Дочь Макарова

Охота была окончена. Гоусту потребовалось всего два дня и тринадцать часов, что бы убрать с пяток посредников, а затем и самого «Крота». София думала об этом каждую минуту. Два дня и тринадцать часов. Когда «Крот» был устранён, Прайс, Соуп и Газ вернулись на базу, оставив её одну. Те последние тринадцать часов, что длилась его месть, она провела в палате, затаившись, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. На Стефана пытались напасть вновь. Потом на неё. А потом — тишина. Конец. Её организм, измотанный раной и напряжением, сдался почти сразу после того, как его голос в рации передал короткое: «Крот устранён». Она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный теней и отголосков взрывов. Её разбудило ощущение присутствия. София медленно открыла глаза. В палате было темно, лишь тусклый свет луны падал из окна. И в этом свете она увидела его. Он сидел на том же стуле, что и тогда, в первый день. Не двигаясь. Не дыша, казалось. Просто сидел, уставившись на неё сквозь маску. Его одежда всё ещё была в пыли и копоти, а одна рука лежала на колене, сжимая ствол пистолета так, будто он всё ещё был в бою. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И в этом молчании было всё — и вопрос, и отчёт, и то дикое, первобытное облегчение, что она жива. Что он успел. — Привет, — сонно проговорила она, пытаясь подняться, но он тут же пресёк её, опустив ладонь на здоровое плечо. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Оно говорило: «Лежи. Я здесь». Он не ответил на приветствие. Вместо этого его свободная рука поднялась, снимая маску. В тусклом свете палаты его лицо показалось ей одновременно знакомым и чужим. Оно было опасно бледным, с резкими тенями под глазами, которые говорили о бессонных часах, проведённых в кромешном аду. Но в его глазах не было ни усталости, ни опустошения после боя. В них горел ровный, ясный огонь, направленный только на неё. Он не улыбался. Его черты были напряжены, будто высечены из камня. Но в этом каменном лице было что-то новое — не стальная маска капитана, а обнажённая, почти сырая интенсивность. Положив руку на его ладонь, София всё же поднялась, сжимая его руку. Улыбнувшись, она дотянулась до него, обнимая за шею здоровой рукой. Он замер на мгновение, его тело напряглось от неожиданности, но не для того, чтобы отстраниться. Его руки медленно, почти нерешительно, обняли её в ответ, стараясь не задеть повязку. Он был твёрдым и тёплым, пахнул порохом, холодным ветром и чем-то неуловимо своим. — Тебе надо поспать, — прошептала она, её губы почти касались его кожи. Он издал короткий, низкий звук, не то смешок, не то вздох, который скорее походил на рычание уставшего зверя. — Поздно, — его голос был глухим и разбитым. — Слишком много адреналина. Но его тело говорило об обратном. Под её ладонью она чувствовала, как дрожат его мышцы от перенапряжения, как тяжела его голова, склонившаяся к её плечу. Он держался на одной силе воли, и эта воля была на исходе. — Тогда, просто полежи со мной. Он замер, и в тишине палаты его напряжение стало почти осязаемым. Медленно отпрянув, София легла обратно, отодвигаясь в сторону, освобождая ему место, и приподняла одеяло. Этот простой, молчаливый жест, казалось, разрядил последние остатки его сопротивления. Он неловко, почти по-юношески неуклюже, устроился рядом, стараясь занять как можно меньше места. Пружины кровати жалобно скрипнули под его весом, и он замер, словно ожидая выговора. Но она лишь натянула одеяло на его плечи, укрывая их обоих. Воздух наполнился смесью больничной стерильности и запаха его кожи — пороха и пота. Он лежал на спине, напряжённый, как струна, его взгляд уставлен в потолок. — Расслабься, — тихо прошептала она, укладывая голову ему на плечо, избегая раненой стороны. — Здесь безопасно. Он медленно выдохнул, и его тело постепенно начало отпускать невидимые доспехи. Его рука осторожно легла на её спину, пальцы вцепились в ткань её халата. Это был не захват, а якорь. Попытка удержаться в реальности, где боль и страх остались за дверью.

***

Утро застало палату залитой мягким солнечным светом. Дверь тихо приоткрылась, и в проёме возникли три знакомые фигуры: Прайс, Соуп и Газ. Они замерли на пороге, застигнутые неожиданной картиной. Гоуст спал. По-настоящему спал, а не дремал в готовности, как обычно. Его лицо, обычно напряжённое и собранное, было расслаблено, одна рука всё ещё лежала на спине Софии, как будто даже во сне он стремился убедиться, что она здесь. София спала, прижавшись к его боку, её здоровое плечо служило ей подушкой. Соуп первым нарушил тишину, неуклюже попятившись и наступив Газу на ногу. — Ой, чёрт, — прошипел он, — Мы... э... вернёмся позже. Прайс стоял неподвижно, наблюдая за парой. Уголки его глаз чуть заметно сморщились. Он видел не нарушение протокола. Он видел двух своих лучших оперативников, нашедших наконец минутку покоя в эпицентре хаоса, который был их жизнью. Он видел исцеление. Он молча кивнул и осторожно прикрыл дверь, оставив их одних. — Нам все равно нужно их разбудить, — прошептал Газ. — Попрошу медсестру, — кивнул Соуп, быстро направляясь к посту. Он вернулся через минуту в сопровождении всё той же строгой медсестры. Она вошла в палату, оценивающе окинула взглядом картину, и громко кашлянула. Глаза Гоуста моментально распахнулись оценивая обстановку. — Простите, но мисс Чапман нужно на перевязку, — медсестра говорила ровным, не терпящим возражений тоном, но в её глазах читалась едва сдерживаемая улыбка. Глаза Гоуста, мгновенно протрезвевшие, метнулись от медсестры к Софии, а затем к стоящим в дверях Прайсу, Газу и Соупу. Он резко, почти отрывисто, кивнул и поднялся с кровати, отступая на почтительное расстояние, чтобы дать медикам место. Его движения были собранными и чёткими, но лёгкая растерянность, мелькнувшая в его взгляде, выдавала его. — Конечно, — его голос прозвучал немного хрипло, и он прочистил горло. — Я... подожду снаружи. Соуп, не в силах сдержать ухмылку, отвернулся к стене, делая вид, что изучает плакат о правильном мытье рук. Газ просто покачал головой, но в его глазах читалось одобрение. Прайс же сохранял невозмутимость, но уголки его усов чуть подрагивали. Когда медсестра покинула палату, сто сорок первые вернулись. Прайс занял позицию у изголовья кровати, его лицо было серьёзным. — Доклад по делу «Крота» передан наверх, — начал он без предисловий. — Дальнейшее расследование и зачистка — дело других отделов. У них достаточно доказательств. Он перевёл взгляд с Софии на Гоуста, который стоял у стены, скрестив руки. — А вас двоих, — Прайс сделал небольшую паузу, — командование отправляет в отпуск. София — чтобы залечить рану. Гоуст — за успешную поимку «Крота». В палате наступила тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием аппаратуры. Соуп сдержанно присвистнул, а Газ одобрительно хмыкнул. — Приказы уже подписаны, — Прайс скрестил руки на груди, и в его глазах читалась редкая для него усталая улыбка. — Пользуйтесь случаем. Такое выпадает нечасто. — Но, капитан, — нахмурилась София, — Мне же некуда… возвращаться. А дядя… это слишком опасно для него. Её голос дрогнул на последних словах. Она смотрела на Прайса, а не на Гоуста, но все в комнате понимали, что её слова были обращены к тому, кто стоял у стены. Прайс вздохнул, и его взгляд стал серьёзнее. — София, — Прайс произнёс её имя мягче обычного, и в его глазах мелькнуло понимание. — Думаю, твой капитан уже знает, где ты будешь проводить отпуск. Смущение моментально отразилось на её лице. Она потупила взгляд, чувствуя, как жар заливает щёки. Пальцы её бессознательно скручивали край больничного одеяла. — Фейерверк будет, София? — посмеялся Соуп, — Ах, как она играла тогда… Я даже на секунду поверил, что между вами ничего нет. Его слова повисли в воздухе, налитые едкой иронией и братской усмешкой. София почувствовала, как жар на её щеках разгорается с новой силой. Она вспомнила все их диалоги, что бы отвести подозрения. И как всё это рухнуло в один миг, когда его голос прорезал эфир, полный немой ярости. — Заткнись, Соуп, — пробормотала она, но угрозы в её голосе не было, только смущение. Газ, стоявший у двери, издал короткий, похожий на хриплый смех, звук. — Играли хорошо, — заключил он, и в его тоне слышалось редкое одобрение. — До последнего акта. — Саймон, можешь им врезать? — повернув голову к мужчине, уточнила она. — Конечно, — шагнув вперёд, ответил мужчина. Его голос был низким и ровным, но в нём слышалась стальная уверенность, от которой у Соупа пропала всякая охота шутить. — Стоп-стоп! — замахал Соуп руками, отступая к двери с притворным ужасом, за которым, однако, читалось лёгкое беспокойство. — Мы поняли! Поняли-поняли! Никаких намёков, никаких фейерверков! Полная тишина! Газ, стоявший за его спиной, молча поднял руки в жесте капитуляции, но в его глазах читалось редкое оживление. Ему, похоже, даже нравилось это небольшое представление. Прайс, стоявший в дверном проёме, покачал головой, но сдержанная улыбка тронула уголки его губ. — Кажется, здесь всё сказано, — произнёс он, открывая дверь шире. — Выходим. Дадим... капитану заняться своими делами. Когда дверь за ними закрылась с тихим щелчком, София не сдержала смешка. — Они все знали, — протянула она, показывая подбородком на дверь. Её смех был лёгким, снимающим напряжение последних минут. — С самого начала, да? Гоуст медленно снял маску. Его лицо было серьёзным, но в уголках глаз залегли лучики морщинок — единственный признак того, что он разделяет её настроение. — Все, — подтвердил он коротко. Его голос потерял стальную командирскую хрипоту и стал тише, глубже, предназначенным только для неё. — Так… где я буду проводить свой отпуск, Капитан? — спросила она, поднимая на него глаза. В её голосе играли нотки вызова и любопытства. Он медленно повернулся к ней. В его взгляде не было привычной служебной строгости. Была тёплая, почти неуловимая улыбка в уголках глаз. — Дома, — ответил он просто, и в этом слове был целый мир. Он не стал говорить «в безопасном месте» или «под охраной». Он сказал «дома». И она поняла. Это был не просто объект из списка командования. Это было его личное убежище. Место, куда не ступала нога ни одного члена отряда. Место, которое он сейчас открывал для неё. — Дома? — не веря, переспросила она, — У тебя... дома? Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, которую она научилась различать. — Да. Одно короткое слово, произнесённое с той же незыблемой уверенностью, с какой он отдавал приказы в бою. Но сейчас в нём не было приказа. Было приглашение. — Но у меня с собой нет никаких вещей… — развела она руками, смущённо оглядывая свою больничную пижаму и пустую тумбочку. — Всё, что может тебе понадобиться, уже там, — его голос был твёрдым, но без привычной стальной хрипоты. В нём звучала та же уверенность, с которой он вёл её через тёмные коридоры базы, но теперь она была направлена на нечто более простое и важное, — А сейчас, — он наклонился к тумбочке, за которой стоял неприметный чёрный портфель, — переоденься. Он протянул ей портфель. София открыла его. Внутри лежала аккуратно сложенная мягкая фланелевая рубашка, тёмные джинсы и пара простых кроссовок её размера. Ничего лишнего. — И… тебе понадобится помощь, — сказал он, — чтобы переодеться. Его слова повисли в тишине палаты. Он не смотрел на неё, глядя в окно, но его спина была неестественно прямой. Это была не просьба, не приказ. Это было констатация факта, произнесённая с предельной, почти болезненной прямотой. Он знал, что с её раненой рукой справиться с пуговицами и шнурками будет сложно. София почувствовала, как жар снова заливает её лицо, но на этот раз это было не смущение, а что-то другое — острое, щемящее и тёплое. Он думал об этом. Продумал до мелочей, как любую операцию. — Да, — тихо согласилась она, опуская взгляд на портфель. — Понадобится. Он медленно обернулся. Его движения были сдержанными, лишёнными какой-либо резкости. Он подошел не сразу, дав ей секунду подготовиться. Его движения были почти церемонны. Сначала он взял фланелевую рубашку, встряхнул её, чтобы расправить складки, и развернул, держа перед собой, как щит. — Повернись, — его голос был низким, ровным, без привычного металла. Она медленно повернулась к нему спиной, чувствуя, как грубая ткань больничной рубашки отходит от кожи. Он не торопился. Его пальцы нашли маленькие пластиковые пуговицы на её плече. Они дрожали — едва заметно, но она чувствовала этот лёгкий трепет у своей кожи. Он расстегнул их одну за другой, двигаясь вниз, к талии. Каждое его движение было выверенным, но в тишине палаты слышалось его дыхание — чуть более частое, чем обычно. Когда больничная рубашка упала на пол, он на мгновение замер. Затем мягкая, тёплая ткань фланеля коснулась её спины. Он накинул рубашку ей на плечи, и его руки легли ей на плечи, поправляя воротник. Его прикосновение было твёрдым и тёплым сквозь ткань. — Рукав, — скомандовал он тихо, и она послушно просунула здоровую руку в рукав. С раненым плечом пришлось помогать. Он взял её за локоть, его пальцы аккуратно обхватили её руку, и помог ей продеть руку в ткань, стараясь не задеть повязку. Его движения были точными, но в них не было ни капли грубости, только сосредоточенная нежность. Затем он подошёл вплотную, чтобы застегнуть рубашку спереди. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела и слышала ровный, глубокий звук его дыхания. Его пальцы снова принялись за пуговицы, на этот раз — на её груди. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к своей работе. Но она видела напряжение в его скулах, игру мышц на его шее. Каждая пуговица, продетая в петлю, казалась маленькой победой. Когда он добрался до пояса, его пальцы на мгновение задержались, поправляя складки ткани, прежде чем застегнуть последнюю пуговицу. Это было не необходимо — это был жест, полный невысказанной заботы. Затем он опустился на одно колено перед ней. Джинсы он помог надеть так же — подал, придержал, пока она натягивала их здоровой рукой, а затем аккуратно подтянул на талию, избегая смотреть куда-либо, кроме её коленей. Его пальцы, застёгивая молнию и пуговицу, снова были удивительно нежны. И, наконец, кроссовки. Он взял её ногу и поставил себе на колено. Его большая, сильная рука обхватила её пятку, а другой он взял шнурок. Он зашнуровывал обувь медленно, тщательно, будто это была самая важная задача в его жизни. Каждый узел был завязан с идеальной симметрией. Он повторил то же со второй ногой. Когда он поднял голову, его взгляд на секунду встретился с её. В его глазах не было ни смущения, ни стыда, лишь глубокая, безмолвная сосредоточенность. Не сдержав порыва, София положила ладонь на его плечо и, склонившись, коснулась его губ своими. Он замер на мгновение, будто поражённый током. Но это длилось всего лишь долю секунды. Затем его ответ пришёл — не стремительный и не жадный, а медленный, глубокий и на удивление нежный. Его рука, лежавшая у неё на талии, притянула её ближе, в то время как другая поднялась, чтобы коснуться её щеки. Его пальцы впились в её волосы, не причиняя боли, но с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. Этот поцелуй был не благодарностью и не вопросом. Это был ответ. Долгий, выстраданный ответ на всё, что оставалось между ними невысказанным — на её боль, которую он слышал, на его ярость, которую она чувствовала, на те бессонные ночи, что он провёл у её постели. Когда они наконец разомкнули губы, он не отстранился. Его лоб остался прижатым к её, дыхание сбивчивое и тёплое. — Поехали, — медленно выпрямившись, сказал он.