Бессмертный: Сердце без крови

Азра

Я пью кофе уже три тысячи лет. Ну, не этот конкретно — этот я взял пять минут назад в угловой кофейне на Бродвее, американо, без сахара, — но в целом: три тысячи лет я пью кофе, чай, вино, дождевую влагу с листьев, кровь врагов (было дело, но мне не понравилось), и за всё это время я так и не привык к его горечи. Это каждый раз застаёт меня врасплох, как и люди… Девушка за столиком у окна не знает, что через четыре минуты её жизнь изменится. Она симпатичная, лет двадцати двух, с растрёпанным пучком на затылке и затёкшим взглядом человека, который пишет диплом третью ночь подряд. На столе перед ней — ноутбук, телефон экраном вверх, чашка с капучино и нетронутый круассан. Я смотрю на неё уже три минуты. Не подумайте ничего дурного — это работа… Если она сейчас встанет и потянется за салфеткой, то заденет телефон локтем — он упадёт экраном на кафель вдребезги. А ведь через час ей должны позвонить из лаборатории, где она проходит стажировку: профессор, который ведёт её диплом, наконец получил грант, нужен ассистент, выезжать прямо завтра. Если она не ответит — они возьмут кого-то другого. Её карьера, её открытие, её имя, которое могло бы появиться в учебниках через двадцать лет — всё это умрёт здесь, в кофейне, на грязном кафеле, вместе с разбитым экраном. А я этого не допущу. Не потому что я добрый. Просто я видел, как падают цивилизации, и мне надоело. Да и работа у неё интересная, я слышал на кафедре, куда ходил под видом студента. Это может изменить мир… Я поднимаюсь, беру свою чашку, прохожу мимо её столика — и роняю на пол шарф. Мой любимый серый шарф, между прочим, я купил его в Лондоне в 1891 году, и он ещё ничего — вот, что значит добротный материал. Девушка замечает, наклоняется и поднимает шарф, говоря: — Простите, вы уронили! Телефон лежит на столе — целый и невредимый. Она не задела его, потому что наклонилась за шарфом раньше. Я улыбаюсь и беру шарф, незаметно пододвигая салфетки ближе. — Спасибо, вы мне жизнь спасли, — я мягко улыбаюсь, от чего она слегка краснеет. Она смеётся, думает, что это шутка. Теперь всё будет как должно: через час ей позвонят, она ответит, и через двадцать лет я с удовольствием услышу о её открытии, уже не терпиться! Хотя я знаю, что двадцать лет пролетят незаметно. Она никогда не узнает, что причиной был серый шарф. Я иду за барную стойку поставить туда чашку с остывшим кофе, чувствуя на себе изучающий нагловатый взгляд, — она сидит у барной стойки, закинув ногу на ногу, и я узнаю этот поворот плеч, эту линию шеи, эти волосы — чёрные, волнистые, рассыпанные по тёмному шёлку блузки. Она не изменилась ни на день, ни на тысячу лет… Лили. Я не видел её сорок лет или около того. Последний раз — в Париже, 1983-й, она тогда работала на банкира, который почти развязал войну на Ближнем Востоке. Я тогда, помнится, вмешался, чего она мне не простила. Сорок лет прошло, могла бы уже и забыть, честное слово — эти женщины… Она поворачивается на высоком круглом барном стуле, обтянутая в кожаные брюки и чёрную шелковую блузку, и наши взгляды встречаются. Её глаза — цвета ночи, цвета бездны и того неба над зиккуратом, когда стервятник клюнул меня в грудь. Она улыбается — ехидно, вызывающе, облизывая губы от только что выпитого одним махом виски. — Привет, Азра. Скучал по мне? — медовый обманчиво сладкий голос, что каждый раз невольно вызывает у меня мурашки. Я молчу, не хочу тешить её самолюбие. В мире, где ты вечный, нет большей несправедливости, чем обречь на существование с единственным живым существом, что забавляется, развращая человеческие души, когда моя цель — спасать их. И всё же, да, я не мог не скучать. Наши с ней встречи, как встречи солнца с кометой Галлея, раз в семдесят пять лет — такие же неизбежные. А ведь в 1986 году я звал её поглядеть на это, думал, вдруг помиримся? Но она не пришла. Не надо потом говорить, что я не делаю шаги навстречу, упрямая ослица… — Но ты видимо скучала больше, раз нашла меня и пришла сама, — я присел на стул, заказывая у бармена воду. — Не надоело попивать водичку, а святоша? Всю жизнь только её и лакаешь, — она жестом попросила обновить своё виски, поворачиваясь обратно к стойке и складывая на неё локти, выставляя на обозрение глубокий вырез блузки. — Я просто ищу тот самый вкус, — может её развязное поведение и работало на бармена, но я был к этому безразличен, может, хоть голая щеголять по бару. Я взял стакан с холодной прозрачной водой и пригубил — жидкость прохладой разлилась внутри. — Нет, не то, увы, не то… — задумчиво вертя стакан в руке произнёс я с горечью. — Поехал бы в Турцию и напился из своего любимого Евфрата за который ты отдал сердце, всё ему не нравится, — лёд позвякивал в её стакане, а в голосе угадывалось растущее возмущение. — Вкус той воды невозможно забыть… сейчас она иная, грязная, с привкусом многих веков… Моё философствование всегда раздражало Лили и она с силой звякнула по столу стаканом, осушив его как и прошлый в мгновение ока. Проклятая алкоголичка… — Как же ты бесишь, Азра! Не надоело еще брюзжать о времени, когда трава была зеленей? Смирись уже с тем, что мир меняется, нет ничего вечного! — она так распалилась, что её громкие возгласы на мгновение привлекли взгляды окружающих. Грудь её вздымалась — разгоряченная от выпитого и накатившей злости — в так её дыханию. Казалось еще немного и она зарядит мне этим стаканом в лицо. — Ты бы успокоилась, нечего на людях шуметь, — я расплатился за воду и за её выпивку, поднимаясь с табурета. — Давай выйдем, не пугай народ… — я приобнял её за плечи, накинув бармену еще чаевых и поймав его благодарный взгляд. Надо платить трудягам за беспокойство, кто ж о них еще подумает… — Не трогай меня, придурок, и плевать я хотела на людишек, сам знаешь! — тем не менее, она позволила себя увести, хотя возмущалась как растревоженный улей. Если бы я не знал её столько тысяч лет, то мог бы еще удивляться, но её взбалмошное поведение было мне до того знакомо, что я уже предугадывал на какое из моих слов она среагирует. Хотя, она порой тоже выкидывала что-то этакое, от чего даже у меня случалось удивление. Мы вышли на Бродвей, дождь уже кончился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, пропитанным бензиновой гарью и запахом мокрого асфальта. Лили вырвалась из-под моей руки и пошла чуть впереди, цокая каблуками по тротуару. Кожаные брюки обтягивали её так плотно, что недоумевал, как она вообще двигается. Мне, впрочем, было всё равно в чём она. Я видел её в шкурах, в льняных туниках, в кринолинах, в монашеском облачении (это был особенно неудачный век) — одежда ничего не меняла. Лили всегда была Лили. — Ты испортил мне игру, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Я всего лишь уронил шарф, — это было не оправдание, нет, ну уронил и ладно, чего она злится?! — Ты знал, что я над ней работала! — Знал, — я догнал её и пошёл рядом. — Поэтому и уронил, — я улыбнулся бы ей в лицо, но она в злости могла попытаться выбить мне зубы. Проходили уже, было дело… Она резко остановилась и с вызовом развернулась, в свете неоновой вывески её лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое, хищное, перекошенное от злости. — Три месяца, Азра. Три месяца я её вела. Она была уже на грани: ещё пара неудач, и девочка бы сломалась. Бросила бы учёбу, уехала обратно к мамочке в Огайо, вышла замуж за какого-нибудь скучного менеджера и никогда — слышишь, никогда — не сделала бы своё дурацкое открытие. — Потому что её открытие не дурацкое, — спокойно сказал я. — И ты это знаешь, иначе ты бы не стала тратить на неё три месяца. Лили прищурилась, в её зрачках плясали отражения городских огней. — Дело не в открытии, святоша. Дело в принципе, ты снова лезешь в мою работу. — Я не могу назвать твои попытки испортить кому-то жизнь работой, это просто игра, — пламя в её глазах столкнулось с моим глубоким безмятежным как вода взглядом. — Игра! — она всплеснула руками. — Конечно, игра! У нас всё игра, потому что больше ничего нет! Ты хоть понимаешь, как это скучно — всегда проигрывать тебе? Я невольно усмехнулся, не без удовольствия отметив, что счёт веду я. — Ты не всегда проигрываешь, — надо было как-то успокоить её женское сердце, а то бедняжка еще расплачется от злости. Я не стал напоминать ей про Лиссабон 1755-го и про Помпеи. Там она победила, и мы оба знали это. — В Пёрл-Харборе проиграла. В Вавилоне проиграла. В Париже восемьдесят третьего — проиграла! Ты вечно суёшь свой нос, вечно спасаешь, вечно строишь из себя чёртового ангела с золотым сиянием в груди! — она ткнула пальцем мне в солнечное сплетение, и я почувствовал тепло там, где сияло то, что заменило мне сердце. — Я не строю из себя ангела, — тихо сказал я с таким наигранным ангельским видом, что она фыркнула. Лили замолчала, уперев в меня долгий взгляд полный невысказанных оскроблений, а потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую я впервые увидел на вершине зиккурата, когда ещё был смертным, а она была той, кто читал волю богов. — Ладно, — сказала она почти нежно. — Ты спас свою замухрышку, молодец, умничка Азра. Но я ещё не закончила. — Я не сомневаюсь, — она никогда не заканчивала, да я и не надеялся. — Она позвонит мамочке сегодня вечером, — Лили принялась загибать пальцы, — и мамочка расскажет ей, что её школьный возлюбленный вернулся в город. Она тут же вспомнит, как сохла по нему всю среднюю и старшую школу и побежит на свиданку. Потом её соседка по общежитию подбросит ей травки — просто чтобы расслабиться после трудного дня, когда этот хрен просто использует эту дуру, повертев у себя на члене. Ничего такого, правда? А через неделю она опоздает на важную встречу, потому что проспит после вечеринки, на которую я её приглашу через новых друзей, которые у неё неожиданно появятся… — Лили… — я произнёс это с отческой укоризной, как говорят с детьми, что придумывают планы по захвату мира. — Что Лили? — она невинно захлопала ресницами. — Я просто создаю условия. Выбор-то всё равно за ней, разве не так? Ты сам всегда это твердишь: свобода воли, нельзя вмешиваться напрямую… — Но ты же вмешиваешься напрямую, — я поджал губы, констатируя очевидный факт, с самым мягким негодованием во взгляде на который был способен. — Я? Нисколько. Я просто… — она шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов: что-то тяжёлое, пряное, с нотками сандала и дыма. — Я просто немножко помогаю людям быть собой. А настоящее человеческое «я» почти всегда — дерьмо-о-о-о, — она протянула это слово, и я поморщился, прикрыв глаза. Не люблю когда красивые девушки матерятся, и она ведь это знает, паршивка! Из всех голосов, что я слышал за три тысячи лет, только её брань резала мне слух. Может, потому что когда-то она пела гимны богам… Я молчал, ну, в чём-то она была права — и это было невыносимо. — Значит, война? — спросил я. — Война? — она рассмеялась. — Ой, Азра, какая война? Мы же цивилизованные бессмертные. Это просто… раунд. Твои маленькие чудеса против моих маленьких катастроф. Посмотрим, кто победит. Она развернулась и пошла прочь, покачивая бёдрами, и бросила через плечо: — Кстати, о Евфрате. Ты зря не ездишь туда. Он всё ещё помнит тебя, — она изящно помахала рукой, зная, что я буду провожать каждое движение этой тонкой руки взглядом, как преданный пёс. — Как и я, — добавила она напоследок и исчезла за углом, растворилась в толпе, оставив меня стоять под неоновой вывеской с привкусом древней забытой речной воды на губах. Чёрт бы её побрал… Я поправил шарф и пошёл в другую сторону. Нужно было найти девушку с пучком и понять, насколько глубоко Лили уже успела запустить в неё свои коготки. Двадцать лет до открытия — долгий срок, но с Лили в качестве противника этот срок мог сократиться до пары месяцев. Уж я-то знал, как быстро летят с ней годы…