crimson supernova

_______________________

орбита – криволинейный путь небесного тела или космического корабля вокруг звезды, планеты или луны, в частности повторяющийся эллиптический оборот по орбите.

_______________________

Сатору

26 апреля, 2021.

Налево. Направо. Вперед, потом назад. Дыхание, подвешенное во времени. Ложный вы— Сатору делает рывок влево. Его плечи задевают плечи противника, когда он проносится дальше по полю. Громкий ритм прерывистых вдохов заполняет его уши, смешивается с устойчивыми ударами мяча по лакированному дереву, создают его собственную мелодию. Глаза прикованы к приближающейся сетке. Сатору ловит отскочивший мяч, делает два больших шага, ощущающихся как полёт, и взлетает, чтобы с легкостью закинуть его в оранжевое пластиковое кольцо. Глухой звук приземления на ступни синхронизируется с громовым голосом тренера и восторженными аплодисментами с трибун. Они впереди на девять очков, но на перерыв времени нет. Сатору в одно мгновение возвращается на центр корта, всё ещё ощущая пульсацию игры внутри себя, и встаёт в позицию. Сатору фокусирует внимание на игроке, который заходит на поле, и прищуривает глаза с выверенной точностью. Парень долговязый и немного странный – Сатору видит его неуверенность, когда тот отбивает мяч об пол вместо того, чтобы вести его, и в большинстве случаев кое-как попадает по нему. Явно любитель, не профессионал. Если бы они были на тренировке, Сатору дал бы ему больше времени для сомнений. Сразу перехватить мяч было бы слишком просто, никакого удовольствия. Однако сегодня на них смотрят люди, и Сатору не потерпит, если покажется недостаточно идеальным. Сатору фокусируется на оранжевом мяче, шероховатом от налета многочисленных игр. Он наблюдает за тем, как он отскакивает от пола и возвращается обратно. Он вырывается вперёд в тот момент, когда мяч вновь поднимается где-то в центре своей уставшей траектории, и перехватывает его одним стремительным движением, почти что сожалея о том, как легко это было. Усмешка растягивается по его лицу, пока он ленивой трусцой бежит обратно по полю. Яростный скрип резиновых подошв доносится прямо за ним, но к тому моменту, как они сокращают дистанцию, он уже выпустил мяч в полёт и смотрит на то, как тот практически бесшумно проскальзывает в белую сетку. Когда игра заканчивается с пронзительным звуком свистка, команда Сатору впереди на тридцать два очка. Они толпятся вокруг него, по-дружески бьют по спине и радостно кричат, все звуки мешаются в воздухе. Он восстанавливает дыхание, проводя полотенцем по потному лицу, и наслаждается мимолётной прохладой от него. Он сам отрывисто хвалит других игроков и неряшливо даёт пять в перерывах между отчаянными глотками быстро заканчивающейся воды. Адреналин с жаром колотится внутри Сатору, вознося его в ощущение эйфории, от которого он зависим и которое всегда приходит после хорошей игры. Хайбара прыгает ему на плечи исподтишка, заставляя его покачнуться вперёд. – Это было невероятно! – взбудораженность льётся из каждого слова. – Лучшая твоя игра из тех, что я видел! Ты разъебал их! Сатору в ответ шутливо бьет второкурсника в плечо и с гордостью улыбается: – Ты сам неплох. Эти трех-очковые были превосходны. Ты месяцами не мог их добиться. Хайбара наклоняет голову, его щёки моментально краснеют: – Спасибо. Но я всё ещё завидую твоим броскам из-под кольца. Ты должен больше попрактиковать со мной левые, у меня до сих пор не до конца получается. Тепло момента витает в спокойном послевкусии, пока другой голос не прорезает спокойствие на части. – Лично я считаю, что ты сегодня был немного небрежным, Годжо. Сатору смотрит через свое плечо, и следы эйфории угасают, как только он сталкивается взорами с капитаном – Зенин Наоей. Сатору вновь встречает этот знакомый взгляд, который знает слишком хорошо. Насмешка приподнимает губы Наои, глаза горят непоколебимым самодовольством. Его руки сложены, и он наклоняет голову, проецируя на всё вокруг налёт своей брони высокомерия. – Небрежным? – спрашивает Сатору. Обычно он не реагирует на комментарии Наои, зная, что они направлены только на то, чтобы вывести его из себя. Однако победа всё ещё искрит в воздухе, и что-то внутри него подстрекает начать защищаться. – Мы выиграли, разве нет? Я вполне уверен, что я попал в кольцо больше раз, чем все остальные. – Похоже, в твоей голове остались только те броски из-под кольца, – Наоя тянет слова, заостренные злорадством. – Твои штрафные были недостаточно прямыми, и нам ещё нужно обсудить твои передачи. Они обрывистые. Ты не игрок-одиночка, а член команды, так что играй соответствующе. Тренер скажет тебе то же самое. Сатору ощущает себя так, как будто по нему внезапно ударили, разломав эйфорию от игры. Наоя умеет это – находить слабые места и давить на них, с хирургической точностью наносить ножевые ранения своей критикой. Сатору заставляет себя улыбнуться, пока слова Наои камнями оседают на сердце. Хоть он и знает, что этот момент должен принадлежать ему, тень Наои нависает над ним вместе с таким знакомым раздражением. Если бы семья Наои не была так тесно связана с его собственной семьёй, он бы уже давно ударил того по лицу. – Хорошо, – всё, что он отвечает. Пока Сатору вполуха слушает, как Наоя делает разбор игры команды, он уже оказывается в раздевалке и складывает свои вещи прежде, чем успевает это понять. Его телефон беспрестанно жужжит на скамейке, но он даже не поднимает на него глаза. Это, скорее всего, его мать, в сотый раз спрашивающая, будет ли он на весеннем благотворительном мероприятии, которое проводит его семья через две недели. Отсутствие его ответа – уже достаточный ответ. Он всё чаще относится к семейным делам с этой безразличностью, глупо надеясь на тот день, когда они наконец-то оставят его и сдадутся, даже с учётом заключённого между ними договора и их нарастающей настойчивости. Коротко кивнув своей команде, он идёт к станции Нэдзу. Несмотря на поздний час, очаги жизни разбросаны по всему кампусу, голоса и смех льются по тёмным аллеям. Сатору напевает под нос какую-то низкую мелодию, смакует быстротечные моменты одиночества, пока идёт по умиротворённому прохладному воздуху. Линия метро Тиёда везёт его по городу, поезд осторожно покачивается, когда останавливается или набирает скорость. Он достаёт свои записи по кинематике и пролистывает пару страниц формул, но символы сливаются в одно пятно, расплываются и тают, как чернила на пергаменте, погружённом под воду. Он читает одно предложение раз за разом, пока из него не вырывается долгий зевок, дающий понять, что на сегодня в мыслях не осталось больше места для учёбы. В этот момент в его голове возникает лицо его профессора. Эта лёгкая улыбка, эти глаза, таящие в себе бесконечное количество информации, которую Сатору не то, что не запомнил бы – он бы её не понял даже за сотни жизней. Они сияют умом и спокойствием, которые Сатору кажутся одинаково раздражающими и завораживающими. Это словно смотреть на звёзды, которые он не может назвать, и пытаться найти планеты, которые должны висеть над горизонтом, но прячутся за десятками загадок и тайн. Его всегда раздражало, если он не мог что-то понять, и даже тяжёлая на подъем философия не является исключением. Сатору вспоминает эссе, у которого скоро подойдёт срок сдачи – какой-то анализ труда давно мёртвого философа. Впрочем, он только наполовину знает, какие там требования, потому что его внимание было полностью посвящено его тайной игре и ничему больше. Пока что перед ним стояла задача приложить все усилия, чтобы Сугуру знал, что Сатору существует. Он думает, что сделал всё, чтобы его было невозможно не заметить, потому что он ни разу не пропускал глаза Сугуру, скользившие по нему. На этом всё – просто взаимные взгляды на долю секунды, имеющие столько же значения, сколько имели бы, если бы он обменивался ими с любым другим человеком. Если Сатору хочет хоть какую-то реакцию со стороны Сугуру, ему нужно делать какие-то шаги. Эта мысль растягивает губы Сатору в самодовольной улыбке. Как будто Сугуру действительно с ним когда-нибудь переспит. Нет, Сугуру слишком… правильный для этого, слишком сдержанный. Даже просто мысль о том, чтобы переступить эту черту, сразу же заставит его раскаиваться. Внезапная идея кажется смешной, но Сатору всё равно прокручивает её пару раз в голове, думая, есть ли способ сломать непоколебимость Сугуру. Просто надломить. Забавный оттенок его мыслей рассеивается по мере приближения к своей квартире в Сибуе. Он морально готовится к неизбежному шквалу вопросов и выпытывающим комментариям, где-то в глубине души желая завалиться домой к Кенто или в общежитие к Сёко вместо этого. Но ему нужно поддерживать определённый хрупкий баланс, чтобы его родители не подняли слишком много шума по поводу его почти вечного отсутствия и не заставили постоянно быть дома. Приглушённый гул ночи роится вокруг Сатору, когда он вводит код от двери в домофон: далёкие гудки машин, слабая музыка, доносящаяся из здания неподалеку, приятный смех парочки на улице. Но как только Сатору входит в парадную, стерильный воздух проглатывает все эти звуки. Его шаги раздаются по всему пространству, отскакивают от гладкого мраморного пола и высоких потолков. Излишне яркий свет ламп заставляет его зажмуриться от резкости. Сатору останавливается перед дверью в квартиру на двадцатом этаже и делает глубокий вдох, прежде чем войти. Пряный запах свежеприготовленного тонкацу сразу же встречает его вместе со знакомой тишиной, оседающей, как вторая кожа. Он снимает свои Air Jordans, аккуратно ставит их на коврик у двери и проходит в распахнутую настежь гостиную. Огромные окна на противоположной стене открывают вид на захватывающую панораму Токио, сияющую в сотни раз ярче, чем ночное небо. Комната слабо освещена; мягкий свет углубляет дорогой, темный оттенок деревянного пола, растягивающегося под его ногами. Бархатная низкая мебель в серых и бежевых тонах украшает пространство. В ней сочетаются детали из зеркально-гладкого стекла и утончённого металла, поверхности отражают городские огни. Его отец откинулся на одном из диванов, устроив ноутбук на переплетённых ногах; в правой руке бокал шампанского, лениво кружащегося в своём водовороте. Он не поднимает глаз, когда Сатору входит, и Сатору знает, что отца лучше не отвлекать от работы. Он быстро проходит мимо, облегчение отражается в глазах, и заходит на кухню. Его мама стоит, облокотившись на мраморную столешницу, со сведёнными в раздражении бровями, пока она смотрит на что-то в телефоне. – Привет, мам, – мягко говорит Сатору, когда входит. Он открывает холодильник и достаёт оттуда остатки онигири со свининой и васаби, купленные в Family Mart не так давно, но которые он так и не успел съесть. Живот урчит от самого вида еды. Его мать выдерживает пару секунд тишины, заканчивая то, что она делает, прежде чем вздохнуть и поднять взгляд на Сатору: – Прости, Сатору, пришлось разбираться с проблемами по поводу благотворительности. – Всё в порядке, – Сатору откусывает половину онигири за раз. – Кстати говоря о ней, эм… – Я знаю. Ты не пойдёшь, – ответ не заставляет себя ждать. В голосе кристально слышно вес исчерпанных ожиданий. Она не выглядит удивлённой, только немного разочарованной, как обычно. – Ну, ты же знаешь, у меня много заданий по учёбе. – Конечно. Надеюсь, что эта почти провальная оценка не отражает всю твою «учёбу», которой ты так занят. Сатору на мгновение прикрывает глаза и вздыхает. Если бы его родители не требовали показывать все оценки, чтобы следить за его прогрессом, они бы никак не узнали об этом отвратительном балле за его бессмысленное эссе. Сатору никогда не был из тех, кто отставал по успеваемости, ошибался или позорил самого себя и свою семью. Нет, Сатору всегда стремился к идеалу, так что эта помеха на его пути по понятным причинам не давала покоя его родителям. – Такого больше не повторится. Преподаватель… – Не смей обвинять преподавателя, Сатору, – грубо перебивает его мама. – Ты, я и твой отец – мы все втроём знаем, что ты более чем способен на оценку выше пятидесяти девяти. Не забывай, что учиться в твоём университете – это привилегия. Ты должен быть рядом со своим отцом, учиться управлять компанией. То, чем ты сейчас занимаешься – бегаешь со своим изучением звёзд, – может не иметь никакого значения через четыре года, но ты не будешь позорить нас, пока ты там. Ты понимаешь это, да? После слов матери яркий вкус онигири тут же становится пресным. Он хочет многое сказать, язвительные слова собираются во рту, угрожают вылиться и испортить всё. А что, если он не хочет, чтобы его одержимость звёздами закончилась через четыре года? Что, если он не хочет, чтобы его ебали дела его семьи? Что, если ему становится плохо от мысли оказаться там же, где его родители? Но Сатору только поднимает голову и вежливо улыбается – движения отработаны так же, как ходьба. – Я знаю, мам. Я пытаюсь, правда. – Тебе стоило взять бизнес-курс. Знаешь, Зенин Наоя взял два профильных направления: бизнес и экономику. Мы в любой момент можем поменять твою программу, я поговорю с его мамой по поводу… – Мам. – Сатору перебивает её, стиснув зубы. Он слышит и видит Наою намного больше, чем хотелось бы. Он не хочет, чтобы тот протискивался в часы, предназначенные для отдыха. – Послушай меня, пожалуйста. Я не буду менять программу. Я уже взялся за свою и учусь на ней целых два года. У меня всё хорошо со всеми остальными предметами, ты сама это знаешь. Я разберусь и с этим тоже. «Флиртуя с преподавателем и делая всё возможное, чтобы выучить как можно больше в это время». – Я знаю, что разберёшься, потому что ты Годжо. Не забывай об этом, окей? – её губы слегка соприкасаются с его лбом, а потом она выходит из кухни, чтобы присоединиться к отцу в зале. Годжо – безупречный, идеальный, уверенный и хладнокровный. Годжо – олицетворение богатства, власти и влияния. Годжо – абсолютно точно не тот, кто собирается строить влюблённые глаза своему профессору завтра. Сатору улыбается самому себе, закрывая дверь в свою комнату. Он тут же звонит в групповой чат с друзьями, кидает телефон на кровать и позволяет звуку отдаваться в наушниках. Он чувствует волну облегчения, когда слышит гудок соединения. – Хей, – громко отдаётся голос Сёко в наушниках. – Почему я смотрю на твой потолок? – Ты на кровати, подожди секунду. – О, привет, рандомная наивная девчонка! Как тебе секс? Сатору без тени смущения смеётся, надевая свежую футболку. – К сожалению, никаких девчонок. Я вообще-то бегаю за своим профессором по философии, забыла? – Точно, забыла. Как же по-другому ты сможешь оправиться от этих ужасных пятидесяти девяти? – Фу, не напоминай. Мне не нужно, чтобы помимо моей мамы, ещё и ты выговаривала мне за это. – Прости, – сразу же говорит Сёко. – Всё будет нормально, ты исправишь оценку. Может, если в следующий раз ты послушаешь меня, всё реально получится. – Да-да, – Сатору поднимает телефон и ставит его на стол, чтобы Сёко могла наблюдать за тем, как он копошится в шкафу. – Так, мне нужно твоё мнение. Я думаю, я попытаюсь заставить его смотреть на меня чаще завтра, и наряд должен подходить для этого. Сёко поднимает глаза от тетради, в которой она пишет, и Сатору видит чистое удивление на её лице даже через немного размытый экран: – Стой… ты реально решил этим заняться? – Ну… типа того? Я не хочу с ним спать или ещё чего похуже. Я просто немного веселюсь, иначе я точно разложусь на этом курсе. – Э-э-э, ты… а что конкретно ты делаешь? – Флиртую. Это безобидный вариант. Что думаешь об этом? – он спрашивает, прикладывая к грудной клетке облегающую черную рубашку и бежевые брюки к талии. Он выбрал более обтягивающую пару, которая плотно обхватывает его везде, где нужно. В этот момент, к звонку неожиданно присоединяется Кенто. Его лицо едва успевает появиться, как он приподнимает бровь и спрашивает: – О, неужели ты наконец-то идёшь на настоящее свидание? Сатору бросает хмурый взгляд в ответ, пока в ушах раздаётся высокое, немного надломленное хихиканье Сёко: – Всё ещё хуже, бро! Это всё для этого профессора. Глаза Кенто расширяются: – Какого хрена? Сатору, ты же понимаешь, что Сёко шутила, да? Ты не можешь на полном серьёзе… – Да ради Бога, конечно, я не всерьёз! Это небольшая игра. Я просто флиртую с ним, пытаюсь сделать так, чтобы он заметил меня. Вот и всё. Это всё ради веселья. Ты когда-нибудь слышал о веселье, Кен? – Твоё веселье пересекается с запрещёнными вещами, – ворчит Сёко. – Ты ведь знаешь, что можешь получить жалобу и за такое тоже, да? – Я не зайду так далеко, – пожимает плечами Сатору. – Если бы он писал жалобы на всех студентов, что вешаются на него, он бы никогда не вышел из своего кабинета из-за всех бумажек. Всё равно, ответьте на мой вопрос. Как вам аутфит? Глаза Кенто скользят по одежде, и он молчит. Первой отвечает Сёко, всё её озорство пропало из голоса, и вместо него прослеживается лёгкое беспокойство. – Я думаю неплохо? Сатору, просто будь уверен в том, что не подвергаешь себя опасности. Твоим родителям не понравится, если из-за тебя вспыхнет скандал. Уверена, ты и сам знаешь это. – Да, они и глазом не моргнут, когда будут забирать… – Я знаю, ребят. Вы слишком много волнуетесь. Я знаю, что я делаю. К тому же, как я уже сказал, Гето-сан будет поебать. Доверьтесь мне. Его друзья не выглядят убеждёнными, и Сатору не может их за это винить. Играть в подобные игры, находясь в таком положении, как у него, где множество вещей балансирует на остром лезвии, не самое умное решение. Он знает это. Но, иногда, он просто ощущает необходимость взять контроль над чем-нибудь – чем угодно, – пока ещё может. Он может посчитать на пальцах одной руки, сколько своих собственных решений ему позволили принять за последние десять лет. Вселенная переживёт, если он пару раз пофлиртует со своим преподавателем философии. Между тем, ему нужно начинать читать эту глупую книгу для своего эссе.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

27 апреля, 2021

– Труд Нисиды о башо – или пространстве – поднимает важнвопросы о самой структуре нашего существования, – утверждает Гето Сугуру, пока скользит глазами по аудитории. Его голос льётся по лекционному залу, в каждом слове чувствуется уверенность и искренний пыл. Он стоит спереди, большой палец придавливает страницу той книги, что он держит в руке. Позади него на экране отображается имя Нисиды Китаро, написанное жирным шрифтом, и растянутая под ним линия событий жизни философа. – Он ставит под вопрос концепцию индивидуализма, призывает нас понимать наше «я» не как отдельную единицу, а что-то существующее в социальном пространстве. Можно назвать это сферой взаимодействий, если хотите, или взаимосвязанностью, от которой, в конце концов, берут начало наши моральные решения. Сатору ёрзает на своём месте прямо по центру переднего ряда, особо не вслушиваясь. Он пытается, правда. Рука со стилусом зависает над планшетом в предвкушении, кончик ручки ждёт что-нибудь, что достаточно зацепит внимание Сатору. Хоть он и не отводит взгляда от Сугуру, что уже лучше по сравнению с прошлой неделей, но фокусируется он отнюдь не на концепциях Нисиды Китаро. Он заметил, что у Сугуру есть привычка откидывать волосы назад движением пальцев, прорезающим пряди, словно те сотканы из шёлка. Он ходит по аудитории во время лекции; играет с кольцами на пальцах, когда кладёт свои записи на стол; оживлённо указывает руками на слайды, когда в них есть что объяснить. Сатору наклоняется вперёд, укладывая подбородок на ладонь, и позволяет своим глазам пройтись по слегка закатанным на запястьях рукавам Сугуру. Серебряные часы подглядывают за Сатору в ответ. – И в этом социальном пространстве, – продолжает Сугуру, не замечая пытливый взгляд Сатору, или делая вид, что не замечает, – границы «я» стоят под вопросом. Мы уходим за пределы индивидуального эго в сторону реализации «я» в её первозданной форме, которая может существовать только относительно социума. Это недуалистическая концептуальная структура, сильно отличающаяся от того, как Западные мыслители смотрят на мир.                                                                                                                                            Сатору вновь двигается, позволяя себе лениво растянуть одну ногу под столом. Он проводит языком по нижней губе, глаза устремлены на Сугуру, и наклоняется ещё дальше вперёд. «Ну же, посмотри на меня» – проносится у него в мыслях. Взгляд Сугуру проходится по аудитории и на одну из мимолётных секунд, ради которых Сатору приходит на пары, останавливается на Сатору. Когда их глаза встречаются, что-то приподнимается под внешним обликом, но выражение лица Сугуру остаётся раздражающе нейтральным. Однако Сатору замечает, что прямо перед тем, как Сугуру продолжил говорить своим привычным спокойным голосом, его губы сжались, хоть и всего на мгновение. – Китаро также пишет про противоречия между абсолютным и относительным, – Сугуру ходит из стороны в сторону, продолжая говорить. – Он рассуждает, что абсолютное невозможно достичь одним только разумом. Его нужно ощутить и прочувствовать. Именно тогда приходит настоящее понимание. Сатору наклоняет голову, чтобы его серебристые волосы упали на глаза именно так, как ему нужно. Когда Сугуру вновь смотрит на него – его взгляды уже становятся до боли предсказуемыми, – Сатору не упускает этот шанс и осторожно проводит большим пальцем по нижней губе, оттягивая её. Движение непримечательное настолько, что его можно и не воспринять за что-нибудь серьёзное, но Сатору точно знает, как его воспримет Сугуру. Такие люди, как он, внимательно следят за всем происходящим вокруг них, даже если это студент, бесстыдно привлекающий внимание преподавателя для своего собственного развлечения. «Это уже слишком, ты переходишь грань, остановись, какого хрена ты творишь, что–» В этот раз, когда их взгляды пересекаются, Сугуру медлит. Почти незаметно, но Сатору улавливает этот момент малейшей нерешительности – весь идеально созданный образ Сугуру тут же рассыпается. Сугуру прочищает горло и отводит взгляд в сторону, прежде чем вернуться к своим записям. Ну, если Сугуру до этого момента не знал, что Сатору существует, он точно знает сейчас. Триумф победы расцветает в нём. Он всегда знал, что обладает возможностью смущать людей до молчания одним своим отточенным взглядом или упоминанием своей серьёзной фамилии. Это уже стало забавной частью его существования. Но наблюдать за тем, как такой собранный на людях человек, как Гето Сугуру, слабо рассыпается – абсолютно другой уровень развлечения.

– Подводя выводы, – говорит Сугуру, – концепция Нисидо о башо призывает нас подумать о своём «я» относительно мира вокруг, а не в его изоляции. Мы приходим к пониманию не только мира, но и себя именно через эти взаимоотношения. Хорошо, на этом закончим. Убедитесь, что заканчиваете свои эссе, если ещё не сделали этого, потому что сроки сдачи уже скоро. Мы обсудим остальные идеи Нисидо на следующих занятиях. Пока все поднимаются с мест, Сатору смотрит на свой почти пустой конспект. Он говорит себе, что реально сфокусируется, когда будет читать книгу этого Китаро, и наблюдает за тем, как к Сугуру выстраивается привычная очередь студентов. Сатору уверен, что у них нет вопросов по существу, и они просто используют время после пары, чтобы пообщаться с преподавателем. Не то что бы его это волнует настолько, чтобы тоже остаться и узнать. Сатору уже собирается идти на следующую пару, понимая, что Сугуру либо не хочет встречаться с ним взглядами в последний раз, либо не замечает его вообще, но останавливается на пороге аудитории. Он уже неделю просто строит ему глаза, так что… может, настало время реально поговорить с мужчиной. Узнать его немного получше. Просто мысль об этом крутится водоворотом в животе у Сатору, вызывает неприятное ощущение, к которому он не привык, но он встаёт в очередь быстрее, чем успевает себя переубедить. Всё пройдёт идеально. Сатору внимательно смотрит на Сугуру, пока тот общается со студентами, объясняя им темы с той же искрой в глазах, которая горит и во время лекций. Глаза Сатору опускаются на его руки в кольцах, и он неожиданно замечает, что у Сугуру нет кольца на безымянном пальце. «Хм, интересно» – думает Сатору. Минуты тянутся медленно, когда, наконец-то, последняя девушка, из всех философов выбрав задавать вопросы по поводу Аристотеля, заканчивает. Она уже даже не пытается делать вид, что её интересует тема занятия – это явный предлог поговорить с Сугуру. Сатору задумывается, насколько хорошо Сугуру уже научился определять подобных студентов, появился ли у него инстинкт или что-то типа шестого чувства. Глаза Сугуру наконец-то поднимаются, чтобы уделить Сатору больше внимания, чем те секунды до этого. Сатору ожидает увидеть что-нибудь похожее на удивление или замешательство, какое-нибудь подтверждение тому, что на него повлияли многочисленные взгляды Сатору за последний час и сорок пять минут, но лицо профессора остаётся по-привычному безэмоциональным и нечитаемым. – Я думаю, мы с Вами ещё не знакомы, – начинает Сугуру. – Гето Сугуру, приятно познакомиться. Выжженные в его рефлексах повторяющиеся наставления по поводу вежливости и этикета заставляют Сатору легко поклониться. Он осознаёт, что у него нет заготовленного вопроса, только когда представляется. На него выжидающе смотрят эти глаза, и Сатору нечего сказать, кроме как: «Простите, я пришёл сюда, только чтобы немного пофлиртовать с Вами. Кстати, я почти провалил Ваш предмет, так что, может быть, Вам стоит оценивать эссе не так строго? Точно. Моё эссе.» – На самом деле, я пришёл, чтобы обсудить моё эссе, – вырывается из Сатору. Он продолжает странным смешком. – У меня вышло не очень с последним. Я писал о самураях. – А, да, это эссе про самурайскую реформу в эру Мейдзи. Я помню его. Сатору чувствует, как стыд закручивается в животе от тона Сугуру и его подбора слов. Он крутит их на языке так, словно они вызывают у него слабое отвращение, и вся тема недостойна его внимания и знаний. Насколько стыдно было бы матери Сатору, если бы она услышала, что кто-то настолько пренебрежительно отзывается о работе её сына? – Да, именно оно, – Сатору говорит сквозь сжавшееся горло. – Судя по всему, оно Вам не сильно понравилось. Сугуру опирается на большой деревянный стол и складывает руки на груди. Сатору на несколько миллисекунд переводит взгляд на то, как синяя со стальным отливом рубашка плотно обтягивает кожу Сугуру. – Дело не в том, что оно мне якобы не понравилось. Оно просто не подходит под те требования, что я установил. Может, для дисциплины по военной истории Японии оно было бы идеальным. Моральная составляющая немного… отсутствовала. – Мгм. Я думаю, просто вся эта философия не для меня. Я учусь на астрофизическом направлении. Глаза Сугуру загораются пробудившимся интересом. «Да. Попался». – Астрофизика. – Повторяет Сугуру. – Это интересно. Знаете, многие вещи о звёздах стали известны благодаря философии. – Правда? – Сатору хмурится. – Они выглядят как два абсолютно разных мира. – Может, оно так и выглядит, но если задуматься, они связаны намного больше, чем Вы думаете. Сатору пожимает плечами и на короткое мгновение смотрит вниз, на свои руки, прежде чем вновь встретиться с глазами Сугуру. «Он не много о себе возомнил?» – Ну, в любом случае, я надеялся пройтись по моему эссе вместе с Вами. Я был бы признателен за всестороннюю обратную связь от такого выдающегося профессора, как Вы. Брови Сугуру слегка приподнимаются, но умиротворённое выражение лица остаётся. Сатору может понять, почему все так заискивают перед Сугуру. Просто наблюдая за ним, будучи так близко к нему, многое объясняет. Вся его манера держать себя похожа на уединённое озеро с лилиями, наслаждающееся таинственностью сумерек. Изящное, спокойное, но определённо скрывающее что-то под поверхностью, к чему нужно подойти вплотную, чтобы увидеть. Настолько вплотную, что ты рискуешь оступиться и упасть. – Я полагаю, Вы читали мой учебный план? – спрашивает Сугуру, и Сатору просто молча кивает, потому что в действительности – нет, но Сугуру не нужно об этом знать. – Тогда Вы знаете, когда мои часы приёма. Приходите, и мы обсудим Ваше эссе. – Хорошо, я приду. Затем, что-то в нём – может, факт того, что Сугуру не воспринял присутствие Сатору как-то по-особенному, – делает его немного смелее. Он слабо наклоняет голову и добавляет: – Мне нужно забронировать окошко? Вы, судя по всему, достаточно популярны, Гето-сан. Сатору невинно улыбается ему. Он знает, что он слишком непринуждённо говорит с человеком, кто старше его как минимум на пять лет, если не больше, и всё ещё имеет больше власти. Он знает, что все его действия бросаются в глаза, и он ходит у границы той территории, при пересечении которой станет приносить дискомфорт. Но Сугуру либо не видит, либо невероятно хорошо умеет поддерживать вечно безразличный вид ввиду того, что встречается с подобным на ежедневной основе. Что бы там ни было, оно поджигает в Сатору огонёк состязания вместо стыда или смущения. Нет, он просто ждёт ощущение наслаждения и вознаграждения. – Уверяю Вас, я всегда выделю время для тех студентов, что нуждаются в помощи. Записываться необязательно. – Отлично! Тогда до встречи. Хорошего дня, профессор! Сатору ещё раз кланяется и уже разворачивается, но перед этим выдерживает зрительный контакт всего на секунду дольше. Сатору держит в себе острое желание обернуться через плечо, пока он уходит, до того момента, когда он оказывается за дверью и может перестать задерживать дыхание. Сердце радостно бьётся в груди в унисон с симфонией своей победы. Сугуру и вправду держит себя очень собранно, но Сатору это не волнует. Как бы там ни было, он может сказать, что выигрывает в своей собственной игре. Если он сможет дальше поддерживать её до конца семестра, то предмет не будет такой большой тратой времени.

–

Настойчивое клацанье клавиш, редкие раздражённые вздохи Кенто или Сёко, скрип ручки Сатору по разлинованной бумаге. Компания друзей оживлённо обсуждает несколько историй, их громкие голоса льются через открытые нараспашку окна в квартире Кенто, смешиваясь с лёгким весенним ветром. Сатору хмурится и пару раз цокает языком, смотря на свое тройное интегральное уравнение. Чернила слегка размазываются по бумаге от последнего росчерка, черное пятно намертво въедается в белоснежную бумагу. Он медленно пролистывает свою тетрадь, вздыхая. – Не мучай себя на ночь глядя, бро, – доносятся слова Сёко с пола. Она яростно бьёт по настрадавшейся кнопке квадрата на джойстике от PlayStation, и ликует, когда Сагат превращается в кучку пикселей на экране. Рю стоит над ним, пока Сёко радуется и даёт Кенто щелбан, припоминая ему, как она говорила, что лучше играет. – Это первый экзамен в семестре, – бормочет Сатору. – Я должен хорошо его написать. Должен. Сатору краем глаза замечает, как Сёко смотрит на него, но она отворачивается, когда начинается следующий раунд. Всё же, она говорит: – Ты всегда хорошо их пишешь. Тебе не о чем беспокоиться. – Серьёзно, я никогда не видел, чтобы балбесы по типу тебя справлялись с тяжёлыми математическими уравнениями так, как это делаешь ты, – добавляет Кенто. – Тебя не остановить. Сатору мягко улыбается, когда вычёркивает последние написанные знаки. – Спасибо, ребят. Я просто… Не знаю, мне кажется, эта философия всё мне портит. Я не могу позволить остальным оценкам упасть ниже девяносто. Он небрежно пишет новые решения для задачи и, убедившись в их правильности, кладёт ручку на стол. В нём смешиваются удовольствие и усталость. Подушки на постели Кенто ощущаются как рай, когда он падает на них и пытается не уснуть тут же. Сёко и Кенто спорят о механике Street Fighter V, пока Сатору бездумно листает что-то в телефоне. Он проводит пару минут в Инстаграме с безэмоциональным взглядом, прежде чем вспоминает сегодняшнее достижение, и тут же заходит в свой аккаунт UTOL. Он быстро находит учебный план, который Сугуру разместил в начале семестре, и оставляет неоткрытыми все остальные материалы, на которые Сатору ни разу не взглянул за это время. Похоже, Сугуру принимает по четвергам с 16:00 по 18:00. «Идеально». Ему придётся пропустить свой курс по космологии, но в обмен на возможность задеть за живое своего профессора, это не такая уж и большая жертва. И возможность получить обратную связь по эссе тоже, конечно. Этот раз пройдёт легче, но и нервы пощекочет больше, учитывая то, что в кабинете, кроме них с Сугуру, больше никого не будет. От этого игра начинает ощущаться реальнее. Сатору осознаёт, что представляет лицо Сугуру перед собой. Он никогда не бывал близко к нему настолько, чтобы почувствовать запах дорогого одеколона или увидеть вороньи очертания его густых ресниц. И, конечно, эти глаза. Сатору чувствует, что под напускной маской высокомерного философа покоится много тайн. Может, Сугуру выдаст парочку из них, если Сатору продолжит наступать. Не то что бы его это особо волнует в конечном счёте, но играть стало бы интереснее. – Кстати, у тебя получилось совратить своего преподавателя? – в шутку спрашивает Кенто, словно чувствуя направление мыслей Сатору. – Определённо, – сразу же парирует Сатору. Ни с того ни с сего, на искре любопытства, он вбивает имя своего профессора в Google и прокручивает множество появившихся ссылок. – Он очарован мной. – Я не понимаю, ты шутишь или нет. Сатору усмехается: – Бро, конечно я шучу. Я тебе говорил, я просто играюсь. Мне… помогает лучше учиться, если мне есть чем заняться. – Ну конечно, помогает учиться, – насмешливо повторяет Сёко. – Вообще-то я… – начинает Сатору, но прерывается, когда телефон вибрирует и на нём всплывает уведомление от кого-то по имени Саки. Он на пару мгновений напрягает память, прежде чем соотносит имя с правильной девушкой: высокая брюнетка с фиолетовыми кончиками и с обворожительной улыбкой, которую он не видел с марта. Да, он помнит её. Она хорошенькая, просто… Сатору вздыхает и читает сообщения. [20:04] саки: хеееееееей [20:04] саки: я видела тебя недавно на баскетболе ты так хорошо сыграл!! [20:05] саки: нам нужно выбраться как-нибудь за матча-латте, если захочешь :) Матча-латте. Уже месяц прошёл с момента, как они переспали, но девушка запомнила, что Сатору любит матча-латте, а он с трудом вспомнил её лицо. Ему неловко от самого себя, в груди разрастается чувство вины. Он быстро печатает сообщение-извинение и тут же переключается обратно на вкладку Google, чтобы продолжить читать про последнюю книгу Сугуру – что-то о морали и разобщённости мира. Он разберётся с Саки позже. – Ты вообще-то что? – напоминает Сёко. – Я пойду к нему в его часы приёма в четверг, – он прыскает со смеху, когда оба из них поворачиваются с очень обеспокоенными взглядами. – Чтобы он помог мне с моим эссе. Это он мне поставил пятьдесят девять, так что… могу попросить о помощи, разве нет? Что не так? Кенто мотает головой: – Всё было бы так, если бы ты так сильно не старался добиться своего отчисления. – Бро, всё нормально. Ты раздуваешь из мухи слона. Я не собираюсь ничего делать, пока мы будем наедине. «Ничего безумного, по крайней мере». – Хорошо, потому что, скорее всего, ты заставляешь его чувствовать себя некомфортно тоже. Сатору не отвечает, просто позволяет словам повиснуть в воздухе. «Заставляю чувствовать некомфортно?». Если честно, он не думал об этом. По его мнению, он не сделал ничего из ряда вон выходящего, что гарантировало бы опасное количество дискомфорта. Сатору меняет своё положение в кровати, мысль сразу же начинает изводить его. Родители обучали его вежливости задолго до того, как он стал взрослым достаточно, чтобы понять, что это слово означало. «Поклонись. Ниже, Сатору». «Уважение – ключ ко всему. Сделай так, чтобы его было видно». «Кивай, чтобы люди знали, что ты слушаешь». «Не переступай ненужные границы. Тебе хорошо там, где ты сейчас». «Сатору, ты слишком громко разговариваешь». Так много правил, так много удушающего давления и ожиданий просто потому, что он  Годжо. Для него уже всё подготовлено, распланировано, заказано, предопределено. Этот незначительный акт неповиновения ощущается как милосердный глоток свободы. Он не может просто так его отпустить. Его инстинкты кричат ему остановиться и отступить, не позволить игре даже немного выйти из-под его контроля. Сёко и Кенто правы: если он случайно сделает неправильный шаг или зайдёт на слишком опасную территорию, то всё то, что у него есть, рассыплется. Но в нём продолжает пожаром гореть протест. Он царапал его годами, с того самого момента, когда он убедил родителей позволить ему получить то высшее образование, которое он действительно хотел, в обмен на его свободу после университета. Сатору нуждается в этом. Сёко и Кенто не понимают. Они не знают, какого это, когда всё за тебя решено, когда тебе не дают право слова в той жизни, что тебе придётся прожить. Сатору знает. Он возьмёт контроль над чем-нибудь хотя бы раз, даже если это просто игра, которая окончится ничем уже совсем скоро. Может это и эгоистично, но его это не особо волнует. Он не обращает внимание на напряжённость и заставляет себя улыбнуться. – Всё будет в порядке, доверьтесь мне. Ничего не случится. Друзья обмениваются взглядами, но не давят дальше. Сатору откидывается назад и, несмотря на голос на затворках сознания, напоминающий ему, что он играет в опасные игры, трепет от новообретённого контроля разливается по нему. Хоть и слабая, но опасность лучше, чем быть в заточении.