий.       И уходит.       Он остается стоять посреди пустого зала, провожая ее взглядом. В голове крутится непонятная фраза про недоношенного ребенка. В груди — странное, давно забытое ощущение.       Неужели совесть? — Чушь, — бормочет Попов себе под нос.       Но идет за Антоном, который плачет в раздевалке, подперев стену кулаком. Потому что тренер — это все-таки не только про прыжки.       Арсений заходит, молча садится на скамейку напротив, скрещивает руки на груди. — Давай, Шастун. Выплачься. У тебя пять минут. Потом выходишь на лед и делаешь каскад три-три, пока не перестанешь срываться.       Антон поднимает на него заплаканные глаза. Сейчас в них нет обычной дурацкой насмешки. Только усталость. — А если я не могу, Арсений Сергеевич? — Можешь, — голос твердый, как лед. — Просто пока не знаешь об этом.