🐦‍🔥𝑌𝑜𝑢𝑛𝑔 𝐴𝑑𝑢𝑙𝑡𝑠 𝑆𝑒𝑟𝑖𝑒𝑠:🐦‍🔥 𝕷𝖚𝖟 𝖉𝖔 𝕺𝖚𝖙𝖗𝖔 𝕸𝖚𝖓𝖉𝖔

— Мама! Нет, нет, не уводите мою маму! — кричала Мей, захлёбываясь от отчаяния, пока чьи-то руки не толкнули её. Девочка не удержалась на ногах и повалилась в холодную грязь. Вокруг бесновалась толпа, сотни голосов сливались в единый яростный гул, от которого закладывало уши. Люди, которых она знала всю свою жизнь, соседи, что прежде кивали её матери при встрече, теперь скалились и выкрикивали страшные слова, требуя крови и огня. — Сжечь ведьму! Сжечь её! — вопила какая-то женщина, лицо которой исказилось от ненависти. Мей попыталась встать, её ладони скользили по грязи. Она видела сквозь пелену слёз, как в центре площади стражники тащат женщину в лохмотьях к высокому столбу, обложенному сухим хворостом. Это была её мать. Мей снова закричала, из последних сил стараясь дотянуться рукой до уходящего силуэта, и рванулась вперёд, надеясь пробиться сквозь толпу. — Нет, прошу, мама! Но чьи-то цепкие пальцы вцепились в её плечо, удерживая на месте. Мей отчаянно забилась, пытаясь вырваться. — Пойдём, дитя, тебе не надо на это смотреть, — раздался рядом знакомый голос. Мей обернулась. Над ней стояла старая Сара, деревенская повитуха. Лицо старухи было покрыто морщинами, а в глазах застыла суровая несправедливость мира, в котором жила и Сара, и Мей. — Но там моя мать! — воскликнула девочка, заходясь в рыданиях. — Отпустите меня! Мама! Старуха не ответила. Она обхватила ребёнка своими узловатыми руками и потащила прочь с площади. Мей упиралась и пыталась обернуться, чтобы поймать последний взгляд матери, но Сара была неумолима. Она волокла девочку в тёмные переулки, подальше от криков толпы и того непоправимого, что должно было свершиться под радостные вопли деревенских жительниц. Мей проснулась от собственного крика. Эхо её голоса ещё звенело под низким потолком хижины, разбиваясь о холодные стены. Она лежала в своей постели, которая представляла собой кучу старого тряпья на колючей соломе. Сердце колотилось в груди так сильно, что каждый удар отзывался в висках. Девочка хватала ртом воздух, губы пересохли, а по щекам всё ещё катились слёзы. В хижине пахло пылью и старым деревом, но в носу всё ещё стоял навязчивый запах гари из кошмара — едкий, тяжёлый, неотступный. — Мама, — прошептала девочка, зажмурившись до боли в глазах. — Мама. Мей долго лежала неподвижно, стараясь восстановить дыхание. Стены хижины были чёрными от сырости, через щели в крыше пробивался бледный свет раннего утра. Жизнь Мей никогда не была простой. Её мать считали ведьмой, и хотя дар той был слишком слабым, в деревне её ненавидели. Страх перед неизвестным всегда порождает злобу, и эта злоба копилась годами, пока не выплеснулась в тот страшный день на площади. Мей тоже родилась с даром. Мать годами отчаянно пыталась сохранить в тайне особенность дочери, понимая, какая судьба ждёт тех, в ком течёт магия. Но каждый раз, когда маленькая Мей оказывалась в опасности, сила проявлялась сама собой. Упав в бурную реку, где течение должно было утянуть её на дно, через мгновение девочка обнаружила себя на берегу, совершенно сухой и невредимой. Жестокость деревенских детей всегда оборачивалась против них самих: стоило Мей испугаться, как её страх передавался им, многократно усиливаясь — осязаемый и реальный, он заставлял их бежать без оглядки, не понимая причины своего внезапного ужаса. Маленькая птичка, ударившаяся о стекло и упавшая замертво, ожила в тёплых ладонях девочки. Вскоре все в округе поняли, что Мей обладает той же силой, что и её мать. Мир, в котором они жили, имел лишь слабые отголоски магии. Редкие люди могли улавливать эти волны и пользоваться ими, но их считали проклятыми. Ведьмы и колдуньи становились изгоями, и чаще всего их путь заканчивался на костре. Мей знала, что её ждёт та же участь. Это было лишь вопросом времени. Но пока её не схватили, пока в груди теплилась жизнь, девочка должна была продолжать бороться. Сара спасла её в тот страшный день, не дав увидеть гибель матери. Но теперь Мей приходилось справляться самой. Нужно было встать, вытереть слёзы и идти в поле. Девочка вздохнула, подошла к старому ведру, плеснула в миску воды и умылась. Пальцы ещё слегка подрагивали, пока она натягивала на себя старое платье, штопанное столько раз, что на нём живого места не осталось, а затем вышла на улицу. Утро встретило её серым, равнодушным небом. Между плотными тучами не было ни просвета, ни обещания тепла. Деревня ещё не проснулась по-настоящему — только где-то вдалеке скрипели ворота, да лениво лаяла собака. Мей прошла мимо покосившихся заборов и огородов, в которых уже начинала пробиваться молодая зелень. Весна в этих краях приходила нехотя, ощупью, будто сама не верила, что имеет право здесь быть. Живот сводило от голода. Еды в доме не осталось совсем. Иногда после долгого дня в поле ей давали горсть варёных кореньев или чёрствую краюху хлеба, и Мей была благодарна и этой малости. Работа в поле в этот раз была невыносимо тяжёлой. Для двенадцатилетней девочки, изнурённой постоянным недоеданием и издевательствами соседей, такая нагрузка казалась непосильной. Мей была худой и щуплой, на вид ей едва ли можно было дать больше десяти лет. Копна волос цвета старой меди. Тонкие запястья, острые ключицы под ветхой тканью платья, тёмные круги под глазами — всё это говорило о том, что тело давно привыкло обходиться меньшим, чем ему было нужно. В этот день ей предстояло полоть бесконечные ряды лекарственной крапивы и пастернака, который деревенские женщины выращивали для продажи. Мей стояла на коленях под палящим солнцем, её пальцы были изрезаны жёсткими стеблями сорняков и покрыты слоем земли. Спина болела, но девочка не смела жаловаться. Она знала, что любое проявление слабости вызовет лишь новую волну насмешек. — Работай, ведьмина дочь! — прикрикнула Марта, молодая и крепкая женщина, которая руководила прополкой. — Быстрее шевелись, солнце уже высоко, а ты и половины ряда не прошла. Мей растерянно кивнула, низко опустив голову, и стала быстрее перебирать руками, выдёргивая сорняки с корнем и стараясь не задеть нежные стебли полезных растений. Она полола колючий чертополох и цепкий вьюн, который обвивал молодую поросль пастернака. Шипы впивались в ладони, оставляя мелкие кровоточащие ранки, но девочка крепче стискивала зубы. Боль была её постоянной спутницей, такой же привычной, как холод и голод. Каждый час на поле казался вечностью. Солнце безжалостно припекало затылок, а пыль, поднимаемая лёгким ветерком, забивалась в нос и горло. Мей видела, как другие работницы время от времени останавливались, чтобы утереть пот или сделать глоток воды из общих жбанов, но ей не позволяли подходить к ним. Для всех в этой деревне девочка была изгоем — тенью той женщины, которую они отправили на смерть. Мэй не плакала. Слёзы кончились давно, выгорев вместе с правом на жалость. Когда день начал клониться к вечеру, Марта прошла мимо Мей, окинула её работу придирчивым взглядом и бросила к ногам девочки кусок хлеба, а рядом поставила небольшую крынку с молоком. — На, ешь. Завтра приходи раньше, работы ещё много, — бросила Марта, уходя к остальным. Мей осторожно подняла хлеб, стряхивая с него землю, и сделала глоток молока. Оно было тёплым и пахло луговыми травами — запахом живого, простого и настоящего. Девочка аккуратно перелила молоко в свой маленький глиняный кувшин, решив сохранить его на ужин, и отправилась в обратный путь. Деревня тонула в сиреневых сумерках. Мей шла по узкой тропе, прижимая кувшин к груди. В небе над ней, там, где тучи наконец расступились, горела первая вечерняя звезда. Девочка смотрела на неё долго, не мигая. Мать говорила, что у каждой звезды есть имя. Что те, кого любишь и кого потерял, смотрят оттуда вниз и видят тебя.