memories

Куртка соскальзывает с плеча, и я дёргаю её обратно так резко, что ткань трещит где-то на подкладке. Она велика мне, ведь куплена в мужском отделе, но это последнее, за что я цепляюсь в попытках не забыть твой образ. Я помню твоё лицо как бланк, который заполняю снова и снова под диктовку своих снов. И каждый раз новые черты: ты то улыбаешься так неестественно для самого себя, то тяжело молчишь, пытаясь оттереть карму со своей ладони. Я уже сама не знаю, где кончаешься настоящий ты и начинается та версия, которую я дорисовала в бесконечном ожидании твоего возвращения. Это воскрешает в моей памяти обрывки детства. Сарада помнила, как мама провожала отца, когда он снова и снова покидал деревню. Щёки её заливала неровная краснота, она чуть выше задирала подбородок, словно боялась упустить самую малость - всего лишь ответный взгляд. В этом движении, в этой податливой нежности было столько силы, сколько не найдёшь и в самой отточенной технике боя. После долгих странствий по бескрайним просторам папа впитывал в себя всё: терпкую свежесть лесов, где вековые деревья шептались с ветром; солоноватый привкус земель, обдуваемых незнакомыми ветрами Сунагакуре. Она ловила себя на том, что перебирает нити его отсутствия, вплетая их в свои детские сны: там отец шагал через туманы и реки, через горы, уходящие в облака. А утром она видела материнский прямой, несгибаемый силуэт, который казался вырезанным из самого крепкого на свете материала-ожидания. Сарада тогда ещё не понимала, что любовь измеряется не часами рядом, а тем, как долго человек способен ждать. И как трудно быть тем, кто уходит, но ещё труднее — тем, кто остаётся, чтобы однажды, услышав знакомый шаг, снова поднять голову, зардеться и прошептать: «Ты вернулся».