В плену планеты Геката

Интерлюдия. Земля. Центральный купол.       Центральный купол охвачен не тишиной, но благоговейным молчанием. Молчат дома, молчат офисы. Молчит сам купол, игнорируя едва слышно постукивающие капли дождя где-то там, снаружи. Хотя процессия на главной площади слишком далеко от того, чтобы думать о таких мелочах. Слишком мелко для таких дел, таких лиц.       Заочные похороны — и десятки экранов на площади, семнадцать камер и трансляции на единственном канале, который обеспечивает универсальную трансляцию на все купола. На одну только программу уйдет ресурсов больше, чем на поддержание жизней тех, кто заявлен в траурных списках.       Глава биосферных сооружений Земли.       Главы компаний и холдингов — с семьями.       Заместитель министра экономического развития.       Всего около двадцати фамилий.       А пока по старой брусчатке случат сотни туфель и ботинок. Обтекая серые здания служб и департаментов Управления, рискованно возвышающихся порой на целых двенадцать этажей, толпа следует вдаль, ведомая первыми службами, несущими плиты. Настоящие, каменные.       Шествие перемежается только шорохом тысяч ног от главного здания Управления, совсем неприметно возвышающегося над собственным бункером, уходящим на сотни этажей под землю. Тишина не перебьется шепотом, ровно как и в другие дни. Тебя слышат. Все огромную площадь слышат те, чьи слова зачитал референт Управления. Без имен — во благо приватности и безопасности. Но без имен — топя в тишине собственные глотки алкоголя, глядя на людей из зеркальных окон здания.       Искусственный дождь снаружи — повышенная влажность, помноженная на серость купола — в наивной надежде заявить, что природа тоже скорбит по тому, о ком население купола скорбеть воистину должно и обязано, но вряд ли будет искренне. Климатический департамент Центрального купола свою работу знает, и упругая электромагнитная взвесь едва-едва падает на лица и одежду демонстрантов, оставляя ее сухой, но и оставляя легкое раздражение, словно что-то касается в случайном порядке, в случайном виде…       Процессия будет идти почти целый день. От центра и до края купола — половину дня, но и всех тех, кто пришел почтить память чиновников, запишут и запомнят. Не предъявят. Но запомнят.

***

      Пробуждение третье       Это совсем другое место. Другое время. Запах — приятный, но неизвестный. Она открывает глаза с усилием, разлепляя их в слабости и ленности. И видит только туман. Голова раскалывается, но не изнутри, а снаружи. Старинная толстостенная кастрюля рассыпается от нагрева, и тонкий металлический треск — треск ее собственного черепа.       Сначала тихо. Спокойно.       А потом она все же делает вдох полной грудью. И легкие взрываются.       В этот раз из горла вырывается стон. Сперва глухой, он где-то совсем глубоко внутри…       Голос в темноте слух не режет, но едва задевает что-то глубоко внутри.       — Планк отключил ее от Сети только спустя почти двадцать минут.       Он ежится, закрывая за собой дверь и прислоняясь плечом к косяку. Настоящее дерево — греет кожу даже не будучи источником тепла.       Тень на кровати шевелится медленно, с ленцой, словно гость потревожил ее посреди сна. В комнате витает запах хвои, который для Пуанкаре чужд, но очень приятен.       — Я не мог отключить ее раньше… — начинает в оправдание, но тишина смыкается над ним в излишне разумном полувдохе.       — Я знаю.       — Я не учел, это моя вина.       Тень мотает головой, тянется к прикроватному столику, на котором блесной подается во мрак графин с водой, едва тревожимой. Звук жидкости, спускаемой натужно по глотке, протекает по комнате.       — Не твоя. — Невозмутимо и даже бодро. — Да, у нас есть проблемы, но это не твоя вина, — и спустя несколько тягучих мгновений добавляет: — Я не хочу, чтобы ты себя винил.       — Ее вычислили?       — Узнаем, когда выйдем из радиомолчания, но в логах все равно остался след ее пребывания.       — Что говорит Лоренц?       — Что нас ждут… веселые времена?       Пуанкаре собирается уходить, но темнота задает еще один вопрос, который холодит похлеще вакуума космоса:       — Другой вопрос зачем ты вообще это сделал.       За гостем закрывается дверь, и хозяин опускается обратно под одеяло. Бессонные очи глядят в темноту потолка комнаты. Днем здесь будет свет, а пока… А пока Антеро Ярвинен будет усиленно делать вид, что он все такой же человек.       — Все хорошо, незачем так кричать, боже ты мой!       Она заливается слезами. Потом заливается криком.       Потом по телу проходит дрожь, и она снова падает в какой-то невыносимо глубокий колодец. Ее тошнит, но силуэт рыжего доктора, суетящегося рядом, уже успокаивает просто своим наличием в поле зрения. Они явно не в палате, а где-то в каком-то другом помещении.       — Все хорошо, госпожа дипломат, все хорошо… — воркует, нависая над ней. В нее входят и выходят трубок семь. Но она этого не видит. И не чувствует.       И если он действительно чудовище, то он попытается извлечь из этого максимальную выгоду, даже если ответ на вопрос хозяина корабля известен и кверенту, и самому Пуанкаре.       Сознание не уходит из головы Дани как было в прошлые разы, и на очередном вздохе она уже не кричит, а шепчет, пытаясь вывернуться из объятий сна, тумана и разрывающей легкие тянущей и колкой боли. В глазах все еще нет фокусировки, но яркое пятно волос над ней мечется. Она запомнила голос, а это пока единственный путь наверх, из тишины. Как его зовут? Пуанкаре? Когда она уже перестанет проваливаться в темноту?!       — Не плачь. Не плачь, говорю! — Доктор, выволакивая ее из отчаяния резким криком, исчезает из поля зрения, но через несколько мгновений волна боли сходит. Сползает, обнажая холод и переходит моментально в озноб. Тошнота не проходит, но явно нечем. Даже голову не повернуть.       — Ну все, щас должно быть полегче! — медленно проговаривает Пуанкаре откуда-то издалека.       Попытка произнести его имя призывает его моментально снова в поле зрения. И он близко, рядом. Оттаивает кожа там, где он ее прикасается. Случайно ли, намерено? Но теперь это не приносит боли.       — Осталось совсем немного. — Успокаивает, касается лица. Проводит по щеке большим пальцем, освобождая дорогу бурной реке слез. Вода катится размеренно, следуя пальцам. Он стоит еще несколько минут, осматривая ее тело, едва ли прикрытое чем-то толще нетканого хирургического полотна, пока Дани ощущает как начинает мерзнуть. Это единственное, что ее беспокоит — бесконечную боль сменяет бесконечный холод. А потом она внезапно прозревает.       Фокусирует глаза на лице. И он улавливает этот момент, поворачивая к ней изумленное и неприкрыто радостное лицо.       — Ну привет, малышка… — мужчина тихо и медленно проговаривает слова. Поглядывает на часы на руке. Блестит металл, но уже совсем другой — рудимент. И как только Дани открывает рот, чтобы набрать побольше воздуха, так он хватается за что-то совсем рядом: — Дыши-дыши, давай.       Бояться закрыть глаза — вдруг снова накатит. Бояться моргать и зажмуриваться, хотя глаза явно уже высохли. Бояться — как состояние души.       — Немного все пошло не по плану, но сейчас все хорошо.       Голос Пуанкаре кажется якорем. У него глаза какие-то то ли серые, то ли голубые. Совсем не вяжутся с цветом волос.       — Ничего, ты сильная. Еще немного поболит, а потом… А потом посмотрим. Ты слышишь меня? Попробуй сказать.       Пуанкаре совсем не похож на доктора. Не похож на врача. Похож на преступника. Похож на денди, похож на чиновника. Но в блеске глаз есть что-то фанатичное.       — Я…       В горле — ком. Ее снова тошнит, но понятно, что это только угроза.       — Я слышу.       Ее новоиспеченный доктор облегченно выдыхает.

***

      Пробуждение четвертое       Дани просыпается. В который уже раз — не помнит. Оказывается на боку, уютнейше подложив под щеку ладонь. Перед лицом — очертания из сплошных прямоугольников. Две черные полоски штор посреди огромного окна, из-за которого едва брезжит что-то слабое, бежеватое, рассветное. Это только очертания, но в голове словно чужой голос твердит, что все в порядке.       Дипломатическое общежитие находится частично под землей, а частично наверху, в куполе, значит она скорее проснулась дома, чем на Тяньцюй. На Тяньцюй была только тьма. И окно было меньше.       Только что-то совсем не так.       Воздух легкий. Как на Церере. Или на Девятой планете. Искусственно словно бы облегченный и насыщенный. Не стоило задумываться об этом.                   Никогда не думай о том, как ты дышишь.       Резкий вдох — в кашель. Бросает грузно, сухо, заставляя переворачиваться на спину. Потом на живот. Потом снова на бок. Из глаз текут слезы, еще сильнее смазывая зрение, но нескончаемый саднящий хрип рвется наждаком по альвеолам, словно выцарапывая проклятье каждой молекулой кислорода. Уткнувшись в подушку Дани прокашливается. Только силы, кажется, на этом уже и кончились. До погружения во тьму начинается условный обратный отсчет, вовлекая ее обратно в сон.       Совсем не слышит, как к ней уже спешат.       — Дарья! — окликивает знакомый голос, разбивая стекло звенящей тишины. Но сил хватает только, чтобы едва повернуть голову — чтобы понять источник звука. Форма силуэта становится ясной, когда она видит колени в темно-красных штанах в мелкую черную клетку прямо перед глазами. Небольшой источник света где-то рядом. Тонкие линии перестают быть грязными, с белыми пятнами и, наконец, становятся четкими. Фокус.       — Дыши. Дышишь? Все хорошо?       Колени разворачиваются и бедро в туго натянутой плотной ткани опускается на кровать, размеренно покачивающуюся от движения.       — Где я? — прорывается.       — В безопасности.       Горячая ладонь ложится на плечо. Опускается ниже, и запоздало Дани понимает, что одеяло слезло куда-то вниз. Прикосновение успокаивает. Тяжелое и стабильное, как что-то уверенное извечно. Он пальцами подтягивает одеяло, укрывая ее по самые плечи и когда рука поднимается над ее телом, размыкая контакт, накатывает какое-то детское разочарование.       — Тебе холодно?       — Нет.       — Ты голодна?       — Нет.       Голос собственный — тихий сип. Его — чуть хриплый тенор.       — Меня зовут Пуанкаре.       — Спасибо.                   Все же правильно запомнила…       Короткие слова рвутся из горла натужно, словно преодолевая какое-то препятствие, пленку или пластик. Смыкать связки больно. Чужие руки берут за плечи и переворачивают на спину. Опять тепло и беспечно. Нет ответственности за собственное подвластное только сухим невнятным рывкам тело.       У него крупное лицо. Молодое. Выразительные глаза — голубые. Ресницы длинные. Волосы — рыжие. Он же? Вроде он…       — Раз-два, прием… — улыбается он, ощущая на себе ползающий в спешке растерянный взгляд. — Звездная Принцесса, здрасте. Ты точно не голодна?       — Нет… — ответ поспешный, но и опасливый.       — Воды?       И тут Дани, задумавшись на мгновение, просто мелко кивает головой, секундой позже ругая себя за столь поспешный жест, моментально отдавшийся куда-то в шею дребезжанием мышц. Мужчина встает с кровати, обходит ее. Раздается легкий перезвон стекла.       Ей не нужно знать, что у него трясутся руки.       Когда он поворачивается, то видит все тот же пристальный, но уже более осмысленный взгляд на себе. Она оценивает его темно-красный костюм из жилета и брюк, белой рубашки и платка на шее. Оценивает его в принципе яркую внешность с глазами убийцы.                   Тот, кто был там, на Тяньцюй? Нет, там был другой.                   А где картина?       Дани на локтях приподнимается на подушку, пытаясь держать спину ровно. Но то ли от долгого лежания, то ли от какого-то удара — тяжело, словно вдоль по хребту били палкой долго и нещадно. А может и били? Черт его теперь знает, не проверить…       Плеск воды звучит слишком заманчиво, а полный стакан в руках новоявленного доктора выглядит соблазнительно. В первый и, казалось, в последний раз она видела настоящую чистую воду без примесей и добавок в стаканах на Церере и на Тяньцюй. Ее хватает на два полных глотка, прежде чем разбивает кашель.       — Ничего-ничего. Все в порядке! — воркует, глядя на ее снова краснеющее от кашля лицо. Даром что не вьется только вокруг. Вода проваливается в желудок и на смену кашлю приходит волной тошнота. Дани хватается за рот, но ничего не выходит даже на позыв, кроме отвратительно громкого внутряного выворачивающего от отвращения звука. Скорость происходящего не дает даже соображать, да вскочить тоже нет сил. А визитер даже не собирается бежать за тазом, а только наблюдает за ее потугами — в открытым ртом и вывернутым наружу языком.       — Все хорошо. Надо еще.       И снова — протянутый стакан в поле зрения. Но Дани качает головой. Хватит скребущих змей по глотке.       — Надо. Сейчас. Или потом — но придется пережить это снова.       — Потом. — Голос почти не слышен — на связки вывалили куски горящего пластика и горло похоже больше на горнило, чем на аппарат звуковоспроизведения. Вода, едва опустившаяся в желудок, не успокаивается, булькаясь где-то внутри, но и наружу не выходит. Стакан исчезает, пока Дани пытается восстановить дыхание и подавить позывы тошноты, затихающие медленно, но неспешно. Пусть затишье и чувствуется обманкой, порождая тревогу.       — Твое тело слишком долго было в состоянии почти анабиоза, поэтому отвыкло от стандартных действий, которые положены. Оно обезвожено, оно изнасиловано восстановлением. Но ты вроде даже живая и пока что относительно — здоровая.       — Патетично. — только проговаривает она, краем глаза наблюдая за собеседником.       — А? Спасибо, да! — Он увлечен своими мыслями и говорит очень уж бодро, но, доходя до графина, уверенно допивает остаток воды в стакане и ставит его на поднос на столе. Где-то в голове Дани ставит галочку по этому поводу. — Теперь твоя задача — восстанавливаться, но я не могу выпускать тебя из кровати. Пока что.       — Я на Земле?       Он похож на какую-то птицу, но Дани таких не помнит. Плохое описание, плохие воспоминания. Плохие познания в старой фауне.       — Тебе придется много спать и много есть. Я буду приходить постоянно, так что не пугайся, если вдруг… Если вдруг. — он экстренно завершает мысль, так и не ответив на ее вопрос, и широкими шагами обходит кровать, подходя к ней со стороны двери.       — И да, все вопросы потом.       — Таз! — просит Дани, ощущая дурное жжение где-то под ребрами, но Пуанкаре, буквально доходя до ручки, только качает головой в мягком, почти удрученном жесте.       — Это просто вода. Пока побудоражит желудок, но там просто нечему выходить. — Пожатие плечами должно было бы убедить ее, но как-то плохо это у него выходит, покуда никуда не делись затяжные позывы. Он напоследок все же поправляет ей подушки и едва ли не насильно опускает ее плохо гнущийся корпус на подушку. Гаснет свет и Дани вместе с ним покидает и сознание.       — Что скажешь? — тихий низкий голос забирается в самое нутро.       — Скажу, что она… в сознании. Захочет уговорить тебя вернуть ее на Землю. Наверно. — С легким сомнением отвечает Пуанкаре, запуская ладонь в рыжие волосы. Тень во тьме, освещаемая только подсвеченным по периметру большим прямоугольным окном, выходящим прямо в тишину космоса, едва движется, оставляя какие-то угловатые ощущения. Антеро не выбирался из кровати почти с тех пор, как произошел взрыв на Тяньцюй-1.       — Надеюсь, что ее призрак все еще там, в ней? — Тень сворачивается калачиком под одеялом и затихает в безмолвии и недвижимости.       — Я не оставил бы ее бездушной, Антеро.       — Ну… Тогда пусть приходит…       Этот ответ Пуанкаре несет другим, но не в попытке обсудить Дани, а в попытке обсудить самого Ярвинена. И ему дают лукавый совет, как вытащить хозяина корабля из недр его эмоционального болота.