Пламя // The Fire

      ПРОЛОГ       Принято считать, что первым делом замечают дым. Люди думают, будто проснутся от едкого запаха или от того, что начнут задыхаться. Но Рипли разбудил не дым. Ее разбудил жар. Кожа была покрыта испариной, что, впрочем, не было для нее редкостью: по ночам она часто сбрасывала одеяло. Мама каждое утро укрывала ее снова, когда заходила поцеловать в липкий от пота лоб и сказать, что пора собираться в школу. Поэтому, проснувшись той ночью в поту, Рипли не почувствовала ничего необычного. Она даже снова закрыла глаза, надеясь провалиться в сон, но тут же распахнула их — ее ослепило пламя.       Темно-красные, почти фиолетовые языки огня просачивались в узкую щель между полом и дверью спальни. Сколько раз она играла в этой щели с их домашним котом! Она помнила, как Тигр просовывал свою буро-серую лапу в проем, пытаясь поймать ее ладонь и порхающие пальцы. Она хихикала, слегка сжимая его лапку, а он вырывался. Он снова и снова заталкивал ее обратно в поисках новой игры, а она все смеялась и смеялась. Тогда она еще не знала, что Тигру повезло. Он умер за год до того, как пламя — одновременно медленно и стремительно — вползло в комнату, ища новый глоток кислорода, чтобы поддержать свою жизнь.       Жар настиг ее мгновенно, а следом она скорее почувствовала, чем увидела дым. В комнате было темно, горел лишь ночник, включенный в угловую розетку. Но и он мигнул и погас. Рипли зашлась в кашле, внезапно лишившись возможности дышать. Пахло костром — совсем как теми кострами, что папа разводил в лесу, когда они каждое лето выбирались в поход. Следом она различила звук. Огонь потрескивал точно так же, как те походные костры. В тот миг ей вспомнилось, как они жарили на них маршмэллоу. Мама сгибала старые проволочные вешалки, прокаливала их над огнем и с легкостью нанизывала белые зефирки. Одну она отдавала Итану, старшему брату Рипли. Другую — Бенджи. Рипли была следующей. Мама журила мальчишек, которые неизменно начинали фехтовать на своих импровизированных шпагах, и грозила оставить их без десерта, если они не прекратят. Отец в это время готовил крекеры и шоколад. Он смеялся, глядя на возню сыновей, а затем улыбался своей младшей и единственной дочери, когда мама протягивала ей порцию.       Но сейчас огонь не пах жареным лакомством. Он набросился на стопку книг, которую она всегда оставляла на полу у двери. Стремительно перекинулся на плюшевого зайца, подаренного бабушкой на шестилетие, а затем пополз к покрывалу с «Заботливыми мишками», которое родители купили ей на прошлое Рождество. Звук изменился. Теперь это был уже не треск. Это было шипение. Именно так она назовет это позже, много лет спустя. Огонь яростно шипел, пожирая ее вещи, словно их и не было вовсе, и, казалось, тянулся к ней самой. Рипли подтянула ноги к груди и вжалась в дальнюю стену спальни, но лишь для того, чтобы осознать: стена за ее спиной тоже была раскалена.       Позже, повзрослев и имея время осмыслить события той ночи, она корила себя за то, что совсем не думала об остальных членах семьи, пока сжимала разбитые коленки, а пот катился со лба прямо в глаза. Она даже не вскрикнула. Не позвала ни мать, ни отца. Не окликнула старших братьев, чья спальня была за стеной. Она не позвала даже свою любимую и единственную бабушку, которая переехала к ним несколько месяцев назад и жила в подвальном этаже, обустроенном отцом специально для нее. Она никого не звала. Она просто сидела и ковыряла болячку на колене, заработанную на школьной площадке на прошлой неделе, пока пламя элегантно скользило по изображению Мишки-Удачника.       Она не думала о том, что может сгореть или умереть. Она еще слишком мало понимала в смерти. Она не представляла, как больно горит кожа, и не думала об агонии, которая ждет ее до того момента, как огонь вырвет душу из тела и отправит ее в великое неведомое. Она не вспоминала ни про рай, ни про ад, ни про что-либо другое, о чем ей рассказывали родители.       Человек в желтой куртке и черном шлеме ворвался в комнату за секунду до того, как огонь лизнул пальцы ее ног. Она успела почувствовать жар, прежде чем подогнула их под себя еще сильнее. На лице мужчины была маска, поэтому она не разобрала слов, но не успела она опомниться, как он распахнул окно, о котором она совершенно забыла. Он что-то крикнул наружу, и Рипли быстро подхватили с кровати в тот самый миг, когда пламя полностью поглотило ее. Он поднес ее к окну, где на лестнице уже ждал другой человек в такой же желтой куртке и черном шлеме.       Спустя несколько мгновений она стояла на земле, укутанная в серебристое одеяло, с кислородной маской на лице. Перед ней стояла женщина, осматривая ее кожу на предмет ожогов и задавая вопросы, на которые Рипли не знала ответов. И только тогда ей пришло в голову задать свой собственный вопрос.       — А где моя семья?