Lollipop

После той ночи на складе прошла ещё одна неделя. Тэхён не появлялся в «Агарте». Не приносил леденцы. Не писал — номера Чонгука у него всё равно не было. Он исчез так же внезапно, как когда-то сам Чонгук, и делал это осознанно, методично, с холодной решимостью человека, который понял, что старые правила больше не работают. Он ждал. Знал, что Чонгук заметит его отсутствие. Знал, что это причинит боль — такую же, какую тот причинил ему, когда ушёл, оставив на подушке леденец вместо себя. Тэхён не был мстительным по природе, но в этой игре он устал быть тем, кто всегда делает первый шаг. Если Чонгук хочет его — пусть придёт сам. Но Чонгук не приходил. (если есть вопрос по поводу того, как Чонгук придёт, если Тэхён не давал ему своего адреса, отвечаю: Тэхён же из известного рода — типо элита, и из-за этого вся информация о нём есть в интернете. В том числе и место проживания) День. Два. Три. Тэхён сидел в своей стерильно-чистой квартире, пил чай из фарфоровых чашек, смотрел на антикварные статуэтки, которые собирала его прабабка, и чувствовал, как внутри него что-то закипает. Не обида. Не злость. Что-то более глубокое, первобытное — желание уничтожить все преграды, которые этот упрямый, татуированный идиот ставил между ними. На четвёртый день Тэхён не выдержал. Он нашёл его через знакомых. Оказалось, что Чонгук не только ходит в клубы, но и держит небольшой тренажёрный зал в промышленном районе — место, где собирались такие же, как он: татуированные, все в пирсинге, выбивающие из себя лишнюю энергию железом и потом. Тэхён приехал туда в субботу утром. Зал находился на первом этаже старого здания, с большими окнами, выходящими на пустырь. Внутри пахло металлом, резиной и мужским потом. Гремели штанги, кто-то тяжело дышал, кто-то ругался сквозь зубы. Тэхён вошёл, и несколько голов повернулись в его сторону. Он выглядел здесь чужеродно — в своём чёрном пальто, с каштановыми волосами, уложенными идеальными прядями, с лицом, которое привыкло к свету софитов, а не к утреннему солнцу, пробивающемуся сквозь грязные окна. Но он не обращал внимания на взгляды. Он искал Чонгука. И нашёл. Чонгук стоял у стойки с гантелями, спиной к входу. На нём была серая майка без рукавов, открывающая забитые татуировками руки, и чёрные спортивные штаны. Он поднимал штангу — медленно, сосредоточенно, и мышцы на его спине перекатывались под кожей, как живые. Тэхён подошёл. Он не стал ждать, пока Чонгук закончит. Он встал напротив, прямо перед ним, загораживая обзор, и посмотрел в его лицо. Чонгук опустил штангу. На его лице отразилось удивление — искреннее, не прикрытое ленивой усмешкой. Он не ожидал увидеть Тэхёна здесь. Не в этом месте. Не в это время. — Ты… — начал он. — Молчи, — перебил Тэхён. Голос его был ровным, холодным, без той развязной игривости, которой он обычно пользовался. — Ты будешь слушать. Чонгук закрыл рот. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с чем-то ещё. Он поставил штангу на стойку, выпрямился во весь рост, и теперь смотрел на Тэхёна сверху вниз, но Тэхёну было всё равно. — Ты сказал, что не можешь быть со мной, потому что у тебя нет ничего, что ты мог бы мне предложить, — начал Тэхён, и каждое его слово падало в тишину зала, как камень. — Ты сказал, что я заслуживаю большего. Ты сказал, что боишься причинить мне боль. Он сделал шаг вперёд. — Но знаешь что, Чон Чонгук? Ты уже причинил мне боль. Ты причиняешь мне боль каждый день, когда делаешь вид, что между нами ничего нет. Каждую ночь, когда я просыпаюсь и чувствую твой запах на своей коже, хотя тебя рядом нет. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, а потом отворачиваешься, как будто я ничего для тебя не значу. Чонгук сжал челюсти. Его руки, лежащие на стойке с гантелями, напряглись, и татуировки на предплечьях задвигались, как живые. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — А ты объясни! — голос Тэхёна сорвался. Он чувствовал, как люди в зале замерли, как их взгляды впиваются в спину, но ему было плевать. — Объясни мне, как взрослый мужчина, почему ты трахнул меня, а потом сбежал, как трус? Почему ты смотрел на меня в клубе, но боялся подойти? Почему ты поцеловал меня на складе, а потом снова сбежал, сказав, что я «заслуживаю большего»? Он подошёл так близко, что мог чувствовать жар тела Чонгука. — Я не хочу большего! — крикнул он. — Я хочу тебя. Твоего дурацкого чупа-чупса. Твоих татуировок, на которых я хочу прочитать каждое слово. Твоего пирсинга, которым ты меня царапаешь, когда целуешь. Я хочу тебя, слышишь? Не «большего». Не кого-то лучше. Тебя. Только тебя. Чонгук смотрел на него, и его лицо было напряжённым, искажённым какой-то внутренней борьбой. Грудь тяжело вздымалась под серой майкой, пальцы вцепились в стойку так, что побелели костяшки. — Ты не знаешь, чего просишь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, срывающимся. — Ты — Ким Тэхён. У тебя имя, семья, положение. А я… я даже не знаю, кто мой отец. Я вырос на улице. Мои руки по локоть в крови, которую я проливал, чтобы выжить. Моё тело покрыто татуировками, потому что я хотел скрыть шрамы. Я не из твоего мира. Я даже не знаю, как правильно держать вилку на твоих дурацких аристократических ужинах. Тэхён замер. Впервые Чонгук говорил так много. Впервые он открывался — пусть грубо, пусть через боль и злость, но открывался. И в каждом его слове Тэхён слышал не отказ. Он слышал страх. — Я не просил тебя ходить на мои ужины, — сказал Тэхён тихо. — Я не просил тебя становиться кем-то другим. Я просил тебя быть собой. Тем, кто засунул мне в рот чупа-чупс в первый же вечер. Тем, кто держал меня за шею, прижимая к стене. Тем, кто… — Тем, кто сбежал, — перебил Чонгук, и его голос дрогнул. — Тем, кто испугался. Я испугался, понял? Впервые в жизни я проснулся утром, посмотрел на тебя — спящего, с этими дурацкими волосами, разбросанными по подушке, — и понял, что если останусь, то не смогу уйти. Никогда. Он отпустил стойку, провёл рукой по волосам, и этот жест — такой человеческий, такой сломленный — заставил Тэхёна забыть, как дышать. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделал, — продолжил Чонгук, и его голос стал тише, глуше. — Я — Чон Чонгук. Я не боюсь никого и ничего. Я выходил из передряг, от которых нормальные люди седеют за одну ночь. А тут… этот наглый, развязный аристократ с глазами цвета виски смотрит на меня, и у меня подкашиваются колени. Я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, как быть рядом с тобой и не хотеть тебя каждую секунду. Я не знаю, как… — Заткнись, — сказал Тэхён. Чонгук замолчал. Тэхён шагнул к нему, схватил за майку на груди и притянул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ты идиот, — сказал он, и в его голосе дрожала злость, обида, нежность — всё сразу. — Ты самый тупой, огромный, татуированный идиот, которого я встречал в своей жизни. Ты боишься? Ты думаешь, я не боюсь? Я — Ким Тэхён. Меня с детства учили, что чувства — это слабость, что я должен быть холодным, расчётливым, что я должен выгодно жениться на какой-нибудь дочке графа и продолжить род. А вместо этого я бегаю за татуированным альфачом с чупа-чупсом во рту, который даже не смог остаться на утро. Чонгук смотрел на него, и в его глазах, наконец, что-то сломалось. Стена, которую он строил все эти недели, дала трещину. — Я испугался, — повторил он, и это признание стоило ему видимых усилий. — Я испугался, что ты проснёшься, посмотришь на меня — на мои татуировки, на мои шрамы, на то, кто я есть, — и поймёшь, что ошибся. Что я не тот, кто тебе нужен. Что я просто… грязь под твоими ногами. Тэхён дёрнул его за майку, притягивая ещё ближе. — Слушай меня, Чон Чонгук, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Ты не грязь. Ты не ошибка. Ты — единственный человек, из-за которого я готов послать к чёрту свою фамилию, свои традиции, свою грёбаную аристократию. И если ты ещё раз скажешь, что я «заслуживаю большего», я лично пристрелю тебя из отцовского охотничьего ружья. Чонгук смотрел на него. Его лицо было напряжённым, но в глазах, наконец, появилось что-то новое. Не страх. Не сомнение. Надежда. — Ты правда этого хочешь? — спросил он тихо. — Меня? Со всем этим? — он кивнул на свои татуированные руки, на пирсинг в губе. — Я не изменюсь. Я не стану ходить на твои ужины в белых перчатках. Я не перестану сосать чупа-чупсы, потому что это единственный способ не закурить, когда я нервничаю. Я останусь собой. Ты готов к этому? Тэхён смотрел в его тёмные глаза и чувствовал, как в груди разливается тепло — такое сильное, что хотелось смеяться. — Я не просил тебя меняться, — сказал он. — Я просил тебя перестать от меня убегать. Он отпустил майку, провёл рукой по лицу Чонгука — по щеке, по скуле, по пирсингу в губе. — Я люблю твои чупа-чупсы, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Я люблю, как ты толкаешь язык за щёку, когда думаешь. Я люблю твои татуировки, и я хочу прочитать каждую. Я люблю, как ты держишь меня за шею, когда целуешь. Я люблю… — Тэхён, — перебил Чонгук, и его голос сорвался. Это было впервые. Впервые он назвал его по имени. Не «принцесса». Не «ты». По имени. Тэхён замер. Чонгук смотрел на него, и его глаза были влажными. Этот огромный, накачанный, забитый татуировками мужчина стоял перед ним, сжимая кулаки, и в его взгляде было столько всего, что Тэхён не мог дышать. — Я тоже, — сказал Чонгук, и его голос был хриплым, срывающимся. — Я тоже люблю. Всё. Как ты улыбаешься, когда дразнишь меня. Как ты крадёшь мои леденцы и суёшь их в рот, глядя мне в глаза. Как ты пахнешь — этими своими дурацкими дорогими духами, от которых у меня кружится голова. Как ты говоришь моё имя. Чонгук. Ты говоришь его так, будто оно что-то значит. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и его руки, наконец, коснулись Тэхёна — легли на талию, сжали, притягивая. — Я не уйду больше, — сказал он, и в его голосе была клятва. — Если ты готов принять меня таким, какой я есть — со всеми моими шрамами, татуировками, с моим прошлым, с моими страхами, — я не уйду. Никогда. Тэхён смотрел в его глаза, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза. Он не плакал с детства. Не плакал, когда отец впервые ударил его за непослушание. Не плакал, когда мать умерла, оставив его одного в этом холодном, фарфоровом мире. Но сейчас он плакал. — Я принимаю, — сказал он, и его голос дрожал. — Я принимаю тебя всего. Каждую татуировку. Каждый шрам. Каждый дурацкий чупа-чупс. Я принимаю тебя, Чон Чонгук. Только не уходи больше. Пожалуйста. Чонгук обхватил его лицо руками — широкими, грубыми, забитыми татуировками ладонями — и притянул к себе. Он поцеловал его не так, как раньше. Не грубо, не жадно, не с той дикой страстью, которая сжигала их в первую ночь. Он поцеловал его так, будто Тэхён был самым ценным, что у него есть. Медленно. Нежно. Осторожно. Его губы скользили по губам Тэхёна, пробуя, запоминая, обещая. Пирсинг в губе был тёплым, почти горячим, и Тэхён чувствовал, как дрожат руки, которые держат его лицо. — Не уйду, — прошептал Чонгук между поцелуями. — Клянусь. Не уйду. Тэхён обхватил его шею руками, прижимаясь всем телом, чувствуя этот жар, этот запах, эту безопасность, которую он не чувствовал ни с кем и никогда. — Больше никогда? — спросил он, уткнувшись носом в его шею. — Никогда, — ответил Чонгук, и его голос был твёрдым, как сталь. Они стояли так посреди тренажёрного зала, обнявшись, не замечая взглядов людей, которые давно перестали делать вид, что не смотрят. Кто-то свистнул, кто-то хлопнул в ладоши, но Тэхён ничего не слышал. Он слышал только сердце Чонгука — громкое, ровное, живое — и чувствовал, как его собственное сердце бьётся в унисон. Чонгук отстранился первым. Его глаза были красными, но на губах играла улыбка — настоящая, не ленивая, не насмешливая, а та, которую Тэхён видел всего раз, когда Чонгук смеялся с друзьями на складе. — У тебя сопли, — сказал Чонгук, вытирая большим пальцем слезу с его щеки. — Красивый аристократ, а сопли. Тэхён фыркнул, ударил его в грудь кулаком. — Заткнись. — Не заткнусь, — Чонгук толкнул язык за щёку, и это был тот самый жест — привычный, насмешливый, родной. — Ты плакал из-за меня. Это засчитывается как победа. — Это не победа, — Тэхён вытер лицо рукавом пальто, чувствуя, как краска заливает щёки. — Это… временная слабость. — Слабость, — Чонгук усмехнулся, и его руки снова легли на талию Тэхёна, притягивая обратно. — Ким Тэхён признал слабость. Я должен записать эту дату. — Если ты сейчас не заткнёшься, — сказал Тэхён, обхватывая его шею, — я украду у тебя все леденцы. Навсегда. Чонгук приподнял бровь, и в его глазах заплясали чёртики. — А у меня их много. — А я найду способ. Чонгук наклонился, касаясь губами его уха. — Можешь красть, — прошептал он, и его голос снова стал низким, хриплым, опасным. — Принцесса. Но тогда тебе придётся делить со мной всё остальное. Тэхён вздрогнул от этого шёпота, от этого слова, которое раньше звучало как насмешка, а теперь — как обещание. — Договорились, — сказал он, пряча улыбку в плече Чонгука. Чонгук обнял его крепче, и Тэхён чувствовал, как татуированные руки сжимают его спину, как сердце бьётся где-то совсем близко, как пахнет кожей, железом и клубничным леденцом, который Чонгук достал откуда-то и теперь держал в зубах, не выпуская из объятий. — Пойдём, — сказал Чонгук, отстраняясь, но не отпуская. — Я обещаю тебе завтрак. Не аристократический, с нормальной едой, где вилку можно держать как удобно. — Ты умеешь готовить? — спросил Тэхён, поднимая бровь. — Я умею жарить яйца, — серьёзно ответил Чонгук. — И открывать пиво. Этого достаточно для счастья. Тэхён рассмеялся — впервые за много недель, впервые так, чтобы смех шёл из груди, из самого сердца. — Для счастья мне достаточно, чтобы ты перестал от меня убегать, — сказал он, сжимая пальцы Чонгука. — Всё остальное — приложение. Чонгук посмотрел на их сцепленные руки — бледные, тонкие пальцы Тэхёна и свои, широкие, в татуировках, со сбитыми костяшками, старыми шрамами — и улыбнулся. — Приложение, значит, — он поднёс руку Тэхёна к губам, поцеловал кончики пальцев, и пирсинг в губе коснулся кожи. — Тогда я буду лучшим приложением в твоей жизни. Они вышли из зала под свист и аплодисменты, и Тэхён, который всю жизнь стыдился чужих взглядов, сейчас не чувствовал ничего, кроме лёгкости. Гордость была сломана. Но на её месте выросло что-то новое. Хрупкое, нежное, настоящее. То, что стоило всех сломанных стен.