Гарри Уоррен

Слово «невозможно» есть только в словаре глупцов

Том отрезал идеальный кусок ростбифа — ровно столько, чтобы мясо не касалось гарнира, а соус не посмел перетечь через невидимую границу, разделяющую тарелку на геометрически правильные зоны. Вилка погрузилась в плоть животного с едва слышным влажным звуком. Он поднёс кусок ко рту, ощутил медный привкус крови на языке, и в этот самый миг снова почувствовал чужой взгляд. Когтевранский стол. Миртл Уоррен. Она не скрывалась, а смотрела открыто, пристально, с той наглой бесцеремонностью, которую Том привык считать монополией чистокровных аристократов, возомнивших себя вершителями судеб. Но Уоррен, грязнокровная плакса, смотрела на него так, будто видела насквозь. Будто знала что-то, чего знать не могла. Его челюсть напряглась. Всего на секунду. Усилием воли он расслабил мышцы, дожевал, проглотил, затем поднял взгляд и встретился с ней глазами. Она не отвела их. Зелёные, яркие, почти неестественные под стёклами дешёвых очков. В них не было страха или восхищения. Не было той липкой, сладкой покорности, которую Том привык читать в женских взглядах. Там была холодная, оценивающая решимость. Словно она смотрела не на старосту и лучшего ученика Хогвартса, а на врага. Том отвернулся первым. Не потому, что струсил. Просто демонстрация безразличия — более тонкое оружие, чем открытое противостояние. Однако внутри, в той тёмной, никогда не затихающей глубине, где обитала его истинная природа, заворочалось глухое раздражение. Уоррен была похожа на муху, которая жужжит над ухом в час, когда нужна абсолютная тишина для медитации. Он отложил вилку. Аппетит пропал. С тех пор как он намеренно заговорил с василиском в женском туалете — слежка за ним усилилась в десять раз. Он был в этом абсолютно уверен. Раньше Уоррен была предсказуема. Низкая самооценка, жажда принятия, плаксивость, отсутствие социальных навыков. Типичная жертва. Идеальный сосуд для крестража. Никто бы не заметил её исчезновения, а если бы и заметил, списали бы на несчастный случай или очередную истерику. Но теперь... Он перебирал варианты в голове, как чётки, холодные и гладкие. Первый вариант: амнезия. Девчонка действительно ударилась головой и проснулась другим человеком. Травма мозга способна изменить личность — он читал об этом в магловских медицинских журналах, которые выписывала мать Эйвери. Но изменить настолько? Второй вариант: крестраж. А вдруг ему всё-таки удалось? Вдруг ритуал сработал, но не так, как планировалось? Например, вместо того чтобы застрять в дневнике, часть души внедрилась в тело жертвы? Теоретически такое было возможно. Он читал смутные упоминания о «живых крестражах» в трактате Герпия Злобного, но тот считал эту практику ненадёжной. Слишком много переменных. Слишком много рисков. Но если это правда, если частица его души теперь обитает в Миртл Уоррен, тогда она должна чувствовать то, что чувствует он. Должна быть связана с ним невидимой пуповиной магии. Должна... Том замер, прислушиваясь к себе. К тому глухому, всегда присутствующему фону, который был его магическим ядром. Ничего. Ни дополнительной нити, ни чужого присутствия. Только привычная пустота, в которой обитал только он. Только его голос, его мысли, его амбиции. Значит, не крестраж. Или он слишком слаб, чтобы ощутить связь. Третий вариант. Уоррен притворяется. Она помнит всё — и василиска, и ритуал, но скрывает это. Зачем? Чтобы накопить улики? Чтобы застать его врасплох? Чтобы... отомстить? Смешно. Грязнокровка без связей и денег собирается мстить Тому Реддлу? Это всё равно что дворняга, решившая укусить дракона. Но эта дворняга почему-то не боялась. Том покрутил на пальце кольцо Гонтов. Чёрный камень тускло блеснул в свете свечей. Удачный крестраж. Он помнил резкую, разрывающую боль, когда часть души отделилась от целого. Помнил неделю слабости, головокружений, металлического привкуса во рту. Но результат того стоил. Теперь смерть не имела над ним полной власти. Теперь он был ближе к истинному бессмертию.

***

Выручай-комната встретила его привычной полутьмой и запахом пыльных фолиантов. Том вошёл первым, как и подобает тому, кто задавал ритм этой симфонии. Стены здесь меняли свою конфигурацию в зависимости от надобности: сегодня это был кабинет с длинным дубовым столом, вокруг которого стояли стулья с высокими спинками. Он сел во главе стола, положил руки на полированную поверхность и прикрыл веки. Часы пробили девять. Дверь отворилась бесшумно, и в комнату скользнул Абраксас Малфой. Платиновые короткие кудри, идеальный пробор, мантия без единой складки. — Том, — кивнул Малфой, занимая место справа от него. — Что-то стряслось? — Всему своё время, Абраксас. Следующим ворвался Тиберий Лестрейндж, хлопнув дверью. Он был одет в чёрную мантию с алыми отворотами, его тёмные волосы были зачёсаны назад с агрессивным щегольством, которое Том находил одновременно плебейским и забавным. В руке он крутил нож — короткий, с костяной рукоятью, явно не для еды. — Если ты позвал нас обсуждать очередную многоходовку, я, надеюсь, что там будет хоть какое-то насилие. Я начинаю скучать, — бросил он, плюхаясь на стул напротив. — Скука — удел филистимлян, Тиберий, — спокойно ответил Том. — Ты же не хочешь уподобляться черни? Лестрейндж усмехнулся, обнажив сколотый резец. — Ты слишком умён для меня. Вслед вошёл Себастьян Розье. Он, напротив, двигался плавно, почти лениво, как кот, который не спешит, потому что весь мир и так принадлежит ему. От него пахло сложным парфюмерным букетом. — Mon cher, — протянул Розье, картавя и растягивая гласные. — Какая интрига. Я прямо чувствую, как воздух сгущается. Будем кого-то травить? Или, не приведи Мерлин, обсуждать политику? — Садись, Себастьян. Розье изящно опустился на стул, вытянул ноги и принялся рассматривать свои ногти. Он делал это с преувеличенным интересом, словно только что обнаружил, что у него есть руки. Четвёртым вошёл Реймонд Эйвери. Он появился беззвучно, как тень, и вжался в самый дальний стул, стараясь не смотреть ни на кого из присутствующих. Его пальцы в драконьих перчатках судорожно теребили край мантии. Он нервничал. Жалкое зрелище. Последним пришёл Кассиан Нотт. Он не спешил, не боялся, не суетился. Просто вошёл, и сел на стул подальше от Лестрейнджа. — Продолжайте, — сказал Нотт, доставая серебряный портсигар с магловскими сигаретами. — Я покурю, пока вы будете говорить о величии. Когда дойдёте до сути — маякните. Том обвёл взглядом своих «Рыцарей». У каждого была своя функция, свой срок годности, своя цена. Малфой — деньги и связи. Лестрейндж — грубая сила и готовность испачкать руки. Розье — знание зельеварения и доступ к информации о Грин-де-Вальде. Эйвери — компромат и подслушанные разговоры. А Нотт являлся незарегистрированным анимагом, что иногда оказывалось полезным. — Джентльмены, — начал Том, и голос его был мягок, как шёлк, но под этой мягкостью угадывалась сталь. — Мне нужны книги. — Книги? — переспросил Розье, лениво приподняв бровь. — В библиотеке Хогвартса, кажется, их предостаточно. Или ты исчерпал лимит Запретной секции? — В школьной библиотеке нет того, что мне нужно. Мне требуются трактаты о природе души. О её разделении. О крестражах. Обо всех ритуалах, позволяющих заключить часть души в неживые или... живые объекты. В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было разрезать ножом. — Крестражи, Том, — сказал Малфой, и в его голосе впервые прозвучала не лень, а осторожность. — Это не просто тёмная магия. Это... запретная грань. Даже Грин-де-Вальд не решится на такое. — Грин-де-Вальд, — Том усмехнулся, позволив себе тень презрения, — всего лишь политик. А мы с вами стоим на пороге открытий, которые перевернут магический мир. Или вы боитесь? Лестрейндж хмыкнул и вонзил нож в столешницу. — Я не боюсь ничего. Но ты не уточнил, зачем тебе это. — Знание ради знания, — ответил Том, глядя прямо в глаза Лестрейнджу. — Или ты думаешь, я собираюсь убивать, пока учусь в школе? Он улыбнулся. Ложь прилипла к нёбу, как патока. Но его «Рыцари» не были легилиментами. Они видели только то, что он позволял им видеть. — Я достану, — сказал Малфой первым. Он откинулся на спинку стула, приняв позу скучающего аристократа, но Том заметил, как его пальцы сжали подлокотник. — У отца в библиотеке есть несколько фолиантов. Блэки тоже чем-то подобным интересовались. Я напишу матери. — У моей кузины Винды, — вставил Розье, — есть доступ к архивам Нюрнберга. Я попрошу её прислать копии. — Превосходно. Теперь поговорим о политической карте Британии. Лестрейндж, развалившийся на стуле с ножом в руке, издал горловой звук, похожий на рык. — Говори короче, Том. Кого резать? — Никого. Пока что. Ваша задача — собрать информацию. Если точнее, компромат. Том перевёл взгляд на стену, где вспыхнули золотые буквы — список фамилий. СМИТ. ХОРНБИ. КРОУФОРД. ЭББОТ. ВЕГА. — Перед вами список семей, чьи голоса в Визенгамоте определят расклад сил в ближайший год, — Том встал, прошёлся вдоль стола, касаясь пальцами спинок стульев. Каждое прикосновение было лёгким, почти нежным. — Смиты — старая кровь, но запятнанная связями с полукровками. Их лояльность продаётся. Вопрос цены. Хорнби — выскочки. Их слабостью является отсутствие денег. Кроуфорды — тихие, незаметные, но их шпионская сеть в Министерстве… впечатляет. Эбботы — угасающая династия, чья гордость обратно пропорциональна их кошельку. Вега — испанская ветвь, осевшая в Британии. Их слабость — амбициозные браки. Он остановился за спиной Реймонда Эйвери, который сидел, вжав голову в плечи и нервно теребил край мантии в драконьих перчатках. Том положил руку на спинку его стула. Эйвери вздрогнул. — Реймонд, — голос Тома был мягок, как бархат, под которым скрывалось лезвие. — На чём можно поймать Смитов? Эйвери заговорил, проглатывая окончания, но Том слушал внимательно, отсеивая шелуху страха от зёрен полезной информации. Старший Смит, оказывается, имел внебрачную связь с магической певицей из Парижа. Младший Смит проиграл гоблинам в покер крупную сумму и теперь должен им. — Превосходно, — кивнул Том. — Запиши. Малфой, ты займёшься Хорнби. Ваш отец, кажется, входит в один инвестиционный клуб с мистером Хорнби-старшим? Абраксас кивнул, поправляя манжету — жест, который Том давно расшифровал как попытку скрыть волнение. — Они вместе охотятся. — Не забудь про дочь. Оливия Хорнби учится на Когтевране. Возможно, она расскажет больше, чем её отец, если задать правильные вопросы. Лестрейндж, ты, кажется, неплохо умеешь задавать вопросы? Тиберий оскалился в усмешке, обнажив сколотый резец. — Если она заговорит, Том, то только правду. Я умею убеждать. — Убеждать, Тиберий, а не пытать. Мы не варвары. Том перевёл взгляд на Себастьяна Розье, который лениво вертел в пальцах перо, делая вид, что записывает. — Себастьян, ты знаком с семейством Вега? Розье пожёл плечами, и этот жест был столь же изящен, сколь и пренебрежителен. — Вега? Обедневшие идальго, которые торгуют своим именем ради галлеонов. Я слышал, у них есть дочь на Когтевране, Зои. Дурнушка, но гордая. Такие легко попадаются на лесть. — Лесть — дешёвый инструмент, но иногда он эффективнее золота. Займись ею. А ты, Кассиан… Нотт, до этого момента молча крутивший в пальцах сигарету, поднял голову. — Что я, Том? — спросил Нотт, и в его голосе не было ни страха, ни подобострастия. Только усталая усмешка. — Эбботы. Ты хочешь, чтобы я разобрался с Эбботами. — Проницательно. — Моя мать была Эббот до замужества, — сказал Нотт, выпуская клуб дыма. — Эти снобы до сих пор считают, что она опозорила род, выйдя за моего отца. Они не будут со мной разговаривать. — Не будут, — согласился Том. — Но ты можешь слушать. На семейных обедах, на похоронах, на крестинах. Где говорят, там и секретничают. А ты, Кассиан, умеешь быть незаметным, когда хочешь. Нотт промолчал. Но дыма выпустил больше, чем обычно. Том вернулся на своё место и обвёл взглядом своих «Рыцарей». Малфой боялся потерять статус, Лестрейндж искал отца, которого можно было бы ненавидеть и которому можно было бы служить, Розье убегал от собственной пустоты, Эйвери — от матери, Нотт — от семьи. Слабости, возведённые в степень, доступные его аналитическому уму. И именно эти слабости делали их полезными. Идеальный инструмент не имеет собственной воли. А эти… эти имели. Но воля их была направлена туда, куда указывал он. — Однако довольно о семьях, чьи имена украшают страницы «Ежедневного пророка», — Том слегка наклонил голову, и тень от люстры упала на его лицо, разделив его на две половины: одну освещённую, а другую погружённую в таинственный полумрак. — Поговорим о тех, чьи имена не печатают в газетах. О тех, кто ползает по дну магического мира, цепляясь за сильных. О грязнокровках. Эйвери вздрогнул и втянул голову в плечи, будто Том произнёс запретное слово. Розье лениво потянулся, изображая скуку, но его карие глаза стали острее. Лестрейндж довольно оскалился. — Наконец-то, — прорычал Тиберий. — Я уж думал, мы будем обсуждать скучные налоги и брачные контракты. Когда начнём чистить конюшни? Том позволил себе лёгкую, едва уловимую усмешку. — Мы не полубоги из древних мифов. Открытая травля маглорождённых привлекает внимание Дамблдора. А он, как вы знаете, обладает двумя неприятными качествами: могущество и сентиментальность. Это делает его непредсказуемым и опасным. — Так что же, — спросил Абраксас, поправляя манжету, — оставить их в покое? Позволить плодиться, как кроликам, и засорять наши ряды? — Ни в коем случае, — Том повернулся к ним. — Мы не оставим врага в покое. Мы изолируем его. Лишим ресурсов. Отрежем от источников власти, не прикасаясь к нему физически. Кнут и пряник, джентльмены. Этот принцип древнее, чем сам Хогвартс, но он не утратил своей эффективности. Его голос, низкий и обволакивающий, наполнил комнату, как органная музыка наполняет собор. — Пряник для способных. Тех немногих маглорождённых, кто демонстрирует магический потенциал мы изолируем. Не даём им заводить полезные знакомства среди чистокровных. Не допускаем в «Клуб слизней», где Слизнорт собирает будущую элиту. Пусть они учатся, пусть даже получают «Превосходно» на экзаменах. Но они никогда не получат приглашение на званый ужин. Никогда не будут упомянуты в нужном разговоре. Никогда не увидят своё имя в списке кандидатов на стажировку в Министерстве. Они будут существовать в вакууме. И когда поймут, что их магия ничего не стоит без связей, они уйдут сами. В магловский мир, где им самое место. — А те, кто не способен? — спросил Лестрейндж, и его голос дрожал от нетерпения. — Те, кто не способен, — Том улыбнулся, — получат кнут. Себастьян Розье, до этого момента лениво разглядывавший собственные ногти, вдруг оживился. Его глаза загорелись кошачьим любопытством. — Слухи, — сказал он, чуть картавя. — Распускать слухи. Это я умею. Скажем, что та или иная грязнокровка спит со старостой или украла что-то у чистокровного. Люди любят грязь. И чем хуже слух, тем охотнее в него верят. — Превосходная мысль, Себастьян, — кивнул Том. — Ты займёшься информационной войной. Используй свои связи. С помощью них слухи распространяются быстрее, чем драконья оспа. Кассиан Нотт, до этого момента молча куривший в своём углу, вдруг выпустил клуб дыма в потолок и произнёс: — А если они ответят? Если маглорождённые объединятся? Их много. Гораздо больше, чем нас. Том медленно повернулся к нему. Его взгляд был спокойным, даже задумчивым. Но Нотт, кажется, понял. Он опустил глаза, затянулся, и дыма стало больше. — Они не объединятся, Кассиан, — сказал Том, и голос его стал тихим, почти ласковым. Пальцы сложились «домиком» на уровне губ — жест, который он скопировал у Дамблдора, но наполнил своим, тёмным содержанием. — Маглорождённые приходят в наш мир поодиночке, напуганные, изолированные от своих семей, не понимающие наших законов, традиций, иерархии. Они ищут защиты, а не союза. И будут благодарны каждому чистокровному, который протянет руку. Даже если эта рука потом повесит петлю на шею. — А что, если кто-то из них станет слишком сильным? — не унимался Нотт. Том заметил, как его пальцы сжали сигарету. — Слишком заметным. Слишком… нужным. — Тогда, Кассиан, — Том наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение, — тогда мы предложим ему работу. Место, на котором он будет полезен, но никогда не станет опасен. Например, преподаватель магловедения. Должность, где он сможет удовлетворять свою амбицию, не посягая на нашу власть. Либо ты с нами — на определённых условиях, либо против нас. Третьего не дано. Нотт промолчал и отвёл взгляд. Том сел, выпрямив спину, как монарх, принимающий аудиенцию. Он позволил тишине затянуться. Дать им почувствовать вес его присутствия. Насладиться тем, как они ждут — кто с нетерпением, кто с тревогой, кто с надеждой, что следующая тема будет ближе к их собственным, маленьким, ничтожным интересам. Том вдыхал эту тишину, как вдыхают аромат редкого зелья: медленно, смакуя, различая оттенки. — Джентльмены, — наконец произнёс он, и голос его был тих, но каждое слово врезалось в тишину, как клинок в масло. — Мы обсудили тех, кто стоит у власти. Мы наметили стратегию обращения с теми, кто стремится эту власть оспорить. Но есть ещё одна категория. Существа, без которых не воспроизводится ни один род, ни одна династия, ни одна, прости Мерлин, политическая интрига. Он сделал паузу. Обвёл взглядом присутствующих. Лестрейндж замер, его холодные голубые глаза сузились. Розье оторвался от созерцания потолка. Малфой перестал щёлкать крышкой часов. Эйвери даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово. Нотт заинтересованно выгнул бровь. — Я говорю о прекрасном поле, — Том позволил себе лёгкую, снисходительную улыбку. — О женщинах. Лестрейндж выпрямился на стуле. Его нож, до этого момента описывавший ленивые круги в воздухе, замер. Тиберий смотрел на Тома с тем особым выражением, которое появлялось на его лице каждый раз, когда речь заходила о женском вопросе. Смесь рыцарского пыла и собачьей преданности. Том знал о его «комплексе» — той самой травме, что связывала мать, отца-садиста и неспособность защитить. Слабость, которую можно было использовать. — Женщины, — продолжил Том, — это, безусловно, прекрасная часть нашего общества. Они даруют жизнь, вдохновляют на подвиги, согревают домашние очаги. — Что ты хочешь сказать, Том? — спросил Лестрейндж, и его голос был напряжён. — Я хочу сказать, Тиберий, что женщина — это инструмент. Как и мужчина, но с иной тональностью. Мужчина создан для власти, для битвы, для стратегии. Женщина — для поддержания жизни, для дипломатии в малом, для того, что древние греки называли «ойкос». Когда женщина пытается играть по мужским правилам, она нарушает гармонию. Она становится либо пародией, либо трагедией. Лестрейндж резко повернулся, и Том ощутил на себе его горячий, почти фанатичный взгляд. — Женщины должны быть под защитой, — прорычал Тиберий. — Их место там, где им не причинят боль. Где их красота и нежность не будут осквернены грязью власти. — Ты идеалист, Тиберий. И в этом твоя сила и твоя гамартия. Ты хочешь защищать женщин, не понимая, что некоторые из них не хотят этого. Некоторые хотят власти. Себастьян Розье, до этого момента хранивший молчание, вдруг издал тихий, мелодичный смех. — Ах, Лестрейдж, — протянул он, картавя. — Ты забываешь о моей кузине Винде. Она сподвижница самого Грин-де-Вальда и возглавляет разведывательную сеть во Франции. И поверь мне, mon cher, она не нуждается ни в чьей защите. Она сама кого хочешь защитит. Или прикончит. В зависимости от настроения. Розье говорил с лёгкостью, почти с гордостью. Но Том уловил в его голосе иное: зависть? Восхищение? Или, быть может, страх? — Твоя кузина, Себастьян, является исключением, подтверждающим правило. Грин-де-Вальд использует её таланты, потому что она полезна. Но спроси себя: получит ли она власть после его падения? — снисходительно заметил Том. Розье задумался. Его пальцы замерли на полпути к портсигару. — Власть, джентльмены, — Том повысил голос ровно настолько, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы нарушить эстетику момента, — не терпит двойственности. Её природа монолитна. Женщины могут быть шпионками, потому что их редко воспринимают всерьёз. Могут быть соблазнительницами, потому что мужчины, увы, падки на фальшивую красоту и лживые обещания. Могут быть хранительницами тайн, потому что их болтливость — миф, который мы сами же и создали. Но лидерами? Нет. Он посмотрел на Малфоя. Тот сидел с непроницаемым лицом, но Том знал: Абраксас вспоминает свою мать. Холодную, красивую, влиятельную Кассиопею Малфой, которая правила своим домом с железной дисциплиной, но ни разу не посмела перечить мужу в Визенгамоте. — Абраксас, — обратился к нему Том. — Твоя мать — умная женщина. Она знает, где заканчивается её власть и начинается власть твоего отца. Она выбирает ткани для мантий, но не политических союзников. И именно поэтому семья Малфоев процветает. Всё дело в гармонии. Малфой медленно и задумчиво кивнул. В его глазах было понимание. — Ты прав, Том, — сказал он. — Моя мать никогда не стремилась к власти. Она стремилась к комфорту. И нашла его, подчинившись отцу. — Именно, — Том улыбнулся той своей обаятельной, почти застенчивой улыбкой, которая так нравилась профессору Слизнорту. — Женщина, которая знает своё место, обретает покой. Женщина, которая борется за чужое место, обретает страдания. Мы не хотим страданий для наших матерей, сестёр, будущих жён. Мы хотим для них защиты. Лестрейндж издал горловой звук, который можно было истолковать как одобрение. Розье пожал плечами и уставился в потолок. Эйвери мелко закивал, сжимая в руках флакон с успокаивающим зельем. Нотт выпустил колечко дыма в потолок. — Таким образом, — подвёл итог Том, возвращаясь к своей главной мысли, — в нашей будущей организации женщинам будет отведена роль, достойная их природы. Он обвёл взглядом своих «Рыцарей». Все они были инструментами, настроенными на его волю. И даже те, кто скрипел — уже начинали звучать в унисон. — Вопросы, джентльмены? Или мы все согласны с тем, что прекрасный пол прекрасен именно своей непричастностью к грязной политике? Вопросов не последовало. Даже Розье, который мог бы привести ещё десяток примеров сильных ведьм, предпочёл промолчать. Том прочитал это как акт капитуляции. — Тогда перейдём к следующему пункту, — сказал он, и тени на его лице углубились. — К тем, кто уже нарушил гармонию. Кто посмел возомнить себя равным. Я говорю о мисс Миртл Уоррен. — Вы все, разумеется, знакомы с этой особой, — продолжал Том, обводя присутствующих взглядом, в котором не было ни тени сомнения. — Грязнокровка. Дочь ткача и домохозяйки. Ни связей, ни внешности, ни магического дара, достойного упоминания. Абсолютный ноль, какими кишат коридоры Хогвартса. Но… Он сделал паузу. Искусную, выверенную до секунды. Паузу, в которой каждый из присутствующих успел представить собственную версию того, что последует за этим «но». — Но в этом учебном году мисс Уоррен явила миру метаморфозу, достойную пера Овидия. Похудела, избавилась от акне, сменила гардероб, обрела уверенность. И, что самое примечательное, перестала бояться. Слова упали в тишину, как камни в колодец. Том дал им время, чтобы отразиться кругами на поверхности сознания каждого из его собеседников. — Ты хочешь сказать, Том, — Абраксас подал голос первым, — что эта… девчонка не боится тебя? — Именно это я и хочу сказать, Абраксас. Она смотрит на меня так, будто видит не старосту, не наследника Слизерина, не того, кто вскоре станет самым могущественным волшебником столетия. Она смотрит на меня как на… равного. Тиберий Лестрейндж издал низкий, горловой рык, похожий на звук, который издаёт пёс, учуявший чужака на своей территории. Том встал и медленно обошёл стол, касаясь кончиками пальцев полированного дерева. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он чувствовал, как каждый его жест приковывает внимание «Рыцарей», как они замирают, боясь пропустить хоть одну деталь. — Я должен сообщить вам нечто, что останется в пределах этой комнаты, — сказал он, и голос его стал тихим, почти интимным. — Прошлым летом, в том злополучном инциденте в туалете, я провёл над мисс Уоррен… ритуал. Повисла пауза. Том смаковал её, как смакуют редкое вино, ощущая, как напряжение в комнате достигает точки кипения. — Ритуал? — переспросил Розье, и в его голосе впервые за вечер прозвучало не любопытство, а нечто, близкое к опаске. — Какого рода ритуал, Том? — Это не имеет значения, — отрезал Том, и его тон не допускал возражений. — Важно то, что ритуал не дал ожидаемого результата. Или дал, но в иной, непредвиденной форме. Мисс Уоррен кардинально изменилась. Я хочу знать, почему. И для этого, джентльмены, мне нужна ваша помощь. Он остановился напротив Эйвери, который втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь. — Реймонд, ты будешь следить за ней в библиотеке и в коридорах. Запоминай, с кем она говорит, что читает, куда ходит. Особенно ночью. — Она бегает по утрам вокруг озера, — выдавил Эйвери. — Вот видишь. Ты уже полезен. Том перевёл взгляд на Лестрейнджа. — Тиберий, среди твоих… знакомых есть те, кто владеет змеями? Маленькими, не ядовитыми, которых можно подкинуть. Лестрейндж оскалился, обнажив сколотый резец. — Найду. А что делать с ними? — Я хочу проверить одну гипотезу. Если мисс Уоррен проявит к змеям… необычный интерес, я должен знать об этом немедленно. — А если она их испугается? — спросил Розье. — Или настучит Дамблдору? — Тогда мы узнаем, что она всего лишь испуганная девчонка, и можем перестать тратить на неё ресурсы. Но я сомневаюсь. В ней есть нечто… иное. Том подошёл к стене, где всё ещё горели золотые буквы фамилий, и добавил к списку новую, которая засветилась чуть ярче остальных. ТРЕЛОНИ. — Эта девица, Каллиопа Трелони, — она, кажется, стала подругой мисс Уоррен. Их необходимо разлучить. Себастьян, ты умеешь плести интриги. Сделай так, чтобы Трелони заподозрила Миртл в чём-то дурном. Или чтобы Миртл заподозрила Трелони. Сплетни, намёки, случайно оброненные фразы. Твой арсенал. — Avec plaisir, — Розье кивнул, и его губы изогнулись в довольной улыбке. — Это будет почти так же интересно, как охота на единорогов. — И наконец, соседки по комнате, — Том повернулся к Малфою. — Абраксас, твоя сестра? У неё есть знакомые среди Когтевранок? — Дальняя кузина, — ответил Малфой, — учится на пятом курсе. Довольно пустая особа, но амбициозная. — Прекрасно. Пусть она намекнёт Оливии Хорнби и другим, что Миртл Уоррен стала слишком высокомерной, слишком заносчивой. Что она считает себя лучше других. Что с ней что-то не так. — Моя мать была экспертом в подобных вопросах, — сухо заметил Малфой. — Уверен, кузина унаследовала этот талант. Свечи снова замерцали, тени на лице Тома сгустились, и он почувствовал знакомое, пьянящее чувство контроля, которое было слаще любого наркотика. — Всем спасибо за уделённое время, — он расправил мантию. — Прошу меня извинить. Дела. Он вышел из Выручай-комнаты, позволив двери закрыться за собой. В коридоре было пусто. Только где-то далеко завыл ветер, застревая в каменных щелях. Он остановился у окна, за которым серебрилось озеро. Вода была гладкой, как зеркало. Том посмотрел на своё отражение. Идеальное лицо. Ни одного изъяна. Ни одного шрама. Только глаза — чёрные, матовые и пустые. Ветер донёс запах фиалок. Или ему показалось?