Клоуны всегда рыжие

Ценг никак не мог прийти в себя после того короткого, почти невесомого жеста. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент: когда его щеки коснулись чужие пальцы. «Почему именно сейчас? — думал он, сидя за рабочим столом и бессмысленно глядя в монитор. — Что это было — случайность, минутная слабость? Или за этим что‑то стоит?» Он пытался анализировать, раскладывать всё по полочкам, как привык — но логика тут не работала. В груди поселилось непривычное ощущение: робкая, ещё неоформленная надежда, которую Ценг боялся назвать своим именем. Следующие дни на работе превратились для него в череду рассеянных мгновений. Даже сотрудники его отдела начали переглядываться, замечая, что обычно собранный и сосредоточенный начальник стал каким‑то отстранённым. Ценг стоял у кофемашины, уставившись в одну точку. Пальцы машинально сжимали пластиковый стаканчик с карандашами — он даже не сразу понял, почему вместо чашки ароматная жидкость полилась в карандашницу. — Дружище, — раздался за спиной голос Рено, — ты либо кофе наливай, либо карандашницу мой. Выбирай. Ценг вздрогнул, очнулся и уставился на испорченные карандаши и мокрый рукав. Несколько секунд он молча смотрел на это, а потом неожиданно рассмеялся — сначала тихо, потом громче, почти искренне. Рено подошёл ближе, достал из упаковки салфетку. В его глазах не было привычной язвительности. — Да что с тобой творится, старина? — уже серьёзнее спросил он. — Ты последние дни будто не в себе. И всё время улыбаешься в пустоту... Ценг вытер рукав, поставил стаканчик на стол и вздохнул. — Не знаю, Рено, — признался он. — Просто… теперь я не могу перестать об этом думать. Всё пытаюсь понять: это что‑то значит? Или я просто придумываю себе то, чего нет? Рено похлопал его по плечу. — А может, не надо пока ничего понимать? — усмехнулся он. — Может, просто… наслаждаться моментом? Ценг молча кивнул и вернулся на своё место к книге которую не читал уже около часа. «Сколько можно?» — вдруг резко подумал он, захлопывая книгу. Он отчётливо осознал, что слишком долго живёт в тени прошлого. Память о погибшей жене, когда‑то светлая и бережная, превратилась в тяжёлую ношу, которую он сам же и взвалил на собственные плечи. Он хранил её уже не как дань любви, а как оправдание собственной замкнутости, как щит от всего нового. «Ты не память о ней баюкаешь, Ценг, — жёстко сказал он себе. — Ты баюкаешь своё горе. Упиваешься им. Создаёшь образ мученика, который „никогда не забудет“, „никогда не предаст“, а на деле просто боишься жить дальше». Здравый смысл, давно загнанный в дальний угол души, наконец пробился наружу. Он понял, что превратил любовь к жене в ритуал скорби — в привычку, в кокон, из которого не решался выбраться. Он цеплялся за боль, потому что она была знакомой, предсказуемой. Потому что она освобождала его от необходимости рисковать, открываться, снова доверять. А теперь это… Жест, такой простой и искренний, будто осветил всё это изнутри. Он увидел себя со стороны — человека, который годами стоит на краю пропасти, глядя вниз, вместо того чтобы сделать шаг вперёд. «Она бы не хотела этого, — подумал он, и впервые за долгое время образ жены в его памяти стал не болью, а светлой грустью. — Она бы хотела, чтобы я жил. По‑настоящему жил, а не имитировал скорбь». Ценг глубоко вздохнул. В груди что‑то дрогнуло и ослабло — будто порвалась невидимая нить, годами привязывавшая его к прошлому. Он ещё не знал, что будет дальше, но отчётливо понял одно: пора отпустить. Не жену — её память он сохранит навсегда. А свою боль. Свою броню. Своё добровольное затворничество. Ценг так и сидел у огромного панорамного окна, рассеянно крутя в руках теперь уже пустую чашку . Мысли крутились вокруг Рено — его улыбки, лёгкого касания руки, того, как он посмотрел на него. Это не было мимолётным впечатлением: интерес нарастал, становился ощутимым, почти осязаемым — и пугал своей новизной. «Что это? — спрашивал он себя. — Откуда это взялось так внезапно?» Ценг пытался оценить свои мысли, разложить по полочкам, как привык делать с рабочими задачами. Нормально ли это — испытывать такой живой, почти юношеский интерес после стольких лет затворничества? Или это просто сбой, аномалия, вызванная долгим одиночеством? Ценг откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, погружаясь в анализ. «Может, всё дело в слишком длительном затворничестве? — размышлял он. — Годы, когда я сознательно ограждал себя от любых эмоциональных связей… Я убедил себя, что так правильнее, достойнее. Что я „сохраняю верность“ памяти, а на деле просто замкнулся в коконе из боли и привычек». Потом пришла другая мысль — ещё более неприятная: а вдруг это просто скука? Монотонность дней, однообразие будней, где всё расписано по минутам и не осталось места неожиданности. Может, интерес к Рено — не что иное, как реакция психики на дефицит ярких эмоций? Но следующая мысль заставила его внутренне вздрогнуть. «А если причина ещё проще? — подумал он с горькой усмешкой. — Воздержание. Долгие годы добровольного отказа от близости, который сейчас, в свете всего происходящего, вдруг показался не благородным подвигом, а лицемерным и глупым самообманом». Он вспомнил, как вчера, проходя в коридоре, уловил не только его парфюм, но и собственный разгорячённый аромат молодого здорового тела — и как это простое ощущение отозвалось в нём чем‑то давно забытым, почти запретным. Вспомнил, как поймал взгляд и не смог отвести глаза. «Я убеждал себя, что это вопрос принципа, — продолжал он внутренний диалог. — Что я не имею права „забыть“, „предать“, „двигаться дальше“. Но разве любовь измеряется отказом от жизни? Разве жена хотела бы, чтобы я превратил свои годы в покаяние?» Ценг поставил чашку на столик и провёл рукой по лицу. Впервые за долгое время он увидел своё затворничество не как долг, а как бегство. Бегство от страха снова привязаться к кому‑то, снова испытать боль потери — и одновременно бегство от самой жизни с её непредсказуемостью, радостью и риском. «Так что же это? — снова спросил он себя. — Настоящая заинтересованность ? Или всего лишь реакция организма и психики на слишком долгий „пост“?» Ответа пока не было. Но Ценг отчётливо понял одно: он больше не может игнорировать эти чувства. И, что важнее, не хочет их подавлять. Возможно, впервые за много лет он был готов честно посмотреть на себя и признать: ему хочется жить — по‑настоящему, а не имитировать существование за стеной из старых правил и самоналоженных запретов. Дневной свет на смотровой площадке Shinra Building был почти неприлично ярким для Мидгара. Высокий этаж, стеклянные стены от пола до потолка, живые растения в массивных кадках, несколько шезлонгов с тёмно-зелёной обивкой. Здесь редко кто-то бывал во время рабочего дня — слишком тихо, слишком высоко, слишком далеко от суеты отделов. Именно поэтому Ценг иногда поднимался сюда, когда стены кабинета начинали душить. Сегодня он поднялся не один. Рено шёл следом, засунув руки в карманы форменных брюк. Рыжий хвост слегка покачивался при каждом шаге, а запах — сигаретный дым, мята и что-то тёплое, почти металлическое — уже несколько минут преследовал Ценга, словно вторая тень. — Итак, по делу, — начал Ценг, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому. — Я просмотрел твои последние отчёты. Рассказывай. Он остановился у стеклянной стены, глядя вниз на серый город. Руки за спиной. Классическая поза начальника. Но пальцы уже слегка дрожали. Рено прислонился плечом к кадке с высоким фикусом и пожал плечами. — Да там явно Руфус воду мутил. Я так и подумал, что ты захочешь лично посмотреть на записи, прежде чем я начну трясти народ. Ценг кивнул, пытаясь сосредоточиться на словах. Но вместо этого он слышал только голос Рено — низкий, чуть хрипловатый, с этой вечной ленивой интонацией, которая почему-то заставляла кожу на затылке гореть. Тепло от тела рыжего ощущалось даже на расстоянии полутора метров. Лёгкий жар, как от открытой печи. И запах… Боги, этот запах. Ценг закрыл глаза на секунду. В памяти всплыло лицо жены — тихая улыбка, тёмные волосы, запах жасмина. Пять лет. Пять чёртовых лет он держал себя в железном панцире, отказываясь даже думать о ком-то другом. И вот теперь этот… этот турок с дерзкой ухмылкой и глазами цвета выгоревшего неба врывается в его голову, как нож в старый шрам. — …Ценг? Голос Рено прозвучал ближе. Слишком близко. Ценг резко повернулся. Рено стоял в двух шагах, склонив голову набок, и смотрел с непривычной для него осторожностью. — Ты в порядке, босс? Выглядишь так, будто сейчас либо кого-то убьёшь, либо сам упадёшь. Ценг не ответил. Горло сжалось. Он почувствовал, как привычная маска даёт трещину, и вместо того, чтобы собраться, сделал то, чего не позволял себе на людях уже очень давно. Пальцы поднялись к затылку. Он медленно вытащил длинную тёмную шпильку, потом вторую. Густые чёрные волосы, обычно собранные в строгий хвост, тяжёлой блестящей волной упали ниже лопаток. Они были невероятно длинными, ухоженными, с лёгким синим отливом на свету — наследие вутанской крови. Волосы мягко легли на плечи и спину, словно шёлковый плащ. В китайской традиции, которую Ценг чтил с детства, распущенные волосы в присутствии другого человека означали высшую степень доверия… или полную потерю контроля. Он опустился в ближайший шезлонг, откинулся назад и закрыл лицо ладонью. — Я не могу сосредоточиться, — тихо, почти шёпотом признался он. — Не могу… когда ты рядом. Тишина. Только шелест листьев от кондиционера. Потом мягкие шаги. Рено присел на край шезлонга рядом — не нагло, но и не отстраняясь. Ценг почувствовал, как шезлонг прогнулся под дополнительным весом, как тепло тела Рено снова накрыло его. Запах стал невыносимо сильным. Он буквально сводил с ума: хотелось уткнуться лицом в шею рыжего и просто дышать, пока весь мир не исчезнет. Рено протянул руку. Осторожно, почти благоговейно, взял прядь чёрных волос между пальцами и медленно провёл по ней, ощущая шелковистую тяжесть. — Чёрт… — выдохнул он сипло. — Никогда не видел тебя таким. Ты серьёзно выглядишь… как будто сошёл с какой-то древней картины. Красивый до боли, босс. Ценг убрал ладонь от лица и посмотрел на него. В глазах — отчаяние, вина, голод и страх одновременно. Рено продолжал перебирать пряди, не грубо, а почти нежно, словно боялся спугнуть. — Знаешь, что самое ироничное? — тихо сказал он, не отрывая взгляда от чёрного шелка в своих пальцах. — Я всегда думал, что ты — самый закрытый человек на этой планете. Что тебя уже ничем не пробьёшь. А оказывается, достаточно просто стоять рядом… и ты рушишься. Как будто я — тот самый последний удар, которого ты боялся все эти годы. Он усмехнулся — горько, без обычной дерзости. — И самое глубокое, что я могу сказать… Я не хочу быть тем, кто заставит тебя предать её память. Но и уходить я тоже не собираюсь. Потому что когда ты вот так распускаешь волосы и смотришь на меня, как сейчас… я понимаю, что тоже уже давно горю. Ценг молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, Рено должен был слышать. Тепло ладони рыжего у его виска, запах, голос, тяжесть взгляда — всё это сводило с ума. Он чувствовал себя предателем. И одновременно — живым. Впервые за пять лет. Рено осторожно заправил прядь ему за ухо, пальцы на миг задержались на скуле. — Так что будем делать, Ценг? — почти шёпотом спросил он. — Продолжать делать вид, что это просто дело? Или наконец признаем, что мы оба уже по уши в этом дерьме? Ценг резко сел на шезлонге, чувствуя, как тяжёлая волна чёрных волос скользнула по спине и плечам. Он не стал сразу собирать их, просто сидел, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Рено заговорил уже совсем другим, сосредоточенным тоном: — Вчера я был в том парке. В секторе 5, где она отдыхала с дочкой перед… — он не договорил. — Осматривал всё заново. Наткнулся на старика-художника, который уже двадцать лет пишет там пейзажи и портреты на заказ. Я показал ему старые фотографии, спросил, не помнит ли кого-то подозрительного в тот день. Он не помнил. Зато среди его нераспроданных работ нашлась одна картина, которую он так и не смог продать пять лет назад. Рено сделал паузу. Ценг медленно повернул к нему голову. — На заднем плане, почти на краю холста, стоит небольшой старомодный синий фургон. Не грузовик Shinra, не служебная машина. Совсем другой, гражданский, старый. Номер разглядеть сложно, но цвет и форма необычные. Я выкупил картину. Шанс мизерный, но я всё равно решил проработать это направление. Уже начал искать по архивам транспорт того периода. Ценг молчал. Информация ударила тяжело, словно новый удар по старой ране. Он опустился обратно в шезлонг, закрыл глаза и провёл дрожащей рукой по лицу. Всё сразу навалилось: воспоминания о жене, о дочери, о том, как он сам когда-то вёл расследование и сломался, давление Руфуса с зачисткой трущоб, подозрения… и Рено. Рядом. Слишком близко. Несколько минут он просто сидел в тишине. Густые чёрные волосы тяжёлым блестящим покрывалом лежали на его плечах и груди, переливаясь синим на дневном свету. Ценг пытался дышать ровно, но присутствие рыжего турка буквально сводило его с ума. Запах мяты и сигарет, тепло тела, низкий голос — всё это проникало под кожу, заставляя сердце биться неровно. Он чувствовал жар щеки Рено даже на расстоянии, слышал каждый его вдох. Тело реагировало предательски, а совесть разрывала на части. Я не могу. Не сейчас. Не с ним. Не так скоро после… Рено тоже молчал, давая ему время. Он просто сидел рядом, не отводя взгляда от лица Ценга. Наконец рыжий тихо спросил: — Ценг… а как твоё имя? Ценг медленно открыл глаза и посмотрел на него с усталым удивлением. — Что? — Твоё настоящее имя. Почему тебя все зовут только по фамилии? Даже мы, турки. Ценг устало выдохнул, откинувшись на спинку шезлонга. Длинные пряди волос соскользнули ему на грудь. — В Shinra имя — это роскошь, — тихо ответил он. — Привилегия. Нас ломают и собирают заново, чтобы мы стали только функцией. Моё полное имя — Анран. Анран Ценг. Он произнёс своё имя почти без эмоций, но в голосе скользнула едва заметная горечь. Несколько секунд тишины. Потом Ценг медленно повернулся к Рено. Не думая, почти на автомате, он наклонился и осторожно прижался щекой к тыльной стороне ладони рыжего, лежавшей на подлокотнике шезлонга. Кожа Рено была горячей. Ценг закрыл глаза, позволяя себе эту крошечную слабость всего на пару мгновений. Шёлк чёрных волос коснулся руки Рено. — Не спрашивай больше, — почти шёпотом попросил он. Голос Ценга дрогнул. Он чувствовал, как внутри всё кипит: новая зацепка с синим фургоном, вина перед памятью жены, отчаянное желание прижаться ближе к Рено, вдохнуть его запах, раствориться в этом тепле — и одновременно страх, что если он позволит себе это, то окончательно предаст всё, во что цеплялся пять лет. Рено не убрал руку. Напротив, осторожно повернул ладонь и очень нежно, кончиками пальцев провёл по скуле Ценга, едва касаясь кожи. — Анран… — тихо повторил он, словно пробуя имя на вкус. В его голосе не было насмешки — только глубокая, почти болезненная нежность. — Я буду ждать. Ценг резко отстранился, словно обжёгся. Встал, собирая волосы дрожащими пальцами и закалывая их обратно в строгий хвост. Маска начальника возвращалась на место, хотя глаза всё ещё выдавали бурю. — Продолжай искать по фургону, — сказал он уже деловым тоном, но голос оставался ниже обычного. — Только очень осторожно. И держи меня в курсе. Встретимся, как договаривались. Он направился к выходу, но на пороге всё-таки остановился на секунду, не оборачиваясь. — И… спасибо, Рено.