Удача может послать тебя к черту

      Вчера ночью, в ту роковую минуту или лучше сказать секунду, что промелькнула перед его глазами – жизнь вдруг стала чужой, неправильной, плоской, скучной, серой. Бесцветной, словно художник стер все краски со своей картины, оставив лишь темные оттенки его невзрачной жизни. Такой жизнь стала всего за миг. Какой-то гребаный короткий миг.       Всю ночь перед глазами мельтешил до боли знакомый силуэт. Рыжие волосы, которые завивались на концах из-за влажности в их дистрикте, голубые глаза почти всегда полные жизни и любви, улыбка, обращенная к нему с трепетом. Он знал его вдоль и поперек. Всего его. Видел каждый шрам и неровность на теле. Мог по памяти указать на каждую его родинку на спине, плечах, руках. Кажется, даже запомнил все его хаотичные веснушки, разбросанные по всему телу. В ушах, словно в наказание звучал знакомый голос, повторяющий его имя с тем самым тембром, от которого мурашки бежали по всему телу, заставляя его ежиться от предвкушения:       — Жан, Жан, Жан.       А он в ответ только:       — Люблю тебя.       Оставляя при себе: безумно.       Он безумно любит его. Всем телом, душой и сердцем. Если от него хоть что-то и осталось, то все это оставшееся всецело принадлежало Нилу. Всегда.       Даже тогда, когда Жан сам еще не знал об этом.       В памяти всплывали все их разговоры, смех, случайные нежности, но реальность же жестко говорила – всего этого больше нет. И не будет. Больше не будет. Все эти воспоминания, которые раньше согревали его сердце теперь приносили невыносимую боль, ранили его этими же осколками воспоминаний. Физическая боль по сравнению с этой была ничтожной. Никакой.       Время же тянулось мучительно долго, так теперь будет всегда? Время без него теперь всегда будет так ужасающе медленно течь? Тогда он не проживет и дня.       Это никак не получалось сравнить с потерей родной сестры. Тогда он говорил себе, что у него все еще есть люди, ради которых надо стараться жить и пережить все невзгоды, но сейчас снова стало на одного человека меньше. Остался только тренер. Два любимых и родных человека ушли от него. Ушли, не попрощавшись.       Навсегда.       Почему жизнь так несправедлива к самым лучшим людям? Почему смерть забирает их так рано? Почему, почему? ПОЧЕМУ?       До этого тоска по Нилу была томительной, душераздирающей из-за расстояния на арене, сейчас тоска по нему приносила безграничное жжение в районе сердца, а слезы потери больше не приносили никакого облегчения. Почти всю ночь хотелось биться в истерике, кричать, звать, просить вернуться к нему. Может услышит? Может? Но реальность снова твердила ему: не услышит, не придет, не утешит.       Теперь уже ни-ког-да.       Утром все продолжали жить дальше. Все, кроме него. Для них ничего не поменялось. Прежние разговоры, смех. Все продолжали двигаться, но он потерял этот ритм жизни. Не хотелось. Не хотелось говорить, есть и тем более смеяться. Все движения требовали невероятных усилий, даже сглатывание слюны съедало все его накопленные за ночь силы. Казалось, что нужно было учиться жить заново. По-новому. Сейчас Жан ощущал себя ребенком. Беспомощным ребенком. Его мир перевернулся с ног на голову и теперь, да, приходилось учиться всему вновь. Как жить, выжить, пережить. Жить, жить, жить… а надо ли вообще?       Даже исчезновение матери по сравнению с этим было ничем. Тогда он старался и учился всему ради сестры; потом он жил и пережил все ради Нила. Сейчас казалось, что стараться было не для кого. У него осталось ровно ничего. Не больше, не меньше.       На самом деле, хотелось уйти тоже. В след за ними: за Элоди и Нилом. Лишь бы быть ближе к ним, чем одному с зияющей пустотой в сердце.       Горе потери любимого человека накатывало волнами. Пол ночи мог сидеть спокойно, принимая случившееся, остальная половина заставляла корчиться от рези. В редкие мгновения затишья Моро накрывала благодарность. Благодарность к Нилу за все годы вместе, за то, что он был у него. За то, что выбрал его. За то, что просто был.       Он знает: постепенно эта рана затянется, оставляя небольшой шрам на сердце. Нил останется небольшим шрамом, когда сейчас он для него не просто шрам, а целый мир. Память о Ниле вгрызется в него, как паразит и он будет жить с ней, неся с собой до последнего своего вздоха.       Память о нем никогда не умрет и никуда не уйдет.       «Навеки твой». И приписка снизу: «Жан Моро».       «Безумно люблю тебя, кстати».       А пока, чтобы нести с собой память о лучшем, что случилось с ним в этой жизни, надо было бороться. Бороться за не родившегося ребенка, за себя, за всех, кто стал жертвами Капитолия. За всех, кто пал от их рук.       За всех павших трибутов: Кайл Диммачио, Элоди Моро, Эллаира Дермотт, Кевин Дэй, Нил Джостен, Рене Уокер и еще целая куча детей, некоторые даже не достигли совершеннолетия; некоторые не успели познать все прелести любви; не успели завести семью. Не успели, не успели, не успели. На самом деле, они совершенно ничего не успели. Особенно, пожить.       И Жан. Жан тоже так много не успел сделать. Сожаления и боль потери теперь станут его вечными спутниками на пути к исцелению. Но было ли оно вообще – это исцеление? Сомнения имелись.       Моро перевел взгляд на Эндрю. Тот никогда не показывал всего, что чувствует, чем живет и какая рана в его сердце знал только сам Эндрю. Но Жан ловил эту скованность, ему тоже приходится прилагать слишком много сил, чтобы ходить и двигаться. Ведь оба, он и Миньярд, вместе со своими рюкзаками тащили еще свои проблемы, чувства, эмоции и целую кучу невысказанных вслух слов. Иногда хотелось подойти к нему и спросить: почему? Почему Рене сделала это? Для чего? Жаль лишь, что по нему было видно – он не знал почему.       Но он правда знал и Рене, и Эндрю достаточно, чтобы знать, что все это фикция. Что-то произошло такое, что трое трибутов вступили в конфликт, итогом которого, стала смерть всех троих. Тренер в секции по растениям рассказывал о некоторых, которые после одного маленького укуса пробуждают в людях ярость, неконтролируемую агрессию и жажду крови. Стали ли они жертвами этой отравы? Чушь. Нил приходил в эту секцию по меньшей мере три раза. Каждый день каждого тренировочного дня. Стал жертвой двух других? И снова чушь. Рене провела в той секции не меньше времени – она бы голодала, но не притронулась и пальцем к сомнительным растениям и фруктам.       Кевин не был хорошим человеком, никто не был в полной мере хорошим, но он не тронул бы Уокер просто так. Или да? Сейчас уже не столь важно. И все же, все так и кричит о фикции – они погибли, да, но пали не от рук друг друга. Так кто же погубил на самом деле его любимого человека? Леверетт, Тея или Грейсон? Это единственные сильные соперники для Джостена. Профи. Но он видел Нила на 74 Голодных играх, его горящие глаза. В нем сидела эта жажда крови, которая передавалась, видимо, по всей линии Веснински. Он умел убивать, он убивал и убил бы любого. Может быть, в конце концов все настолько осточертело, что он съел фрукт, решив больше не бороться: за себя, за него – Жана, за других. Решил просто уйти, оставив после себя только воспоминания и поглощающую пустоту в душе для близких. Тогда он ебаный мудак. И ненависть – это единственное, что он заслуживает в таком случае. Но ненавидеть не получилось, была одна бесконечная любовь. И благодарность, и нежность, и уважение. Привязанность. Было слишком много чувств к Нилу. Как он мог оставить его одного в этом мире? Чем он думал? Разве он не понимает, как сильно зависит от него Моро? Вообще-то он живет им, дышит им. Нил – это все. Он был его сокровищем, ценностью. Он был его любовью. Он был всем, что у него было.       — Парни, давайте присядем, у Дэн начал ныть живот, — крикнул Мэтт, чтобы все услышали его.       Жан уселся под одиноким деревом, спасаясь от солнца под тенью. Все достали запасы еды. Утром вновь прилетели булки, а это значит нужно было продолжать бороться. Еще не все потеряно и есть для чего сражаться дальше. Ему же и кусок в горло не лез. Желудок не требовал, а он и не давал. Наверное, Тетсуджи сейчас был не в лучшем состоянии, чем он. Как он с этим справлялся? Как он провел тот день, когда еще днем увидел, как умер Нил, а потом молил небеса, чтобы ночь не наступала; чтобы он не узнал, что Джостен трагически погиб. Умер на 75 Голодных играх, — приписка на могильном камне, которая ждала Нила. Самое худшее, что придумали жители дистриктов – это писать на могильных камнях, что человек умер на Играх. Это напоминало, как много людей ушло от них; напоминало, что на кладбище больше молодых, чем стариков; напоминало, что Капитолий забирает у них самое ценное – детей. А теперь забрали и любимых.       Тренер точно не справился с этой потерей. Он по-отчески гордился Джостеном, занимался с ним даже тогда, когда сил не было; даже тогда, когда полностью морально уничтоженный приезжал с Капитолия после Голодных игр. Хорошо все-таки, что рядом с ним сейчас его лучший друг, Эбби и Бетси. Они помогут ему. По крайней мере, должны помочь. С ним обязательно все будет хорошо, также, как и с Жаном. Просто нужно время. Много времени. Вся оставшаяся жизнь.       Рядом опустился Эндрю, теребя флягу воды в руках. Жан повернул голову в его сторону. Потерян, растерян и опустошен. Это не было написано на его лице, нет, но Моро словно почувствовал это на подсознательном уровне. От него так разило знакомыми чувствами, что сейчас испытывал он сам. Отвернулся, почесав нос, как будто и правда надышался этими эмоциями и теперь пытался избавиться от них. Из-за переизбытка на квадратный метр.       — Выскажи мне, не держи в себе, — шепчет Миньярд, не смотря в его сторону.       — Что?       — Все, что чувствуешь: ненависть, презрение, злость.       Жан покачал головой. Не чувствует. Не к нему.       — Тебе нечего сказать? — все-таки повернувшись, спрашивает он.       — Нечего, — хрипит Жан. — Нет слов. Чувств и эмоций уже тоже нет. Ничего нет, кроме поглощающей рези, тянущей боли и, кажется, мигрени.       Эндрю кивает, наверное, понимая его.       — Эндрю, — начинает Моро, — у меня правда нет злости ни к Рене, ни к тебе. Я думал об этом всю ночь и утро. Уокер и на своих Играх не была жестокой, ее сломила смерть подруги, она обозлилась на весь мир и до сих пор просит у Бога прощения за это. Она нашла веру и новую себя. Возможно, ее Бог давно простил ее, но она себя нет. Я не знаю, что случилось, но Рене явно была не в себе, когда это произошло. Но еще более вероятно, что она не убивала Нила, а это сделал кто-то другой.       — Я всю ночь думал: а знал ли я Рене? Настоящую? Может быть, вот она какая на самом деле? — делится с ним Эндрю. — Может быть, я ошибся на ее счет?       — Все мы в какой-то момент подумали об этом, но в итоге все пришли к выводу, что Рене не могла. Она такая, какая она есть, не без крови на руках, но все еще светлая и яркая. Приверженка того, что все достойны жить.       Миньярд облегченно кивнул и откинул голову на ствол дерева. Наверное, эти мысли тяготили его всю ночь и утро. Он ночевал с этим тяжким грузом вины и непонимания. Ошибся? Не знал ее? Так кто же она такая на самом деле? Сейчас ему стало легче. Все признали, что Уокер какой бы не была, она осталась человеком. Просто человеком, несмотря на то, что Капитолий растит из них животных на убой.       Рене всегда была предана себе. Своим идеям и идеологиям. Предана своей позицией жизни. Иногда казалось, что она не от мира сего, но иногда им стоило поучиться у нее. Даже жаль, что Нил так и не узнал, какая Уокер, так и не познакомился с ней. Она бы, наверняка, напоминала ему Элоди. Ему и самому порой так казалось. У них получилось бы найти общий язык.       Теперь оба под боком у Бога. Или где сейчас Нил? Встретился с Элоди? Говорят, что души дорогих людей находят друг друга и в загробной жизни. Нашли ли они друг друга? Джостен перевернет этот загробный мир, но найдет Элоди, где бы она не была. Это даже не обсуждалось. Джостен умел добиваться своего.       — Как думаете, до Рога еще далеко? — пыхтя раком, спрашивает Гордон, завязывая шнурки на ботинках.       — Может к ночи и придем, — прикидывает Нокс, смотря на тень от солнца.       — Раньше, намного раньше, — усмехаясь, словно выплывая из кустов, говорит Лайла Дермотт из пятого. Следом выходит Каталина, таща за собой проводник.       Моро продолжает сидеть вместе с Эндрю под деревом, пока остальные подбежали к девушкам, расспрашивая их обо всем. Будь это люди не из их альянса, вряд ли бы он встал, чтобы бороться. Что бы он там не думал и не решал у себя в голове, но так яростно биться за свою жизнь больше не хотелось. Как будто бы обессилил в этом плане. Это Нил не обладал задатками суицидника, а он вполне себе – да.       — Как далеко Рог изобилия?       — Часа три-четыре пути отсюда. Как-то так, — отвечает Альварес.       — Видели кого-нибудь?       — Вообще ни с одним трибутом не пересеклись, только с переростками.       Если переростки и правда были, и они убили Кэмерона из одиннадцатого, значит все, что тогда ночью показал Капитолий абсолютная правда? Рене и правда убила Нила?       — Нам нет смысла идти к Рогу, — заключает Джереми. — Все, что нам нужно – уже на руках у девушек.       — В Роге кто-то до нас точно побывал. Больше половины запасов еды и воды нет, ножей не осталось, клинков тоже, а в углу валялся трезубец, при этом другой висел на стене, — говоря это, Лайла смотрит на них двоих – Эндрю и Жана, как будто хотела донести смысл только до них.       — Думаешь, трое погибших были там до?.. — уточняет Уайлдс, понимая к чему клонит девушка.       — Мы почти уверены в этом, — кивает Каталина. — С ножами никто не носится, кроме Миньярда и Джостена. Сначала мы подумали, что это и мог быть Эндрю, но он тут, с вами, а вы до Рога так и не дошли.       — А клинки – Рене, — задумчиво говорит Миньярд. Он кидает взгляд на Каталину и Джереми. — Теоретически, сколько нужно времени, чтобы дойти от стартового диска до Рога, при условии, что он как обычно в середине арены? С отдыхом и сном?       — Мне сложно сказать и посчитать, — закусывает губу Альварес, прикидывая в уме, — мы с Лайлой часто петляли и терялись, а потом потеряли время на переростков и отдых после. Джереми?       — Теоретически, как ты и сказал, Эндрю, наверное, полтора суток. Плюс-минус. Это при условии, что они никого не встретили на своем пути, в отличие от Лайлы и Каталины.       — Правильно ли я понимаю, что утром, когда прозвучали три пушки для них, они не могли оказаться у Рога? Прошло меньше суток с того момента, как нас выкинули на арену.       Моро оживляется, смотря с мольбой на Нокса, который сейчас мог дать ему надежду или окончательно ее разрушить. Лучше бы, конечно, дал. Пусть она будет мнимой, но все же надеждой. Он согласен даже на ложь.       — Если они отдыхали и спали, то никак не могли – да.       — Значит они там оказались после пушек, — Дермотт потирает подбородок. — Важно помнить, что это могли быть и не они. Давайте верить в лучшее, но готовиться к худшему.       Моро было уже неважно, что там сказала Лайла. Внутри снова все ожило и затрепетало. Рано, слишком рано он похоронил Нила. Ну, конечно, как он и думал – Нил боролся бы за свою жизнь слишком яростно, он не позволил бы себе умереть. Тем более, он очень сильный соперник для других трибутов. Уже во второй раз ему хочется сказать спасибо Мэри Веснински. Первый – за то, что притащила в свое время Нила в четвертый дистрикт и во второй – за то, что вбила в него страх смерти. Он, может быть, и рад бы умереть за другого человека, но, когда тот сражается, Джостен чувствует дыхание смерти в шею и сражается еще яростнее, лишь бы не умереть сейчас, сегодня. Никогда. Оправдывая себя тем, что должен спасти близких. Может быть, в спину ему дышит не смерть, а сама Мэри, подстегивая Нила сражаться яростнее и сильнее. Неважно, кто там ему дышит в спину. Главное, что это всегда помогает.       А когда Нил спасет – то можно уйти на покой. Такая уж была у него идеология. Якобы должен своими глазами увидеть, что спас, помог, уберег.       Они посидели еще немного, перекусив и поболтав. На этот раз и он, и Миньярд присоединились ко всем. Кажется, эта новость, которая могла оказаться ложью помогла им взять себя в руки.       Может быть, обе девушки солгали им на благо их союза, но это и не важно. Сейчас он даже благодарен за это. Сейчас это было то, чего он хотел.       Сладкая       Ложь.

***

      Тетсуджи Морияма не мог даже нормально поспать. Казалось, что в любой момент, когда он закроет глаза, Капитолий снова выкинет что-то такое из-за чего его дети мигом потеряют контроль над собой. Нил знал, что Жан жив, но что будет, если на этот раз Ичиро решит высветить его портрет на ночном небе арены? Джостена может охватить бесконтрольное безумие. Хотя он понимал, что это была разовая акция, не в том плане, что один раз показали кто кого убил, а эта ложная информация про павших. Если покажут Жана или кого-то из союзников – живых союзников, — то, пожалуй, Моро точно поймет, что все была горькая ложь и Нил жив и здоров, бодрствует, перемещаясь по арене. Ни Ичиро, ни Капитолий этого не допустят.       — Ему бы лучше прекратить петь эту песню, — слышит твердый голос Ваймака, и он отвлекается от экрана с Жаном. Его альянс следует обратно к дереву. С хорошим настроением. Новоприбывшие девушки знатно подняли надежду Моро и Миньярда на хороший исход, за что оба ментора мысленно благодарили их.       Он переключается на экран с Нилом, двое трибутов настороже, опасливо оглядываются и странно косятся на кусты. Позже и Дэй подхватывает их панику и страх.       — В чем дело? — спрашивает Морияма, хмурясь. Пока он следил за альянсом, Дэвид смотрел за командой Джостена.       — Нилу и Рене не нравится, что на этом участке нет птиц. Нет ничего живого.       Они продолжают во все глаза наблюдать за ними, когда те, меняя маршрут следуют в другую сторону. Чуть позже и Ваймак, и Морияма слышат собачий вой, переглядываясь.       — Переростки, — шепчет сзади Эбби. — Они попали в сектор с переростками!       Он быстро поднимается на ноги, уже собирается бежать в комнату спонсоров, но Дэвид перехватывает его за руку.       — Подожди. Отправлять в опасный сектор парашют не лучшая идея. Они должны сначала выбраться!       Трибуты не успевают сбежать с этого участка арены и их со всех сторон окружает стая собак. То, что именно Джостен попал туда – его совсем не удивляет. Кажется, когда он родился, весь мир отвернулся сразу же от него. Он явно был рожден не под счастливой звездой. Натан и Мэри знатно сплоховали.       Когда начинается сражение, перед глазами мельтешит образ шестнадцатилетнего Натана. В голубых глазах Нила капля безумия и веселья, словно только и ждал выплеснуть все негативные эмоции в бою. Когда Джостен достает топор, чтобы метнуть его в очередную яростную псину – его ничто не отличает от Мясника, а капля безумия и веселья превращается в целый океан.       Весь в крови, глаза сверкают, пока его союзники кричат от боли, когда их кусают, Нил молчит, принимая эту боль, как своего родного человека. И только улыбка с глазами украшают его лицо. Это пугает. Тетсуджи боялся этого ребенка так же сильно, как и любил. Он вырастил его. Он обучал его. Почти всему его научил именно он, не Натан. Не Мясник, а он. И это хоть немного, но успокаивало его. Он знал – Нил любит его, благодарен ему за все. Но Джостен не шутил, когда говорил на интервью, что все Мориямы боятся его и даже тренер. После смерти Элоди, Тетсуджи часто ловил себя на мысли, что Нил очень уж похож на своего биологического отца. Тогда Джостена съедали чувства вины, горя и потери. Сумасшествие постепенно затягивало его в свои сети. Он перестал быть похожим на ребенка, которого растил с двенадцати лет. Наверное, Нил уловил это в его глазах, о чем и поделился на интервью.       Сражение закончилось, но Нил был научен – не оставлять оружие, всегда забирать. Через силу встал, собирая свои пожитки и даже топор полетел обратно в портфель. Тетсуджи встал, теперь точно надо было идти к спонсорам.       Уже в комнате у спонсоров, он видит, как трое союзников снова бегут, стараясь изо всех сил. Сердце на короткий миг замирает, хочется прокричать, чтобы оставили Кевина, но Нил был бы не Нилом, если бы не помог. Изо рта вырывается облегченный выдох, когда трое оказались за защитным барьером, также как Альварес и Дермотт.       — Мазь, пожалуйста, побольше. Молю.       Он возвращается в комнату менторов, руки дергаются, сердце бешено стучит. Они смогли, справились, спаслись.       Не успевает Тетсуджи в полной мере расслабиться, как на них троих опускается какой-то токсичный дождь. Ему хотелось кричать от бессилия. Снова ничего не может сделать. Снова бесполезен. Снова, снова, снова. Несмотря на свой возраст, хотелось просто сжаться в маленький комок и разреветься. Проплакаться за все ужасы и невзгоды, которые перепали его семье.       — Узнали еще один сектор, — шепчет Добсон. — Как же они? Что же им делать?       Даже они, сидя в Штабе и видя всю ситуацию со стороны не могли ничего придумать. Звучит пушка и на экране начинают транслировать смерть Жасмин Лейн, погибшей от рук Теи Мулдани. Он замечает, что Тея была не одна, а с Леверетт и Джонсоном. Еще один союз. Самые жестокие люди встретились. Только, если Жан создал свой, чтобы спасти, как можно больше людей и вытащить в обязательном порядке Нила, то эти трое явно желали всем смерти. Если кто-то из его детей пересечется с ними, то без павших в союзе Моро этот день не пройдет. Кто-то из трибутов с красно-золотыми браслетами точно падет.       Тетсуджи вернул свой взгляд на экран, но троих трибутов уже не было видно.       — Где они? Где они, черт возьми?       Дэвид оторвался от просмотра повтора и посмотрел в экран вглядываясь. Никого.       Морияма переключил экран на Моро, чтобы проверить и их. Все было в полном порядке. Вернул экран с Нилом, и как раз вовремя. Из озера вынырнул Кевин, хватая воздух ртом и ныряя обратно. На лице буквально за долю секунды расцвели новые ожоги от дождя.       — Что же с ними будет? Токсичный дождь, отправленная вода в озере. Бедные мои дети, — качает головой Уинфилд.       Ее успокаивает Ваймак:       — Небольшое отправление и опьянение. Если додумаются, то прочистят желудок – будет полегче и еще около суток, чтобы все это вышло и из крови.       Они сидят час переключаясь с одного экрана на другой, перепроверяя детей. Дождь наконец-то заканчивается.       — Каждое испытание в секторе длится час, — заключает Бетси. — Дожди, переростки и только молния с громом бьют только один раз, и ровно в полночь.       Шатаясь, из озера выползают в ужасном, предобморочном состоянии трибуты. От их идеальных, красивых лиц почти ничего не остается. Изуродованы. Нил, качаясь из стороны в сторону пару раз падает лицом вниз. Вода затекает в нос, хотя рот плотно закрыт. Единственная, кто вполне неплохо держится – это Рене Уокер, но и ее немного штормит. Дэй внезапно теряет сознание и лицо полностью поглощает вода. Наверняка, нормально зачерпнул в себя отравы.       Как и говорил Дэвид, они начинают прочищать желудок Кевина. Нил никогда не был особо впечатлительным парнем (хотя каждый раз на арене доказывает обратное), но в итоге он не выдерживает и выблевывает все, что успел в себя вобрать желудок. Тетсуджи не знает, что там увидел в своей блевоте Джостен, но тот мигом теряет самообладание, которое приобрел из-за падения Кевина и падает рядом с ним. Рене заливает ему воду в рот и отходит к Дэю, заливая и ему, после заверения, что Джостен справится сам. Когда Кевин приходит в себя, Нил постепенно теряется в темноте, Рене падает рядом с Дэем. Веки его ребенка окончательно закрываются и Морияма напряженно сидит, все время кидая взгляд на общий экран и мечтая не услышать пушку.       Уокер заливает в себя воду, пихая пару пальцев в рот, прочищая желудок. Дэй повторяет за ней и только Джостен провалился в сон.       — Нил, — зовет его Кевин, но тот не отвечает. — Нил!       Дэй вновь заливает воду, выблевывает ее, уже без крови и на четвереньках подползает к Джостену.       — Заливай в него. На бок, — опьяненно приказывает Уокер.       — Всю воду потратят на прочищение, — причитает Эбби. — За что же им это все?       Кевин по очереди заливает то в себя, то в Нила воду и прочищает желудок. В конце концов, Дэй остается единственным в сознании. Он мечется между Рене и Нилом около часа, пока не сваливается от бессилия. Возможно, снова провалился в обморок.       — Все трое, — обреченно говорит Морияма.       Ночь давно вступила в полноправное правление и на небе начинают транслировать павших. Сегодня только Жасмин. Все трое пропускают этот момент. Он заламывает пальца, переживая, что может услышать пушку и, пока кто-то из них не очнется, они не узнают для кого она звучала.       Но пушка не звучит. Она молчит, даря им надежду на лучшее.       На рассвете, когда оба ментора клюют носами, просыпается Джостен. Он долго приходит в себя и вспоминает вчерашний день, когда воспоминания возвращаются, берет фляги с водой и ползет сначала к Дэю, а потом и к Рене. Его хватает ровно на два раза. Нил отключается вновь между Кевином и Уокер. Бедный его ребенок был совсем обессилен: с пустым желудком, отравой в крови, испещренный новыми шрамами от укусов и украшен ужасными токсичными ожогами.       Второй просыпается Рене. Заметив, что все трое лежат в блевоте, а на лице начали проступать краски, она просто начинает поить всех и сама вливает в себя целую флягу.       — Теперь бы им поесть чего-то жирного, чтобы токсины впитались, — со знанием шепчет Ваймак, чтобы не разбудить женщин. — И вышли естественным путем.       — Сходить к спонсорам?       Дэвид кивает.       — Да, я присмотрю за ними.       Морияма уходит к спонсорам и через пять минут к трибутам опускается плошка горячего куриного бульона.       — Спасибо, — шепчет Уокер и по чуть-чуть вливает в парней.       Когда все трое приходят в полное сознание и, покачиваясь сидят на берегу, передавая друг другу бульон, Дэвид и Тетсуджи облегченно падают на кресла. Все трое выбрались, выкарабкались и живы. Дышат, в конце-то концов.       Правда было одно лишь исключение – ни на одного без слез было не взглянуть. Все трое были не похожи на себя.       Это, словно были и не они вовсе.