Человеческий фактор

Мой палец скользит по гладкому экрану планшета, пока за тонированным окном такси мелькают идеальные, до тошноты вылизанные пейзажи элитного загородного посёлка. Полтора километра до цели. Система безопасности дома Лазарева — это ёбаное произведение искусства, не меньше. Многоуровневые файрволы, датчики движения, камеры с ночным видением и распознаванием лиц. Наверное, его начальник охраны спит спокойно, искренне веря, что в эту крепость хуй проберёшься. Наивные идиоты. Самая сложная система безопасности ломается не через брутфорс серверов. Она ломается через человеческий фактор. Я запускаю последний скрипт, пуская сигнал через три прокси в Азии, и с удовольствием смотрю, как статус внешнего контура видеонаблюдения вокруг особняка мигает зелёным. На ближайшие пару часов я для них — просто слепое пятно. Точнее, я — тот, кого система сочтет безопасным мусором. — Тормози здесь, шеф, — бросаю я таксисту, сбрасывая планшет в спящий режим и запихивая его во внутренний карман безразмерной куртки. Машина плавно останавливается у обочины. Камеры посёлка смотрят на нас со всех столбов, их красные диоды едва заметно мерцают в темноте. Пора включать ёбаное шоу. Я резко толкаю дверь, вываливаясь на идеально заасфальтированную дорогу так, чтобы меня отчетливо зафиксировал объектив на ближайшем столбе. Делаю максимально нетрезвый, спотыкающийся шаг, хватаясь за открытую дверцу, и ору прямо в охуевшее лицо водителя: — Да пошел ты нахер, урод! За такую сумму сам себе соси! Я с силой захлопываю дверь, чуть не прищемив себе пальцы. Таксист, мужик лет пятидесяти с уставшими глазами, в ахуе даёт по газам.  «Прости, мужик, — мысленно бросаю я вслед удаляющимся габаритам. — Ничего личного. Я накину тебе двойные чаевые через приложуху, обещаю». Холодный ночной ветер забирается под тонкую футболку — специально надел эту рванину с глубоким вырезом, чтобы ключицы торчали, как у голодного котёнка. Я бреду вдоль бесконечных, высоченных заборов из кованого металла и глухого камня. Спотыкаюсь. Шаркаю подошвами убитых кед. Играю роль обиженного, пьяненького, тупого мальчишки, которого вышвырнул из машины очередной богатенький клиент, ведь знаю, что камеры пишут каждый мой шаг. Я засовываю замерзшие руки в карманы и сглатываю вязкую слюну. Как, блять, я вообще докатился до этой жизни? Иногда мне кажется, что мой мозг — это проклятие. С моими мозгами я мог бы сидеть в Силиконовой долине, писать софт для корпораций и пить айс-латте на миндальном молоке. Но корпорациям плевать на таланты, когда ты — биомусор без диплома и связей. Этот мир понимает только одну валюту — тело. Всем этим напыщенным, одетым в бренды ублюдкам не нужен гений. Им нужно податливое, смазливое тело, которое можно трахать, унижать и покупать. Ну что ж, вы хотели тело? Я даю вам тело. Я надеваю эту маску тупого, безотказного шлюшонка, хлопаю ресницами и позволяю им думать, что они владеют ситуацией. Они смотрят на меня и не видят угрозы. Потому что какая угроза может быть в мальчишке, который тупо хихикает, обводит кончиками пальцев дорогие часы, с придыханием заглядывает в рот и непонимающе хмурится на бизнес-термины? Они пускают слюни на мои губы, усаживают меня на свои колени, расслабляются, выбалтывают пароли, хвастаются своими грязными делишками. А потом их холдинги рушатся, их счета пустеют, а их грязные тайны утекают конкурентам. От воспоминаний о чужих липких руках на моих бёдрах к горлу подкатывает привычная тошнота. Я ненавижу их прикосновения. Ненавижу их самоуверенные ухмылки. Я терплю это ровно до момента, пока в их бокале не растворится таблетка снотворного, а потом часами тру кожу под кипятком, пытаясь смыть с себя их ёбаный запах. Любовь, близость, нежность — это всё хуйня для лохов. В этой жизни либо ты ебёшь их кошельки и репутации, либо они ебут тебя в подворотне. Я свой выбор сделал. Впереди вырастают массивные ворота особняка Лазарева — последнего ублюдка в моем списке. Крупный теневой игрок. Меценат-аноним. Говорят, что он чертовски умный, и пиздецки осторожный. Но я знаю, куда нужно бить. Я усмехаюсь, натягивая на лицо маску растерянности, и захожу на территорию. Ручка на калитке с лёгкостью поддаётся, что позволяет мне дойти до крыльца и тяжело осесть на ступеньки перед его дверью, приваливаясь затылком к холодному металлу. Правда, спустя сорок минут я начинаю всерьез сомневаться в гениальности своего ёбнутого плана. Бетонные ступени вытягивают остатки тепла из тела с пугающей скоростью. Сраная безразмерная куртка, которую я накинул поверх футболки, от ночного июньского ветра нихуя не защищает. Металл перил, в который я упираюсь затылком, кажется куском льда. Я уже не просто играю брошенного, замёрзшего котёнка — меня колотит по-настоящему, зубы выбивают жалкую дробь, а пальцы в карманах онемели настолько, что я вряд ли смогу сейчас даже телефон разблокировать. Где, блять, черти носят этого Лазарева?! Хренов босс, у тебя режим вообще есть или ты принципиально домой к утру приползаешь? Я прикрываю глаза, пытаясь дышать ровнее и не стучать челюстью. Ноги затекли. Если этот ублюдок не появится в ближайшие десять минут, я рискую сдохнуть от переохлаждения прямо на его элитном пороге. Мда уж, сбегая из дома в пятнадцать, чтобы отец в приступе белой горячки не прихлопнул меня, я явно рассчитывал на более благоприятную смерть. Желательно, в старости и где-нибудь на островах. Умирать в двадцать два на пороге дома одного из моих заказов я явно не планировал. И тут тишину поселка разрезает низкий рык дорогого движка. Свет мощных фар скользит по кованому забору, мажет по моим закрытым векам, заставляя зажмуриться сильнее. Шины мягко шуршат по идеальному асфальту и замирают ровно напротив калитки. Всё. Шоу начинается. Мотор. Я мгновенно отключаю в голове все мысли, расслабляю мышцы до состояния желе, позволяя голове безвольно съехать по прутьям вниз. Пьяное тело — тяжёлое тело. Я пускаю тонкую струйку слюны, приоткрываю рот и заставляю себя дышать тяжело, со всхлипами, как человек, который влил в себя литр дешевого пойла и теперь ловит вертолеты. Хлопок тяжелой дверцы бьет по ушам. Раздаются шаги. Не суетливые, не быстрые. Уверенные, размеренные шаги хищника, который ступает по своей личной территории. С каждым его шагом до меня доносится запах. Никакого сладкого или резкого парфюма, к которому я привык у других толстосумов — только терпкий аромат дорогого табака, дерева и чего-то неуловимо жесткого, от чего волоски на замерзших руках вдруг встают дыбом. И это нихуя не от холода. Шаги замирают в метре от меня. Я чувствую, как чужая огромная тень накрывает меня, отрезая от света уличных фонарей. — Эй, пацан, — голос звучит низко, спокойно, но в нем столько скрытой силы, что у меня внутри что-то панически сжимается. — Ты кто? Откуда здесь вообще взялся? Я выжидаю секунду, позволяя тишине повиснуть в воздухе. Потом медленно поднимаю голову. Хлопаю ресницами, фокусируя абсолютно бессмысленный, поплывший взгляд на высокой мужской фигуре. Снизу вверх. Блять. А мужик-то вживую еще крупнее, опаснее и... красивее, чем на фотках из сети. Идеальный крой пиджака обтягивает широченные плечи, а в карих глазах лишь холодная, непроницаемая бездна. На секунду становится немного обидно, что это заказ. Такого даже подставлять как-то жалко. — Ой, дядь... — я намеренно заплетаюсь языком, растягивая гласные, и выдаю самую жалкую и невинную улыбку, на которую только способен. — Я, ик, не помню... простите... я вам газон помял, ик, да?.. Этот ублюдок в ответ лишь едва приподнимает одну бровь, на секунду окидывая ленивым взглядом свой идеально вылизанный газон. Блять, он серьёзно?! Он реально проверяет, не помял ли я его драгоценную травку ценой в сто баксов за квадратный метр?! Лазарев, ау, очнись! У тебя под носом, прямо на твоих элитных ступенях сидит несчастный, полуживой от холода мальчишка, у которого губы уже синеют! Какого, сука, хуя тебя больше интересует состояние твоего ёбаного ландшафтного дизайна, чем то, что я тут сейчас кони двину от обморожения?! Внутри меня всё клокочет от ярости, хочется вскочить и высказать этому слишком спокойному мудаку всё, что я думаю о его хваленом меценатстве, но я лишь сильнее вжимаю голову в плечи. Терпи, Вань. Ты — шлюха. Ты — пьяный, глупый мальчишка. Ты не имеешь права на злость. — Представишься? — о, посмотрите-ка, кто соизволил обратить своё царское внимание на челядь. Я продолжаю по-идиотски улыбаться, когда этот ублюдок вдруг присаживается передо мной на корточки. Расстояние между нами сокращается до опасного, и я физически ощущаю, как от него веет уверенностью и... теплом. Ебать, как же от него фонит жаром, словно от раскаленной печи. Он сканирует мое лицо своими тёмными, невозможными глазами — и от этого становится так неуютно, что хочется вскрыться. Он будто препарирует меня живьем, забирается под кожу, вскрывает все мои внутренности одним взглядом. Или трахает, жёстко так, с оттяжечкой, и без смазки. И я реально не понимаю, что хуже. Пиздец, а ведь по всей той инфе, что я нарыл, этот дядя был чуть ли не святым — анонимные пожертвования, приюты, спасённые жизни... Где всё это?! На меня он смотрит так, будто выбирает, какой частью меня закусить перед сном. — Н-ник... — выдыхаю я заранее заготовленное имя. Голос дрожит — и это, сука, даже играть не надо, меня реально колотит так, что челюсть сводит. Я замечаю, как этот хер едва заметно сводит брови на переносице. Ну да, сладкий, я пробил о тебе всё. Я знаю, что твоего первого любовника звали Никитой и что его убили, чтобы до тебя добраться. Я же говорил — я знаю, куда бить, чтобы тебе стало больно. Но моё секундное торжество смывает ледяной волной ужаса, когда он медленно поднимает руку. Его пальцы ложатся на мой подбородок — горячие, сука, как клеймо. Он не ласкает, нет. Он просто крутит мою голову из стороны в сторону, изучая лицо, как какой-то грёбаный экспонат на выставке. Приглядывается, что ли? Ищет подвох? Привычная, липкая тошнота подкатывает к самому горлу. Мне хочется орать, кусаться, вырваться из этих рук, которые пахнут кровью и оружием. Каждый нерв кричит: «Не трогай! Уйди! Не смей ко мне прикасаться!». Но я — профессионал. Я — биомусор. Я не имею права на личные границы. Поэтому я заставляю свои губы растянуться в жалкой, пьяной улыбочке и, зажмурившись, жмусь щекой к этой горячей ладони. Бормочу на выдохе, стараясь, чтобы это звучало как пьяный бред, а не как отчаянная мольба: — Дядь, вы такой горячий... ик... в смысле... не вы… а кожа... хотя и вы, ик, тоже… — я тихо хихикаю, почти неосознанно потираясь кончиком носа о центр его ладони. И в этот момент я, блять, даже не играю. Я реально пытаюсь впитать хотя бы крохи этого тепла. Я готов душу продать за то, чтобы эти пальцы не уходили, чтобы они согрели мою заледеневшую кожу. Внутри меня воет раненый зверь, а снаружи я просто ласковый котенок, который хочет, чтобы его забрали домой. Ну же, мистер босс, не тупи! Хватай меня под мышки, тащи в свой грёбаный дом, кидай под душ, делай что хочешь — только прекрати это издевательство! Я ж уже реально не чувствую ни рук, ни ног! Но эта глыба лишь холодно фыркает, еще раз оглядывая мой откровенно блядский прикид, и резко выпрямляется. Он снова возвышается надо мной неприступной скалой, отрезая последний источник тепла. И где, блять, всё его хвалёное сострадание к сирым и убогим?! Я разочарованно закидываю голову вверх, глядя на него, и по инерции моё окончательно замёрзшее тело откидывается назад. Я не успеваю сгруппироваться, и мой позвоночник с глухим стуком встречается с ледяным краем ступени. — Ай... — жалобно всхлипываю, ведь это больно, блять! Реально больно. Я не пытаюсь встать — сил просто нет. Я лишь плотнее обнимаю руками свои плечи, пытаясь унять крупную дрожь, и продолжаю смотреть на этого придурка снизу вверх, надеясь, что мои глаза сейчас выглядят достаточно огромными и полными слез. Ну давай же, Лазарев. Ты ведь добрый. Ты ведь спасатель. Спаси меня... а потом я тебя уничтожу. Ублюдок лишь тяжело вздыхает, отворачивается и достаёт из кармана телефон. Я тут же прикрываю глаза, делая вид, что окончательно отрубился на этих ледяных ступенях. Расслабляю лицо, даже всхрапываю для реалистичности, но старательно прислушиваюсь ко всему, что он будет говорить. Раздаются короткие гудки, а затем ледяной, хлёсткий голос, от которого у меня даже сквозь онемение проступают нехорошие мурашки: — Стас? Можешь объяснить, как на территории моего дома оказался вдрызг пьяный мальчишка? Пауза. Глухой бас на том конце провода что-то растерянно лепечет, оправдываясь. Лазарев, судя по звукам, делает пару шагов в сторону, закипая: — Хороший, блять, вопрос, откуда он тут взялся. Вы как вообще работаете?! Подними все камеры, проверь сервера, и не дай бог это ваш проёб... Он продолжает отчитывать начальника охраны, а я лежу неподвижно, лишь на миллиметр приоткрыв веки. Через дрожащие ресницы я пялюсь на эту широкую, обтянутую дорогим пиджаком спину. Опасная. Сильная. Идеальная осанка хищника. И тут мой отмороженный мозг выдает абсолютно ёбнутую, прям наглухо отбитую картинку. Я вдруг думаю, как, наверное, охуенно было бы цепляться руками за эту спину, царапая кожу под расстегнутой рубашкой, когда этот красавчик нависает сверху. Представляю, как он вжимает меня в матрас своим весом, перехватывает запястья, а я закидываю ноги на его поясницу, послушно раздвигая бёдра и подаваясь навстречу его жёстким, вбивающим движениям... БЛЯТЬ. Чё за хуйня?! Откуда эта дичь вообще взялась в моей голове?! Меня прошибает горячим потом, несмотря на пронизывающий холод бетона. Я судорожно сглатываю вязкую слюну, почти в панике пытаясь выжечь эту блядскую картинку из сознания. За все пять лет моей работы меня реально укладывали на лопатки и нависали сверху всего пару раз. Но эти потные, пьяные тушки всегда благополучно вырубались от подмешанного в алкоголь снотворного раньше, чем успевали расстегнуть ширинку, так что до главного ни разу не доходило. И слава богу! Ни с кем, блять, не доходило, потому что я никогда и никого не хотел подпускать к себе настолько близко. Меня тошнит от одной мысли о том, чтобы какой-нибудь уёбок вставил в меня свой член. Ну, кроме, может, одного смазливого одноклассника в школе, но это было так давно и неправда, что вообще не считается. А тут... один взгляд, один глубокий тембр, и я уже сам готов раздвинуть ноги перед своим ёбаным заказом?! Совсем, блять, крыша поехала от холода?! Разговор обрывается. Я слышу, как Лазарев прячет телефон в карман, и напрягаю каждую мышцу, готовясь к тому, что сейчас его руки снова коснутся меня. Закинут на плечо, потащат в тепло... Но ничего не происходит. Тишина. Пиздец как любопытно, что он там делает. Почему не подходит? Я продолжаю лежать, изображая пьяное тельце, но под веками всё зудит от дикого желания приоткрыть глаза хоть на миллиметр и посмотреть. Не смею. Нельзя. Если он сейчас сканирует меня взглядом — а он, блять, сканирует, я кожей чувствую — спалюсь окончательно. И вдруг... шаги. Глухие, уверенные шаги. И они, блять, отдаляются! В голове тут же начинает истерично мигать красная лампочка паники. Эй, алё! Ты куда пошёл?! Этот конченый ублюдок реально решил просто бросить полураздетого, пьяного пацана валяться на бетоне при плюс десяти?! А как же все эти байки про твоё огромное, сука, сострадательное сердце и помощь брошенным котятам? Вернись, сука, я же тут реально сдохну, это нихуя не смешно! Я уже готов забить на конспирацию и жалобно застонать ему вслед, как вдруг вокруг раздается тихий, множественный механический щелчок. А за ним — синхронное шипение. И в следующую секунду на меня обрушивается ледяной пиздец. — Да твою ж, сука, мать! — я вскакиваю на ноги, как ошпаренный, напрочь забыв про затекшую спину, свою блядскую легенду и про всё на свете. Ледяная вода из скрытых форсунок автополива бьет со всех сторон, мгновенно пропитывая насквозь и без того тонкую ветровку. Я отплевываюсь, судорожно смахивая ледяные капли с ресниц, матерюсь сквозь стучащие зубы и пытаюсь увернуться от безжалостных струй. — Какого хера?! Вы чё, ебанутые тут все, в два ночи газон поливать?! Я вскидываю злой, абсолютно трезвый взгляд и замираю, захлебнувшись собственным криком. Лазарев стоит в паре метров от меня, ровно на границе полива. Ни одна капля не долетает до его идеального костюма. Он расслабленно держит руки в карманах брюк и смотрит на меня. И на его лице больше нет ни холодной отстраненности, ни раздражения — только надменная, хищная и откровенно издевательская ухмылка. Блять. До меня с ледяной ясностью доходит, что я стою на обеих ногах прямо, не шатаясь, смотрю сфокусировано и матерюсь, как портовый грузчик, а не как размазанный алкоголем малолетка. Весь мой гениальный образ беспомощного и брошенного мальчишки, который я так старательно выстраивал, только что смыло в водосток вместе с этой ебучей водой. Я сам же его и похоронил одним рефлекторным прыжком. Ублюдок меня переиграл. Он не просто так ушёл, он намеренно включил этот ссаный полив, чтобы выкурить меня. И теперь он стоит и наслаждается шоу. Внутренняя паника сменяется холодным расчетом. Я до крови закусываю губу, опуская взгляд на мокрый бетон. Играть в пьяного больше нет смысла — он не поверит ни единому моему вздоху. Надо срочно думать что-то новое, лепить новую маску прямо на ходу, пока этот босс мафии не перешел от водных процедур к вызову своих головорезов. — Сколько? — его голос звучит ровно и пиздецки скучающе. А я всё ещё захлебываюсь этой ледяной водой, активно стряхивая с ресниц капли, которые продолжают нещадно лупить по моему продрогшему телу. В ушах шумит, зубы выбивают чечетку, и я, блять, даже не сразу вдупляю, о чём этот гандон меня спрашивает. Сколько что, блять?! Сколько сейчас бакс на бирже стоит? Сколько минут мне осталось до обморожения? Сколько раз я проклял тот день, когда решил взяться за этот заказ?! Конкретизируй, сука, вопрос, садист ты ебучий, если хочешь получить хоть какой-то ответ, кроме невнятного мычания! Но он не уточняет. Его тяжёлый взгляд медленно, с издевательской неспешностью проходится по моему телу. От старых, убитых в хлам кед — вверх, по липнущим к бедрам джинсам с рваными коленями. Цепляется за затвердевшие от ледяной воды соски, просвечивающие через мокрую ткань, и останавливается на ключицах, жалко торчащих в вырезе футболки. Пиздец. Он смотрит на меня не как на человека. Он смотрит на меня так, будто я — товар на витрине, причем товар сомнительного качества, и он сейчас решает, стоит ли вообще тратить на эту дешёвку своё время. Что ж. Раз уж план втереться в доверие через роль несчастного брошенного мальчика с ужасной судьбой только что смыло в трубу — в прямом, сука, смысле — придётся идти через привычный, ненавистный мне образ шлюхи. Видимо, это моё блядское призвание и никуда мне от него не деться. Блять, надо хоть цифры какие повыше назвать, чтобы не было так тошно. Для него это всё равно копейки, а мне — хоть какая-то компенсация за то, что придётся через это пройти. Потому что эта уёба вряд ли даст мне шанс с ним выпить, чтобы я мог сработать по привычной и безопасной для себя схеме, а значит… блять, значит реально придётся жопу подставлять. Ладно, этот хотя бы красавчик, с таким не жалко девственности лишиться, особенно за бабки. — Смотря что… — тяну я, мгновенно переключаясь в режим элитной, но слегка капризной шлюхи. Голос становится ниже, чуть с хрипотцой, а на губах сама собой появляется развратная усмешка. — Отсос — тридцатку. Если хочешь спустить в рот — то сумму умножай на два. Анал… ну там шестьдесят, но опять же, если кончаешь внутрь — то снова умножай на два. Я брякаю первые пришедшие в голову цифры, в надежде, что он сейчас фыркнет и скажет, что я охуел и того не стою. Ну, реально, за сто двадцать кусков он может себе целый элитный бордель арендовать, а не одного мокрого и дрожащего меня. Ублюдок тихо хмыкает и чуть качает головой. Мда, Ванёк, довыёбывался. Неужели реально перегнул? Сейчас этот обсос скажет, чтобы я катился нахуй, а вместе с тем нахуй покатится и моя карьера, и моя мечта выучиться, блять, в Штатах! Ведь денег за этого Лазарева мне обещали столько, что мне бы хватило и на визу, и на перелёт, и на грёбаное толковое образование! — Я заплачу в два раза больше, — выдает вдруг этот красавчик, сокращая между нами расстояние. В два раза больше?! У меня внутри всё обрывается. Решил выжать из меня все соки за эту ночь, садист хуев?! А с другой-то стороны, для него эти деньги всё ещё копейки, глупо отказываться от красивого тела, которое само себя предлагает. В мозгу лихорадочно крутятся шестерёнки: может, у меня ещё будет шанс его разжалобить? Состряпать слезливую сказку, что торгую задом, чтобы прокормить мелкую сестрёнку, которую хочу увезти от от отца-алкаша, пустить слезу… может, он тогда хоть не будет вбивать меня в кровать, как сваю, а будет нежным, а?..  Блять, о чём я вообще думаю?!  — Деньги наличкой вперед… и, дядь, можно мне будет в душ сходить? Холодно очень… — я снова надеваю маску глупого, продрогшего мальчишки, когда Лазарев подходит практически вплотную, перекрывая собой свет фонаря. От него фонит такой абсолютной, несокрушимой аурой превосходства, что каждый волосок на моём теле встаёт дыбом, а колени начинают мелко дрожать — и снова, блять, это происходит совсем не от холода. — Я заплачу в два раза больше, — зачем-то повторяет этот придурок, останавливаясь на опасно-близком расстоянии. Его голос звучит глубоко и низко, пробирая до самых костей. Алё, я и с первого раза понял, что ты решил взять всё и сразу! Или это он так запрет на душ высказал? Блять, вот хуй поймёшь этого долбоёба. Правда, лучше бы он молчал. Потому что следующая его фраза не просто летит в меня кирпичом — она сбивает меня с ног и втаптывает лицом в мокрый, холодный асфальт. — Если ты скажешь, кто тебя ко мне послал и с какой целью… Иван. Мир схлопывается. Звуки работающего полива, шелест листьев, ночные цикады — всё исчезает, проваливаясь в оглушительный, звенящий писк в ушах. Я в ужасе смотрю на своего палача, не в силах даже дышать. Этот хер. Знает. Моё. Имя. Имя, которое я стёр отовсюду. Имя, которым я не представлялся уже семь лет. Имя, которое было похоронено вместе с моей прошлой жизнью. Пиздец. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а на лице медленно застывает маска абсолютно животного ужаса. Ловушка защёлкнулась. Вот только охотником в этот раз был не я. Мой мозг на секунду просто отключается. Выдает ёбаный синий экран смерти. Я стою, обтекая ледяной водой, и пялюсь на него остекленевшими от ужаса глазами. Инстинкт самосохранения орет благим матом, требуя развернуться и бежать в темноту, пока ноги еще хоть как-то держат. Но я же упёртый. Я, сука, до последнего пытаюсь склеить разбитую вдребезги легенду. — Дядь... вы чё? — голос предательски ломается, и я натягиваю самую тупую, самую непонимающую улыбку, нервно хлопая мокрыми ресницами. — Какой Иван? Вы обознались, наверное... Я Никитка, я ж сказал... Лазарев не злится. Он даже не усмехается. Он просто устало закатывает глаза и раздраженно цокает языком, как если бы я был не первоклассным хакером, а нашкодившим щенком, который в пятый раз нассал мимо пеленки. Он делает резкий шаг ко мне. Настолько быстрый, что я даже дернуться не успеваю. — Либо ты кончаешь этот цирк прямо сейчас, Ванечка, — он произносит моё имя так вкрадчиво, почти нежно, что у меня внутренности в узел завязываются. — Либо ты рискуешь не дожить до своего двадцать третьего дня рождения. А он у тебя в октябре, если не ошибаюсь? Пиздец. Он знает даже дату моего рождения. Всё, Вань, это фиаско. Это не просто провал, это тотальное обнуление. Прежде чем я успеваю хотя бы вдох сделать, его пальцы — всё такие же обжигающе горячие — стальными тисками смыкаются на моем локте. Он не просто берёт меня, он буквально впивается в кожу, не оставляя шанса вырваться. — Пошёл, — коротко командует он, и в его голосе мне отчётливо слышится щелчок пистолетного затвора, которым к утру у меня вышибут мозги. Я едва перебираю онемевшими ногами, спотыкаясь на ступенях, пока эта глыба тащит меня за собой, как тряпичную куклу. По идее, я сейчас должен мысленно открывать шампанское и праздновать охуительную победу. План-то сработал! Я попал в дом! Прямо в логово к объекту, блять, бинго! Да только радости нихуя нет. Меня кроет таким липким, животным ужасом, что перед глазами пляшут черные точки. Потому что в этот элитный дом с его передовой системой безопасности я вхожу не как хитрая лиса, подобравшаяся к курятнику. Я вхожу туда как ёбаный кусок мяса. Я знаю таких людей, как он. Знаю, что бывает с теми, кто пытается их наебать. И сейчас там, за этими красивыми дизайнерскими дверями, меня ждёт не горячий душ и не виски с подмешанным снотворным. Меня ждёт допрос с пристрастием. И что-то мне подсказывает, что из этого дома я живым уже не выйду.