Дочь Макарова

— Гоуст, в твою сторону трое, — проговорила София, проводя пальцем по холодному экрану планшета, который стоял слева от мониторов. Её голос был ровным и лишённым всяких эмоций — словно она диктовала прогноз погоды или зачитывала список покупок. В наушнике раздался короткий щелчок — знак, что Гоуст сообщение получил. Один щелчок. Сухой, деловой. Ничего личного. В кабинете стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов и ровным дыханием Стефана. Он сидел рядом, всего в полуметре, его взгляд был прикован к собственному монитору, на котором мелькали схемы и данные телеметрии. Их пальцы синхронно двигались по клавиатурам — танец, отточенный до автоматизма за последние недели. София с трудом подавила зевок. Адреналин погони, выстрелы, крики — всё это осталось там, на улице, в горячих точках города. А здесь... здесь была лишь стерильная чистота их кабинета, запах остывшего кофе и монотонная работа диспетчера. Та самая работа, ради которой всё и затевалось, но которая сейчас казалась невыносимо скучной после недавнего хаоса. — Первый на подходе. Угол Альфа, — доложил Стефан, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы бесшумно заскользили по клавиатуре, отправляя данные на тактическую карту оперативников. На экране Софии три красные точки послушно двигались по виртуальному лабиринту улиц — прямо в подготовленную ловушку. Она мысленно представила себе этих троих: напуганных, измождённых, вероятно, до сих пор не понимающих, что их предали и выманили из последнего укрытия. «Конни». Осколок того, что когда-то было грозной силой. Теперь — просто мишени в тире. Она заставила себя не думать о том, что чувствуют эти люди. Не сейчас. Сейчас они — цели. Красные точки, которые должны погаснуть. — Контакт, — раздался в наушнике голос Гоуста, сухой и безличный. В эфире послышались приглушённые шаги — быстрые, уверенные, почти беззвучные. Потом резкая команда, сжатая до одного слова, и через секунду — два быстрых, почти слившихся в один хлопка. На экране одна красная точка погасла, превратившись в чёрную иконку. — Цель номер один нейтрализована, — прокомментировал Стефан, даже не взглянув на Софию. Она почувствовала, как её веки снова становятся тяжёлыми. Взгляд сам собой начал расплываться. Она потянулась за кружкой с кофе, сделала глоток и поморщилась. Он был холодным и горьким. Но будь там её излюбленный чай — уснула бы в мгновение ока. — Второй пытается уйти через переулок Браво, — сказала она, возвращаясь к экрану. Её голос прозвучал устало, с той хрипотцой, которая появляется после многих часов без сна. — Передай Соупу. Стефан кивнул, его пальцы уже летали по клавиатуре, отправляя приказ. София откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза на секунду. Все шло как по маслу. Слишком уж как по маслу. Эти тридцать человек, оставшиеся у «Конни», были не армией — группой загнанных в угол крыс, которые потеряли лидера, потеряли связь, потеряли надежду. А Виктор... Виктор был той жирной, перепуганной крысой, которую они вот-вот прижмут в самой дальней норе. — Думаешь, он уже всё понял? — вдруг спросила София, глядя в потолок. Стефан на секунду оторвался от монитора. Его лицо в тусклом свете экранов казалось бледным, почти призрачным. — Виктор? Без сомнений. Он слышал выстрелы. Он знает, что мы рядом. — Стефан помолчал, на секунду задумавшись, как собирает слова. — Просто ему некуда бежать. В наушнике снова послышались звуки — быстрый бег по асфальту, сдавленный крик, ещё один выстрел. Коротко. Чётко. Профессионально. Вторая точка на экране погасла. — Цель номер два нейтрализована, — отчеканил Стефан. — Остался один. Третий. Третий. Тот, что сейчас метался по виртуальному лабиринту, как муха в стеклянной банке. Его красная иконка дёргалась, металась из стороны в сторону — он не знал, куда бежать. Все выходы были перекрыты. Все пути отрезаны. София снова наклонилась к экрану, возобновив свою монотонную диктовку. — Гоуст, он повернул на тебя. Готовься. Она представила себе Гоуста — тень среди теней, слившегося с бетонной стеной. Его дыхание, ровное и спокойное. Его руки, сжимающие оружие. Его глаза за маской — холодные, выжидающие, как у хищника, который знает, что жертва уже обречена. Её Гоуста. Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Сейчас была работа. — Дистанция пятьдесят метров, — продолжила она. — Поворачивает налево... теперь направо... он не видит тебя. Он паникует. — Вижу, — коротко ответил Гоуст. — Он мой. В эфире повисла тишина. Такая плотная, что София услышала, как бьётся её собственное сердце. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Два выстрела. Почти одновременно. И — крик. Не её. Чужой. Потом — тишина. — Третий нейтрализован, — голос Гоуста был всё так же ровен, но в нём проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. — Чисто. София выдохнула и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как напряжение покидает плечи. — Отлично, — сказал Стефан, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то человеческое. — Виктор ваш. Забирайте.

***

Дальше всё пошло по накатанной. Оперативники стягивались к точке, где прятался Виктор. Кольцо сжималось. Газ и Соуп блокировали выходы, Прайс координировал сверху, Гоуст вёл группу захвата. София следила за картой, но её мысли уже начали рассеиваться. Усталость брала своё. Она моргнула, поймав себя на том, что смотрит в одну точку уже несколько секунд. — Эй, — тихо сказал Стефан, не поворачивая головы. — Не отключайся. — Я в порядке, — ответила она, хотя сама в это не верила. И в этот момент что-то пошло не так. На экране Софии метка Виктора вдруг дёрнулась. Резко. Не как у загнанного зверя — как у того, кто решил, что терять нечего. — Гоуст, он успокоился... — начала она, чувствуя неладное. — Слишком резко. Он что-то задумал... — Вижу, — ответил Гоуст, и в его голосе впервые за вечер появилось напряжение. — Притормозите. Дайте мне... Он не договорил. Тишина в кабинете была взорвана не сдавленным вскриком, а низким стоном ярости и боли. Этот звук — глухой, рваный, похожий на рык раненого зверя — заставил сердце Софии остановиться на несколько бесконечных ударов. На экране Виктор, до этого момента сгорбленный и подавленный, внезапно преобразился. Его движение было не просто выпадом — это был отчаянный бросок загнанного зверя, который знает, что терять нечего. В его руке, словно из ниоткуда, появился узкий клинок. София даже не поняла, откуда он его достал — из рукава? из-за голенища? — но он был там. Настоящий. Смертоносный. Пока автоматы всех оперативников были направлены на него, Виктор сделал резкое движение вниз. Короткое. Мощное. Не попытка ударить в жизненно важные органы — просто желание сделать больно. Нож с глухим чавкающим звуком вошёл в бедро Гоуста по самую рукоятку. София видела это. Видела, как лезвие исчезает в ткани его штанов. Видела, как его тело дёргается от удара. Видела, как его нога подкашивается. Гоуст, никогда не издававший лишних звуков на задании, сдавленно ахнул. Он попытался удержать равновесие — его рука дёрнулась к ножу, инстинктивно, но он замер, понимая, что вытаскивать нельзя. Нога подкосилась, и он тяжело осел на колено, схватившись за торчащую из бедра рукоять. Кровь — тёмная, пугающе тёмная — начала растекаться по ткани. — Сука! — проревел Соуп, и его голос был полон такой ярости, какой София не слышала никогда. Ствол его автомата впился в лоб Виктора. — Стоять! — закричал Прайс, но было уже поздно. Виктор отскочил назад, его руки взметнулись вверх в жесте капитуляции — но на его лице застыла горькая, торжествующая усмешка. Он успел. Он сделал больно тому, кто его взял. София резко вскочила с места, опрокинув кресло. Оно с грохотом упало на пол, но она не слышала. Мир вокруг сузился до одной единственной картинки — её мужчина на колене, с ножом в ноге, с кровью на форме. — Гоуст ранен, — прошептала она, но это были не слова — стон. Нет, это были не просто слова. Это был крик, застрявший в горле. Её пальцы впились в край стола, побелевшие от напряжения. — Стефан, его ранили... Всё профессиональное спокойствие, вся хладнокровность — всё испарилось в один миг. На экране её мужчина — человек из стали и тишины — стоял на колене, его лицо было искажено болью, а из бедра торчала рукоять ножа. Её мир сузился до этого кадра, до тёмной крови, проступающей сквозь ткань. — Спокойно, — рука Стефана тут же опустилась на её плечо, холодная и твёрдая. — С ним всё будет хорошо. Ты видела — артерия не задета. Она не слышала. Она видела, как Гоуст с рывком выдёргивает нож — она знала, что нельзя, но он сделал это, потому что так было нужно, чтобы двигаться. Её собственное тело содрогнулось от этой воображаемой боли. Когда он, уже с жгутом на бедре, бросился к Виктору, София инстинктивно потянулась к экрану, словно пытаясь вбежать в него, чтобы поддержать, чтобы принять на себя часть этой ярости и агонии. — Нет, Саймон, не двигайся... — вырвалось у неё, беспомощно. Она даже не заметила, что назвала его по имени — вслух. Стефан сжал её плечо чуть сильнее — предупреждающе. Она наблюдала, как он, превозмогая шок и боль, грубо связывает Виктора. В каждом его жёстком движении, в каждом напряжённом мускуле она читала не просто профессиональное исполнение долга, а личную месть. Месть за свою кровь, за свою боль. И она понимала это каждой клеткой. Когда Гоуст наконец отступил, прислонившись к стене, София выдохнула — но её сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она видела, как Соуп хватается за аптечку, бросаясь к нему. Видела, как Газ прикрывает их. Видела, как Прайс отдаёт приказы. Она хотела схватить рацию. Хотела нарушить всю субординацию, приказать капитану Прайсу лично проконтролировать перевязку Гоуста, наплевать на Виктора. Её рука уже потянулась к рации. И в этот момент пальцы Стефана — прохладные, но твёрдые — перехватили её запястье. — Нельзя, — тихо, но отчётливо произнёс он, едва слышно покачав головой. Его глаза — спокойные, безжалостно спокойные — встретились с её. — Все узнают. Этих двух слов хватило, чтобы София замерла на месте, как вкопанная. Её пальцы зависли в сантиметре от рации. Она смотрела на неё, как на врага. Стефан был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Если она сейчас схватит рацию и начнёт кричать, если её голос дрогнет, если кто-то услышит в её интонации не спокойствие командира, а панику женщины, чей мужчина истекает кровью — всё рухнет. Стена профессиональной дистанции, за которой они скрывали свои отношения, рухнет в одно мгновение. Это поставило бы под удар и его, и её. Им бы не позволили работать вместе. Его бы отстранили. Её бы уволили. Она медленно, с огромным усилием, опустила руку.

***

База поглотила оперативников привычным безразличным гулом. Для всех операция завершилась успехом — цель захвачена, потери минимальны, один лёгкий раненый. В сводке значилось: «Капитан Гоуст получил непроникающее ранение мягких тканей бедра. Состояние стабильное. Прогноз благоприятный». Сухие слова. Бездушные цифры. Но для Софии стерильный воздух фильтрации казался едким, а ровный свет люминесцентных ламп — слепящим и бездушным. Она сидела в своём кабинете. Дверь была заперта на замок — она щёлкнула им, как только вернулась, не глядя на Стефана, который остался в коридоре. Он не стал стучать. Он знал. Тишина давила на уши, заменяя собой гул сражения. Её пальцы, сплетённые в тугой узел, методично заламывались до хруста и острой боли в суставах. Каждый щелчок был эхом того, что она видела на экране: нож, входящий в плоть, алую полосу на камуфляже, его лицо, искажённое болью. Каждая клетка её тела рвалась наружу — сломя голову броситься в лазарет, ворваться в палату, оттолкнуть врачей, быть рядом. Она представила, как вбегает туда, как падает на колени рядом с ним, как сжимает его руку, как шепчет: «Ты идиот, ты чёртов идиот, зачем ты выдернул нож, зачем?..» Но дисциплина и холодный расчёт, въевшиеся в кровь за годы службы, держали её прикованной к креслу. Она не могла. Одна неверная эмоция, один слишком долгий взгляд, одна минута, проведённая в лазарете без уважительной причины — и стена рухнет. Этого нельзя было допустить. Она должна была ждать. Ждать, когда Гоуста — Саймона — обработают, зашьют, перевяжут и отправят в его комнату. Ждать, пока коридоры опустеют. Ждать, пока ночная вахта сменится и на базе воцарится тот особый, полуночный, полусонный покой, когда даже патрульные ходят медленнее, а камеры наблюдения никто не мониторит в полную силу. Взгляд её упал на монитор, показывающий статус медблока. Рядом с позывным «Гоуст» горела зелёная метка «Обработка раны. Стабилен». Эти слова были каплей воды в пустыне её терзаний. Стабилен. С ним всё будет в порядке. Но знать — было недостаточно. Ей нужно было увидеть. Прикоснуться. Убедиться самыми примитивными, животными способами, что он жив, что он цел, что его сердце всё ещё бьётся.

***

Головой она понимала всё совершенно чётко. Рана несерьёзная. Всего лишь нога — не сердце, не печень, не лёгкие. Артерия не была задета — она видела это на записи, с холодной яростью перематывая момент с ножом снова и снова, рассматривая каждый кадр, как патологоанатом. Даже если бы помощь не подоспела в ближайший час, он бы не умер. От таких ранений не умирают. Она напоминала себе, что такие раны — часть их работы. Что он получает их регулярно, что балансирует на острие ножа на каждой миссии. Она сама видела россыпь шрамов на его теле — белые нити на смуглой коже, каждая со своей историей. Этот шрам станет просто ещё одним в коллекции. Ещё одним напоминанием о том, что он смертен. Что он не бог. Что он — человек. Но рациональные доводы разбивались о камень животного страха, сидевшего глубоко в груди. Потому что в этот раз она видела. Видела, как лезвие входит в его плоть. Видела, как его тело вздрагивает от боли — он, который никогда не показывал боли. Видела, как алая кровь — слишком яркая, слишком живая — расползается по его штанам, капает на асфальт, смешивается с грязью и дождевой водой. И этот образ — живой, яркий, записанный на подкорку — перевешивал все доводы рассудка и всю её профессиональную опытность. Все её прошлые переживания, когда он возвращался уже с перевязанными ранами, были ничем по сравнению с этим. Раньше была лишь тревога неизвестности. Теперь была боль знания. Она прождала три часа. Стефан приносил ей кофе — горячий, свежий, она не помнила, когда он появился на её столе. Он сидел рядом, не задавал вопросов, не пытался утешить. Просто был рядом. Этого было достаточно. — Статус изменился, — сказал он, когда на мониторе рядом с именем Гоуста загорелось: «Переведён в комнату отдыха. Рекомендован покой». София подняла голову. В её глазах, красных от усталости и сдерживаемых слёз, наконец вспыхнул огонь. — Я пойду, — сказала она. Не вопрос. Не просьба. Утверждение. — Знаю, — ответил Стефан. — Я прикрою. Она кивнула, поднялась и вышла. В коридоре никого не было. Только далёкие шаги патрульных и мерное гудение вентиляции. Она шла быстро, но не бежала — бег привлёк бы внимание. Она шла так, будто у неё было важное, но не срочное дело. Рапорт. Документы. Вопрос по снабжению. Никто не остановил её. Никто не спросил, куда она идёт. Остановившись у его двери, она мельком обернулась. Комната, что она занимала ранее, всё ещё пустовала — дверь была открыта, внутри ни огня, ни движения. Это, как ни странно, наводило на мысль, что скоро она вернётся туда. Что это закончится. Что они смогут быть рядом. Она подняла руку, не смея постучать. Пальцы зависли в сантиметре от металлической поверхности. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась — Гоуст услышит его через закрытую дверь. Она постучала. Тихо. Три коротких удара. Отсутствие ответа заставило её сердце на мгновение замереть. Воздух в коридоре показался густым и спёртым, будто весь кислород куда-то исчез. Она уже собралась стучать снова — громче, настойчивее, — когда дверь с тихим щелчком открылась. Он стоял на пороге, опираясь на костыль. Его лицо было бледным — бледнее обычного, с сероватым оттенком. Черты заострились от усталости, под глазами залегли тёмные круги. Но в глазах — тёмных, внимательных, несмотря на усталость, — не читалось ни раздражения, ни удивления. Лишь глубокая, утомлённая ясность. Он знал, что она придёт. Он ждал. — Я слышал тебя за поворотом, — произнёс он тихо, его голос был низким и слегка хриплым. — Ты идёшь как слон. Он отступил вглубь комнаты, безмолвно приглашая её войти. Жест был небрежным — но в нём читалось доверие. Полное. Безусловное. Дверь закрылась, оставив их в уединении, нарушаемом лишь ровным гулом вентиляции и их собственным дыханием. София переступила порог, и её взгляд мгновенно нашёл свидетельства недавнего боя: аккуратно сложенная, но всё ещё заметно окровавленная форма в углу; аптечка, оставленная открытой на столе — бинты, пластыри, ампулы; и тяжёлый, удушливый запах антисептика, перебивающий привычные запахи пороха и металла, которые всегда сопровождали его. Она стояла посреди комнаты, внезапно ощутив неловкость. Все слова, которые она готовила по дороге — сотни слов, десятки фраз, исписанный мысленный лист бумаги, — казались теперь пустыми и ненужными. Она сжимала и разжимала пальцы, не зная, куда их деть. — Как... дела? — наконец выдавила она, и её голос прозвучал глухо, чужим. Гоуст посмотрел на неё. Долго. Внимательно. А потом не сдержал короткой усмешки — той самой, редкой, которую она видела только в самые тёплые моменты, когда маска трескалась и оттуда выглядывал настоящий Саймон. — Нормально, — сказал он. — Пострадали мышцы и только. Он сел на край кровати — осторожно, стараясь не тревожить раненую ногу, — и поставил костыли у изголовья, с лёгким стуком ударив их о стену. София вздрогнула. — Целый месяц с этим дерьмом ходить, — он с отвращением кивнул на костыли, но в глазах читалось скорее раздражение, чем боль. — Скучные инструкции. Ни бегать, ни прыгать, ногу выше определённого уровня не поднимать... — он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Прайс уже потирает руки — говорит, пора меня на бумажную работу переводить. Он попытался сказать это с усмешкой, но по лёгкому напряжению в его лице, по тому, как его пальцы впились в край матраса, София поняла — перспектива оказаться прикованным к базе на месяц пугала его куда больше, чем сама рана. Гоуст без движения, Гоуст за столом с бумагами, Гоуст в тылу, пока его отряд воюет без него — это было хуже любой боли. Она не выдержала и сама коротко усмехнулась. Звук получился хриплым, почти надломленным — но это была усмешка. Саймон заметил, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Ужас, кабинет, компьютер и бумага, никогда такого не видел и вот опять, — сказала она, делая шаг ближе. Осторожно, словно боясь спугнуть, она села рядом на кровать — не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела. Её ладонь легла на его здоровую ногу, поверх одеяла. — Мне стоит опасаться чрезмерной критики? Угрозы увольнением? — Угрозы увольнением ты можешь прекратить своим ртом, — усмехнулся он в ответ, и в его глазах на секунду мелькнул тот самый огонь, который она так любила. — А вот критика... Он многозначительно взглянул на неё, и она, усмехнувшись, толкнула его в плечо. — Капитан! — возмутилась она, прекрасно понимая, какая ужасная звукоизоляция вокруг. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, почти невидимой улыбке — той, которую никто не видел, кроме неё. Его глаза смотрели с беззастенчивым озорством — усталым, но живым. Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её уха, заставляя мурашки пробежать по коже. — Тише, оператор, — его голос стал низким, обволакивающим, предназначенным только для неё. — А то кто-то может услышать, как ты не соблюдаешь субординацию. — Кто из нас её нарушает, — фыркнула она, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Я может, пришла сюда как обеспокоенная коллега, а не как…— она запнулась, — ...та, с кем ты спишь. Слово «девушка» не повернулось. Она никогда не обозначала вслух, кем они приходятся друг другу. Повисла пауза, напряжённая и звенящая. София почувствовала, как жар разливается по щекам. Она потупила взгляд, сконцентрировавшись на узоре на полу. Его палец мягко коснулся её подбородка, заставив поднять голову. В его глазах не осталось и тени насмешки — только серьёзность, от которой перехватило дыхание. — Ты — моя женщина, — произнёс он тихо, но так отчётливо, что каждое слово отпечаталось в сознании, как удар печати. — Не та, с кем сплю. Не коллега. Не подчинённая. Моя. Понятно? Воздух застыл в лёгких. Эти простые, почти архаичные слова прозвучали как манифест. В них не было пафоса — только грубая, неоспоримая правда, которая смыла все её сомнения одним махом. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — наконец прошептала она, сжимая его руку. — Тогда твоя женщина настоятельно рекомендует тебе слушаться врача. — Она посмотрела на костыли, стоящие у изголовья кровати. — Костыли — это не предложение. Уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке. — Как скажешь. Она посмотрела на него, прищурившись, и в её глазах заплясали опасные искры. — Увижу без них — расскажу Соупу всё о твоём члене, понял? Воздух в комнате застыл. Глаза Гоуста, до этого момента мягкие и уставшие, внезапно сверкнули настоящим, неподдельным шоком. Он замер, уставившись на неё, будто увидел призрак. София никогда не видела его таким растерянным. — Ты... что? — выдавил он наконец, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная растерянность. София сохраняла невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё ликовало от этой маленькой победы. Наконец-то она застала его врасплох, выбила из колеи. — Ты прекрасно расслышал, — парировала она, поднимаясь с кровати и скрещивая руки на груди. — У Соупа очень живое воображение. И, кажется, он большой любитель сплетен. Так что выбирай: месяц на костылях или небольшая ложь о твоих... скромных достоинствах, которая облетит всю базу к утру. Гоуст прищурился. Его челюсть сжалась. В его глазах боролись ярость, неверие и... что-то ещё. Кажется, восхищение её наглостью. — Ты не сделаешь этого, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности. Она промолчала, только выгнула бровь. — А если осмелишься, — продолжил он, и в его голосе появилась низкая, опасная хрипотца, — эта «маленькая» ложь войдёт в твоё горло по самые яйца. — Так себе угроза, — усмехнулась София, коснувшись кончиком языка нижней губы. — Но если у меня вдруг заболит горло, я не смогу работать, капитан. И тогда... — она сделала паузу, глядя на него с притворной задумчивостью, — я буду ходить за тобой по пятам и лично следить, чтобы ты не выпускал костыли из своих красивых рук. Он медленно поднял взгляд, в его глазах читалась целая гамма эмоций — от раздражения до невольного восхищения. — Это что, новая тактика? — его голос прозвучал хрипло, с той опасной ноткой, от которой у неё подкашивались колени. — Лишить базу единственного толкового оператора, лишь бы добиться своего? — О, это не тактика, — она мягко поправила его, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок. — Это гарантия. Представь: я рядом с тобой в кабинете, в столовой, в спортзале... Все будут думать, что у капитана появилась тень. Мило, не правда ли? Он замер, оценивая её слова. Мысль о том, что София будет следовать за ним повсюду, вызывала странное смешение ужаса и... предвкушения. — Ты бы не выдержала и дня, — наконец произнёс он, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Хочешь проверить? — её губы тронула лёгкая улыбка — опасная, почти хищная. — Я могу начать прямо сейчас. Например, помочь тебе дойти до душа. Хочешь, помою тебя? — Сдаётся мне, одного дисциплинарного взыскания тебе было недостаточно? — протянул мужчина, и в его голосе поплыла тёплая, бархатная опасность, от которой по спине Софии побежали мурашки. Она прикусила нижнюю губу, вспоминая ту ночь. То самое «взыскание», которое она выбрала сама. — У меня теперь есть преимущество, капитан, — выдохнула она, встречая его взгляд. Её голос притих, стал глубже. — Ты сейчас прикован к костылям, и я могу убежать. — Отдам приказ поймать тебя, связать и доставить в свой кабинет, — пожал он плечами с такой ленивой уверенностью, что у неё перехватило дыхание. — И конечно же, это не будет подозрительно, — её голос прозвучал сладко и язвительно. Она поднялась и, подойдя к самой двери, демонстративно развернулась, ловя ручку за спиной. — Капитан вызывает в свой кабинет программиста-оператора... срочно... связать... — она прикусила губу, притворно задумавшись. — Для важного... отчёта? Или для инвентаризации твоих личных вещей? Она видела, как его пальцы сжали край матраса так, что побелели костяшки. В его глазах бушевала смесь ярости и восхищения её наглостью. — Мне не нужны предлоги, — его голос пророкотал низко, почти животно. — Я просто прикажу. И все промолчат. — О, уверена, — она кивнула, играя с дверной ручкой, приоткрывая и снова закрывая её. — Но шепотки в столовой... взгляды в коридорах... — она прищурилась. — Ты действительно хочешь, чтобы весь наш отряд думал, что их грозный капитан так отчаянно нуждается в... моей помощи, что готов поднять тревогу ради одного программиста? Он замер, и она увидела, как в его взгляде мелькнуло осознание. Она поймала его. Угроза силой против его же авторитета — палка о двух концах. — Ты играешь в очень опасную игру, — предупредил он, но в его тоне уже слышалась усталая уступка. — А ты разве не за это меня ценишь? — она мягко оттолкнулась от двери, закрывая её спиной. Шаг. Ещё шаг. И вот она уже стояла перед ним, близко, так близко, что чувствовала его дыхание, запах лекарств и что-то своё, родное. — Выбирай, Саймон. Костыли или скандал, — прошептала она, едва касаясь его губ своими. Он замер. Вся его мощь, вся воля, собранная в этом напряжённом теле, столкнулась с её тихим, неумолимым упрямством. Он мог бы оттолкнуть её. Мог бы приказать. Мог бы просто сказать «нет», и она бы отступила. Но вместо этого его рука медленно поднялась и легла ей на талию, прижимая к себе. — Чёрт тебя побери, — выдохнул он, и в этих словах не было гнева — лишь смиренное поражение, смешанное с чем-то тёплым и глубоким. Его лоб опустился на её плечо. — Ладно. Костыли. Ты победила. Её пальцы вплелись в его волосы — коротко стриженные, колючие, живые. — Я всегда побеждаю, — тихо ответила она, чувствуя, как слёзы — счастья, облегчения, усталости — подступают к горлу. Она сдерживала их из последних сил. И прежде чем он смог что-то возразить, её губы нашли его. Это был не мимолётный поцелуй и не нежный шёпот. Это было полноценное, властное утверждение её победы. Она вложила в него всё — и страх, который сжимал её горло все эти часы, и ярость от его упрямства, и безумное облегчение от того, что он жив, что он здесь, что его сердце бьётся под её ладонью. Горячие, беззвучные слёзы наконец покатились по её щекам, смешиваясь с поцелуем. Его первоначальное напряжение под её ладонями сменилось глубоким, почти сдавленным стоном. Его рука, всё ещё лежавшая на её талии, впилась пальцами в ткань её футболки, притягивая ближе, отвечая тем же напором. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, он прошептал ей в губы, его дыхание было таким же сбитым, как и её: — Нахалка, маленькая... — Твоя, — без колебаний закончила она, не отрываясь от его взгляда. В её глазах — заплаканных, красных, но горящих — не было ни сомнения, ни страха. — И если ты ещё раз рискнёшь меня так напугать... костыли покажутся тебе отдыхом. Она вытерла предательские слёзы, растянула губы в улыбке, провела по ним языком — медленно, вызывающе. Это стало последним аккордом их ночной дуэли. — Спокойной ночи, капитан. Она выпрямилась, развернулась и направилась к выходу, её походка была такой же уверенной, как если бы она только что завершила блестящую операцию. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Гоуст молча наблюдал, как она уходит. Только теперь он позволил себе расслабиться, откинуться на подушки. Острая боль в бедре напомнила о себе — он поморщился, но на его губах застыла странная, почти незнакомая улыбка. — Чёртова девчонка, — прошептал он в пустоту, закрывая глаза. Он опустил руку в карман куртки, висевшей на спинке стула, и нащупал маленький тряпичный мешочек. Деревянная птичка. Талисман. Он сжал её в пальцах и усмехнулся. — Не дала упасть, — прошептал он. И в этой тишине, в этом стерильном запахе антисептика, в этом болезненном спокойствии он впервые за долгие годы почувствовал что-то похожее на дом.