Холоднее льда

             Ли Минхо не верил в справедливость. Он верил в деньги, связи и хорошую генетику — в том порядке. В свои двадцать два он имел всё: внешность, за которую его лицо мелькало в университетских опросах «Мистер Совершенство», доступ к отцовской «золотой карте» и репутацию человека, который никогда не проигрывает. Но сегодня что-то пошло не по плану. — …этот Ким… он что, считает себя самым умным? Минхо застыл у приоткрытой двери кабинета отца. Голос старшего Ли был пропитан такой злобой, что Минхо невольно поёжился. Он не собирался подслушивать — просто отец забыл закрыть дверь, а Минхо как раз в свою комнату после похода в тц с друзьями. Теперь он стоял, вжавшись в стену коридора, и слушал то, что явно не предназначалось для его ушей. — Из-за него мы были на грани, — продолжал отец. Минхо слышал, как он расхаживает по кабинету — тяжёлые шаги, шуршание ковра. — Всё, над чем я работал годами, могло рухнуть из-за этого выскочки. Хорошо, что я вовремя всё понял. Пауза. Собеседник что-то ответил, тихо, неразборчиво. Минхо нахмурился. Ким? Он знал только одну семью с такой фамилией. Та, чей сын учился на том же факультете и смотрел на всех таким взглядом, будто мир не заслуживает даже его презрения. Ледяной принц. Ким Сынмин. — …его отец ещё пожалеет, что сунул нос не в своё дело, — донёсся голос отца. — В следующий раз будет знать, с кем связывается. Минхо хотел послушать дальше, но дверь резко распахнулась. Отец стоял на пороге, и его глаза сузились, когда он увидел сына. — Ты что здесь делаешь? — Деньги нужны, — соврал Минхо, стараясь выглядеть равнодушным. — На машину. — Выброси из головы. И вообще — убирайся. У меня дела. Отец захлопнул дверь перед его носом. Парень постоял пару секунд, переваривая услышанное. Потом медленно пошёл к выходу из особняка, и в его голове уже крутилась одна мысль, острая и липкая, как заноза. Ким — враг. Он чуть не разрушил бизнес его семьи, самозваный праведник, который считает себя лучше всех. А Минхо ненавидел, когда кто-то пытался быть лучше него.

***

На следующий день он нашёл Ким Сынмина в университетской библиотеке. Это было нетрудно — Ледяной принц был предсказуем, как рассвет. Одно и то же место: дальний угол третьего этажа, столик у окна, наушники. Никто не садился рядом, не потому, что не было мест, а потому, что Сынмин умел создавать вокруг себя такое поле отчуждения, что даже самые нахальные первокурсники обходили его стороной. Минхо наблюдал за ним из-за стеллажа с учебниками по экономике. Сынмин был красив. Этой странной, красотой, которая бросает вызов — «попробуй подойти». Овальное лицо, большие глаза, которые никогда ни на ком не задерживались дольше секунды. Он напоминал Минхо фарфоровую чашку — дорогую, холодную, красивую и совершенно бесполезную в быту. «Как же ты бесишь меня, — подумал Минхо. — Даже не зная тебя». Он уже почти решил подойти, когда заметил кое-что. Сынмин достал из рюкзака бутерброд, самый дешёвый, в прозрачном пакете, какой продают в автомате у метро. Развернул его тонкими пальцами. Откусил маленький кусочек и замер, глядя в окно. В его глазах мелькнуло что-то… Минхо не смог определить. Усталость? Боль? А потом Сынмин резко убрал бутерброд обратно, словно вспомнил, что не может себе его позволить, и достал просто хлеб. Чёрствый, судя по тому, как он отламывал кусочки. Минхо нахмурился. «Сын врага, который чуть не разрушил нашу семью, жуёт чёрствый хлеб?.. Как-то мелко для великого праведника». Он отступил за стеллаж и достал телефон. «Чанбин» — написал он лучшему другу. — Что ты знаешь о Ким Сынмине?» Ответ пришёл через минуту: «Ледяной принц? А что, глаз положил?» — и рядом смеющийся смайлик. «Просто спросил». «Ну, сын того самого Кима, который влип в какой-то финансовый скандал. Говорят, семья банкроты. Он сам работает на трёх работах, но виду не подаёт. Ни с кем не общается, даже на групповухи не ходит. Как призрак». «Ещё что?» «А что тебе ещё надо? Будь осторожен, чувак. От таких людей одни проблемы». Минхо убрал телефон и снова посмотрел на Сынмина. Тот жевал хлеб, глядя в одну точку, и на его лице не было ничего — ни гнева, ни обиды, ни надежды. «Ты даже не знаешь, что твой отец сделал с моим, — подумал Минхо. — Ты сидишь здесь, притворяешься недотрогой, а твоя семья чуть не разрушила мою». Он чувствовал, как внутри закипает злость — глубокая, почти животная. Ему захотелось подойти, схватить этого фарфорового принца за ворот и крикнуть в лицо: «Знаешь ли ты, каково это — жить в тени отца, который смотрит на тебя как на пустое место? Знаешь ли ты, каково — быть недостаточно хорошим для собственной семьи?» Но Минхо не подошёл. Вместо этого он улыбнулся — той улыбкой, которая заставляла сердцебиение учащаться у половины универа, — и вышел из библиотеки. В его голове созревал план. Если этот Ким такой святой, что никого к себе не подпускает… если он такой правильный, что даже хлеб жуёт, не жалуясь… если его отец посмел угрожать империи Ли — что ж, пусть заплатит за это. Не деньгами. Сердцем. Минхо влюбит в себя Ледяного принца. Заставит его открыться. Заставит его поверить, что кто-то может любить его — никчёмного, холодного, чужого для всех. А потом разобьёт. «Ты хотел уничтожить мою семью, Ким? — подумал Минхо, спускаясь по лестнице. — Посмотрим, как ты уничтожишь своего сына». Он не знал тогда, что сам себе подписывает приговор.

***

В тот же вечер Сынмин сидел на подоконнике своей тесной комнаты в общаге и смотрел на огни города. В наушниках играла тихая грустная мелодия — та, которую он сочинил ночью, когда не мог уснуть от голода. Он думал о том, как странно на него сегодня смотрел Ли Минхо. Этот взгляд — через стеллаж, исподлобья — Сынмин заметил сразу. Он всегда замечал взгляды. За годы он научился отличать жалость от презрения, любопытство от насмешки. Но взгляд Минхо был другим. В нём было что-то тяжёлое. Что-то, от чего у Сынмина заныло под ложечкой. «Показалось, — решил он. — Таким, как Ли Минхо, нет дела до таких, как я». Он откусил ещё кусочек чёрствого хлеба и записал в блокноте несколько нот — тех, что звучали в голове. Мелодия называлась «Первый снег». Она была грустной и холодной, как он сам. Сынмин не знал, что совсем скоро кто-то попытается растопить этот снег. И что этот кто-то сожжёт всё дотла.