Пламя // The Fire

      ГЛАВА 1       Иногда она просыпалась от кошмаров. Иногда — от снов. Люди часто путают эти вещи, но для Рипли разница была очевидна. Сны были благом. В них она видела свою семью. Видела жизнь такой, какой она была до катастрофы. Ей снились те походы и то, как братья с разбега прыгали в бассейн на заднем дворе, вопя во всю глотку: «Бомбочка!». Снилось, как она стоит рядом с матерью и облизывает ложку, пока та печет брауни. Снилась бабушка, вяжущая в кресле, которое перенесли в гостиную специально для нее. После таких снов Рипли просыпалась с улыбкой навстречу новому дню.       Но случалось, что кошмары уносили ее обратно в ту самую ночь. Она кожей чувствовала жар пламени. Ощущала вкус и запах дыма. Слышала его треск и то, как он с жадностью пожирает всё, что ей было дорого. В кошмарах она видела и то, чего не видела на самом деле: как огонь впивается в плоть Итана и Бенджи, как мать и отец стоят в коридоре у ее двери, и лица их — наполовину в саже, наполовину в лохмотьях сползающей кожи. Обычно именно это видение заставляло ее пулей вылетать из кровати в ванную, где ее выворачивало в унитаз. В такие утра она встречала рассвет в слезах.       Сегодня был день кошмаров. Вполне объяснимо: близилась годовщина. Чем меньше времени оставалось до даты пожара, тем чаще приходили такие видения. Почистив зубы — привычный ритуал после утреннего приступа тошноты, — Рипли вернулась в спальню, чтобы выключить назойливый будильник. Ее первый психолог советовал спорт как способ отвлечься от прошлого. Сначала она сопротивлялась, но когда кошмары со временем стали только тяжелее, решила попробовать. Вот уже десять лет каждое ее утро начиналось с короткой тренировки.       Разминка, приседания, отжимания. Несколько асан из йоги и беговая дорожка, купленная пару лет назад на гаражной распродаже. Всего десять минут бега, затем душ и сборы. Дни после ночных кошмаров всегда давались с трудом — не только из-за преследующих видений, но и потому, что в ее работе соцработника чужих кошмаров тоже хватало.       — Привет, Рип, — к ее столу подошел офицер Джефф Уандер. — У меня тут для тебя новый «клиент».       Рипли оторвалась от ноутбука. Отогнав образ умирающей матери, она сосредоточилась на дородном мужчине в форме.       — Что стряслось, Уандер? — спросила она.       — Мальчик, девять лет. Мать погибла сегодня утром — ее сбили и скрылись с места ДТП. Он во второй допросной. Был в машине вместе с ней. Молчит как партизан. Мы пробили ее данные: из близких родственников только сын, в свидетельстве о рождении в графе «отец» прочерк.       — Хочешь, чтобы я попробовала с ним поговорить?       — Если не трудно. Ты в этом деле мастер, а нас он, по-моему, просто до смерти боится, — офицер пожал плечами. — Форма иногда так на них действует.       — Я как раз собиралась на выезд, — ответила она. — Могу заглянуть к нему, но вести дело или сопровождать его не смогу. Вам все равно придется оформлять официальный запрос.       — Понял, Рип, — он шутливо отдал честь. — Прямо сейчас и займусь. А ты делай свою магию.       Уандер направился к своему столу, вероятно, чтобы вызвать социальные службы. Рипли закрыла ноутбук, убрала его в сумку-мессенджер и пошла ко второй допросной. По пути она заглянула к торговому автомату и купила пачку соленых чипсов, плитку шоколада и газировку. Наверное, добрая треть ее зарплаты уходила на угощения для детей, но она не могла иначе. Она делала это для них, потому что двадцать лет назад сама была таким ребенком. Точнее, ровно двадцать лет исполнится через две недели.       Войдя в комнату, она увидела мальчика с темной стрижкой «под горшок». Его темные глаза покраснели — то ли от усталости, то ли от слез. Он сразу взглянул на нее, но тут же опустил голову. В этом железном кресле он казался совсем крошечным. Рипли оглянулась на участок: там суетились полтора десятка полицейских. Комната же, где сидел мальчик, была пустой и серой. На стене — плакат с правами подозреваемых и табличка «Курение запрещено». Из мебели — прямоугольный металлический стол и четыре стула. Посреди стола — планка для наручников, справа — зеркало Гезелла. Типичная допросная. Худшее место для ребенка, только что потерявшего мать.       — Привет, — мягко произнесла она. — Меня зовут Фокс, — она села напротив мальчика, не снимая сумки с плеча и держа сладости в руках. — А тебя как?       Мальчик поднял глаза, на мгновение задумался и ответил:       — Дастин. — Помолчал и добавил: — Вас, правда, зовут Фокс?       — Мое имя — Рипли, — пояснила она. — А фамилия — Фокс. Как лисичка.       — Моя фамилия — Эриксон, — он шмыгнул носом и вытер его ладонью.       — Рада знакомству, Дастин Эриксон. Можешь называть меня Фокс или Рип.       На его лице промелькнула робкая улыбка.       — Рип — смешное имя.       — Знаю, — она улыбнулась в ответ. — Слушай, я тут подумала: не хочешь выбраться отсюда на пару минут со мной?       — Мне сказали, что нельзя, — он покосился на тяжелую металлическую дверь.       — Я получила разрешение. Всего на несколько минут. Можем сходить в парк на углу, поболтать.       Он помедлил еще немного, переводя взгляд с ее лица на ее руки.       — Это мне? — спросил он.       — Я подумала, что на улице, подальше от всех этих полицейских, оно пойдет лучше. Что скажешь?       Он кивнул. Она снова улыбнулась. Мальчик встал и подхватил свой рюкзак со Спайдерменом. Только тогда она поняла, что в момент аварии он ехал в школу. Рипли помогла ему накинуть лямки на плечи и вывела его из комнаты, а затем и из здания. Была весна, погода стояла чудесная. Они дошли до парка, куда она часто приводила детей в похожих ситуациях. Она присела на скамью, и Дастин устроился рядом. Он не стал снимать рюкзак, сидел, подавшись вперед, и нервно тер ладонями джинсы. Она протянула ему шоколад. Он взял его и сразу открыл.       — Спасибо, — проговорил он с набитым ртом.       Она молча наблюдала, как он ест, поглядывая на малышей, играющих под присмотром родителей. Когда с шоколадом было покончено, она протянула ему газировку. Рипли знала, что пособничает кариесу, но ребенку, который наверняка не ел с самого утра, сейчас не помешало бы немного сладкого.       — Так, Дастин, что тебе больше всего нравится на площадке? Любишь горки? Или ты по качелям? — спросила она.       — Я уже слишком взрослый. Это для малышни, — он сделал долгий глоток.       — Да неужели? А я вот обожаю качели, хотя я намного старше тебя, — она усмехнулась. — Стараюсь качаться при любой возможности.       — Правда? — он с недоверием посмотрел на нее.       — Честное слово. Правда, когда вырастаешь и приходится постоянно работать, на это трудно найти время. А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?       — Баскетболистом. Я в школе разыгрывающий.       — Серьезно?       — Мы идем без поражений. Было всего три игры, но мы — лучшая команда.       — Уверена, что так и есть, — она тихонько рассмеялась, пока он снова припал к банке. — А я в баскетболе была полным нулем. Один год играла в футбол, в соккер.       — Я и в соккере хорош, — отозвался он. — Играю летом. Папа даже обещал прийти на игру в следующем году, раз в тот раз не получилось.       Она выждала паузу — ее обычный прием, когда нужно, чтобы ребенок раскрылся. В начале карьеры она поняла: если сразу вцепляться в такие фразы, дети замыкаются.       — Да? Круто. На какой позиции играешь?       — Нападающий.       — А я была вратарем, — сказала она. — Значит, мы были бы заклятыми врагами, — она шутливо нахмурилась. Дастин ответил ей тем же и хихикнул.       — Я бы забил тебе миллион голов.       — Вне всяких сомнений. Из меня вратарь был так себе, — рассмеялась она. — А вот мой папа играл отлично. Даже в колледже выступал за сборную.       — Правда?       — Ага. Поэтому я и пошла в футбол. Мои старшие братья тоже играли. Но они были куда способнее меня.       — У меня нет братьев. Я один, — он пожал плечами.       — А твой папа играл в футбол или баскетбол? — спросила она, глядя куда-то в сторону горок, чтобы вопрос прозвучал как бы невзначай.       — Он играл в американский футбол, но мама говорит, я еще маленький для него, — он допил газировку.       Рипли невольно подумала: понимает ли он разницу между настоящим и прошедшим временем? Когда он начнет говорить о матери «была»? У нее самой на это ушло несколько месяцев, хотя она была лишь немногим младше него.       — Американский футбол, значит? Классно, — она попыталась вернуть разговор к отцу. — А как зовут папу?       Он посмотрел на нее как на сумасшедшую:       — Папа. — Снова пожал плечами. — Но мама называет его Рик. Только мне так нельзя.       — Ой, точно. А у тебя такая же фамилия, как у папы? У нас с моим отцом — одинаковые.       — Не знаю, — последовал очередной пожатие плечами.       — А какое у тебя второе имя? — спросила она.       — Аллен. Терпеть его не могу, — он помотал головой.       — А у меня — Элизабет.       — Это лучше, чем Аллен, — резюмировал он.       Она рассмеялась.       — А это имя твоего папы? Второе?       — Да.       — Получается, его зовут Рик Аллен?       — Он водит грузовик. Поэтому его никогда нет дома. Так мама говорила.       — Дальнобойщик. Это очень важная работа.       — Наверное, — ответил он.       — Он помогает доставлять людям важные грузы.       Он поставил пустую банку между ними и уставился на играющих детей.       — Они сказали, мама умерла.       Она знала, что этот момент настанет.       — Мне очень жаль, Дастин.       — Я могу ее увидеть? — он продолжал смотреть вперед.       — Не сейчас.       — Почему?       — Знаешь, взрослые иногда придумывают дурацкие правила. Например, ложиться спать в определенное время или не смотреть телик, пока не сделаешь уроки.       — Ну да.       — Так вот, сегодня утром случилась авария. И когда происходят такие вещи, у нас, взрослых, тоже есть правила, которые мы обязаны соблюдать.       — Какие?       — Ну, вот тебя после аварии наверняка возили к врачу, так?       — Да.       — И они тебя осматривали, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке?       — Да.       — Вот и другие правила работают так же. Это важно — как работа твоего папы на грузовике. Поэтому полицейские и задавали тебе вопросы. Они просто следовали своим правилам.       Он долго молчал, прежде чем снова посмотреть на нее.       — А что со мной будет теперь?       — Теперь мы вернемся в участок, и за тобой приедет кое-кто с моей работы. Вас накормят настоящим обедом, и тебе зададут еще несколько вопросов.       — О чем?       — О твоей семье.       — Нас было только двое. Я и мама.       — Всё хорошо. Ничего страшного, — она слегка сжала его плечи. — Есть место, куда тебя отвезут. Это недалеко, там будут ребята твоего возраста, сможешь с ними поиграть.       — И долго я там буду? — его темные глаза встретились с ее карими.       — Я не знаю, Дастин. Но мы обязательно позаботимся о том, чтобы у тебя всё было хорошо, — пообещала она. — Помни: что бы ни случилось, всё наладится. Договорились?       — Наверное, — он снова пожал плечами.       Она посидела с ним еще несколько минут, прежде чем вернуться в участок и передать его офицерам. Она сообщила им всё, что узнала об отце — этой информации должно было хватить, чтобы разыскать мужчину. На прощание она отдала Дастину чипсы и коротко обняла за плечи. Офицеры полиции Плезант-Вэлли называли ее «спецом». Все соцработники должны уметь ладить с детьми, но у Рипли был особый дар. Она могла разговорить почти любого ребенка и получить нужные сведения. Иногда ей приходилось делиться частью своей истории, но порой, как в случае с Дастином, хватало простого сочувствия и пары правильных вопросов.       Она предчувствовала, что следующий выезд — проверка матери-одиночки, бывшей наркоманки с тремя детьми в крошечной однушке, — пройдет не так гладко. В прошлый раз Рипли дала женщине последний шанс найти работу. Та вылетела с предыдущего места месяц назад и даже не почесалась оформить пособие. Дети питались хлебом, на котором Рипли во время осмотра нашла плесень.       Квартира оказалась пуста. Управдом открыл дверь своим ключом и сообщил, что семья съехала посреди ночи еще неделю назад. С одной стороны, Рипли была рада, что ей не пришлось забирать детей у матери на их глазах, с другой — исчезновение семьи не сулило ничего хорошего. Придется подавать рапорт и начинать розыск. Раз уж освободилось время, она решила заехать в приемную семью, где жили несколько детей, которых она устраивала лично. Ей было больно, что подростков забирают так редко, но она находила утешение в том, что могла навещать их и следить, чтобы у них было всё необходимое.       Позже, укладываясь спать в свою одинокую кровать, она гадала, что принесет ей эта ночь — сон или кошмар. Хотя гадать не стоило. Годовщина гибели всей ее семьи была слишком близко. Она знала: сегодня ее ждут только кошмары.