Нести его крест

Глава 4 — Магдалина

1172 год

За это время Иерусалим перестал быть для Каталины чужим. Она больше не вздрагивала от арабской речи на улицах, привыкнув слышать её повсюду, хоть всё ещё почти не понимала слов. Не задыхалась от знойной жары, научившись носить более лёгкие одежды Святой земли. Не терялась в бесконечных коридорах дворца, где каждый поворот теперь казался знакомым. Но сам двор продолжал относиться к ней осторожно. Девочка слишком быстро поняла - здесь никто не забывал, кем именно она была. Не просто ребёнком и не просто будущей невестой Балдуина. Она оставалась племянницей Папы Римского и девочкой, через которую Святой престол медленно пускал корни в Иерусалим. Придворные улыбались ей, склоняли головы и неизменно были вежливы, но за этой учтивостью Каталина всё чаще замечала внимательные взгляды. Словно каждый при дворе пытался понять: кем однажды станет эта римская девочка для Святого города — благословением или новой властью Рима над Иерусалимом. Даже местные рыцари относились к ней с особым почтением. Не столько из-за неё самой, сколько из-за имени, стоявшего за её спиной. Иногда Каталине казалось, что весь двор ждёт. Ждёт, во что однажды превратится маленькое зерно, которое Рим так осторожно посадил среди стен Иерусалима. Она продолжала писать письма матери, зная, что сестры и Марко ждут от неё новостей. Каталина подробно рассказывала о Святой земле, о шумном Иерусалиме, о бесконечной жаре, к которой постепенно начинала привыкать. Писала о дворце, о местных обычаях и о том, как семья Амори приняла её гораздо теплее, чем она ожидала в первые дни своего прибытия. Особенно часто в её письмах упоминался Балдуин. Каталина рассказывала, как они вместе читают книги, подолгу разговаривают о житиях святых, истории и толкованиях Писания, и гуляют по дворцовым садам под недовольные взгляды уставших слуг. Но куда осторожнее она писала письма в Рим. Особенно — своему дяде, Папе Римскому Александру. Амори с самого начала не доверял этой переписке. И не без причины. Он слишком хорошо понимал, что вместе с маленькой римской невестой в Иерусалим прибыло и влияние Святого престола. Король знал, что Рим редко делает что-то без скрытого умысла, особенно когда дело касается Святой земли. Первые месяцы каждое письмо Каталины внимательно проверялось людьми Амори прежде, чем покинуть дворец. Иногда король лично просматривал их сам. Он ожидал увидеть там тайные доклады, жалобы на Иерусалимский двор или сведения о баронах и совете. Особенно его настораживало то, насколько внимательно девочка умела слушать взрослых. Амори замечал это ещё с первых дней. Но раз за разом письма оказывались почти одинаковыми. Каталина писала матери о тоске по дому и о новых садах Иерусалима. Писала Марко о местных рыцарях и крепостях Святой земли. А Папе Римскому — только о Господе. Она благодарила дядю за оказанное доверие, писала, что Господь не оставил её среди чужой земли и просила молиться за неё, за Балдуина и за Иерусалим. Иногда рассказывала о службах в Храме Гроба Господня, о паломниках и о том, как сильно здесь чувствуется близость войны. Ни единого слова о придворных интригах, ни единой жалобы, ни единого намёка на политические разговоры. Это настораживало Амори едва ли не сильнее. Он никак не мог понять: Каталина действительно настолько кроткая и преданная своей новой семье или же её просто слишком хорошо воспитали в Риме? Еще одна вещь за этот год изменилась по-настоящему сильно. Она привыкла искать Балдуина глазами. Это происходило почти бессознательно. Во время утренних служб Каталина входила в церковь, опускала голову для молитвы, а потом всё равно незаметно поднимала взгляд, проверяя, здесь ли он. И лишь увидев среди свечей знакомые светлые волосы наследника, наконец успокаивалась. За ужинами происходило то же самое. Шумный зал, голоса, политические разговоры взрослых. Каталина сидела тихо, как её учили с детства. Но стоило Балдуину задержаться — она начинала нервничать сама того не замечая. Прислушивалась к шагам у дверей. Поднимала глаза на вход. И только когда он наконец появлялся в зале с очередной книгой под рукой или после уроков фехтования, внутри становилось спокойно. Балдуин тоже привык искать её. Сначала он не замечал этого сам. Но однажды поймал себя на том, что во время урока с советниками почти не слушает старого епископа, потому что взглядом ищет среди учеников знакомое тёмное платье. И только увидев Каталину у окна, вновь начинает слышать слова. Это было странно. Они почти никогда не говорили об этом. Но постепенно весь двор начал замечать: наследник Иерусалима и римская девочка будто всё время тянутся друг к другу. Не как влюблённые, совсем нет. Скорее как два человека, которым легче дышать рядом. Особенно это замечал Амори. Иногда во время трапез он молча наблюдал, как сын становится спокойнее, чаще улыбается, реже уходит в себя, если рядом сидит Каталина. И король всё чаще ловил себя на мысли, что Рим прислал его сыну не только союз. Но, возможно, и первое настоящее счастье за долгое время. Сначала Каталина думала, что Иерусалим — это дворец из каменных стен, храбрых рыцарей, бесконечных молитв и нудной политики. Но со временем поняла: настоящий Иерусалим начинался за воротами дворца. И именно Балдуин показал его ей. Иногда после уроков он вдруг появлялся у её дверей совершенно неожиданно без слуг и, как полагалось, с книгой под мышкой. И с тем спокойным видом, который всегда означал: он уже что-то задумал. — Пойдём, — говорил он. И Каталина почти никогда не спрашивала куда, потому что рядом с ним впервые в жизни начала чувствовать: ей можно просто идти, ничего не спрашивая, не уточняя. Они выходили в город под охраной нескольких рыцарей, хотя сами дети быстро забывали об их присутствии. Балдуин вёл её через узкие улицы так уверенно, будто знал каждый камень Иерусалима. А может, так и было? Он показывал ей рынки, но не те, куда водили послов, а самые что не есть настоящие. Они были такие шумные, жаркие и полные жизни. Там торговцы кричали сразу на нескольких языках. Каталина сначала терялась среди этого хаоса, но Балдуин вдруг становился совсем другим. Более живым. Он знал четко: у какого старика лучшие гранаты, где делают самые острые клинки, какой торговец постоянно обманывает паломников.Иногда он даже шутил с людьми и Каталина с удивлением замечала: город любит своего наследника. Не как далёкого принца, а как мальчика, выросшего среди этих улиц. Однажды он привёл её в оружейную мастерскую. Внутри пахло железом и горячим металлом. Мастера тут же склонили головы перед наследником. Но Балдуин почти сразу подошёл к кузнецу и начал расспрашивать о новом мече так внимательно, будто это было важнее придворных церемоний. Каталина молча наблюдала за ним и вдруг осознала — ему действительно интересно. Он не притворяется будущим королём. Он уже им становится. В другой раз Балдуин отвёл её в огромную библиотеку при монастыре. Там было прохладно и тихо. Совсем не как на шумных улицах города. Каталина с удивлением смотрела на греческие свитки, арабские трактаты, латинские хроники. — В Иерусалиме собирают книги со всего мира, — тихо объяснил Балдуин, — здесь встречается не только оружие. Здесь встречаются знания. Он говорил это с такой серьёзностью, что Каталина невольно улыбнулась и прошептала, боясь нарушить тишину: — Ты любишь этот город. Балдуин замолчал на секунду, а потом очень спокойно ответил: — Это мой дом, — но после совсем короткой паузы он добавил: — я хочу, чтобы он стал твоим тоже. Почему-то именно эти слова тронули Каталину сильнее всего. Не «твоя обязанность», не «твой долг». Дом. Никто прежде не говорил ей этого слова так. Ей бесконечно повторяли в Риме, что нет никакого дома. И она не верила, что кто-то когда-то скажет ей обратное. И с того дня она начала замечать Иерусалим иначе. Не как место, куда её отправили, а как город, который медленно открывал ей своё сердце через мальчика, любившего его больше всего на свете. Со временем Каталина начала всё чаще присутствовать на уроках Балдуина. Сначала молча, как и привыкла. Просто сидела неподалёку с книгой или вышивкой. Советники наследника почти не обращали на неё внимания. Для них она всё ещё оставалась будущей женой — красивым дополнением к политическому союзу. Но очень быстро выяснилось: Каталина слушает и запоминает. Балдуин сидел за длинным столом над картами Святой земли, когда один из рыцарей объяснял расположение крепостей на границе. — Если армия пойдёт отсюда, — говорил старый военачальник, проводя пальцем по карте, — сарацины могут попытаться отрезать нас от дороги к Иерусалиму. Каталина несколько секунд молча смотрела на карту, а затем осторожно спросила: — Но если они знают, что вы ждёте нападения с этой стороны… разве они не попробуют ударить там, где защиты меньше всего? В комнате повисла короткая тишина. Военачальник медленно поднял на неё взгляд, а Балдуин отвлёкся от карты. — Что ты хочешь сказать? — спросил он уже с интересом. Каталина чуть смутилась от внезапного внимания. — В Риме мой дядя всегда говорил: самый опасный противник — тот, кто знает, чего ты ждёшь от него. Старый рыцарь неожиданно усмехнулся: — А у римской девочки голова работает осторожнее, чем у половины молодых баронов. Каталина мгновенно опустила взгляд. А Балдуин вдруг поймал себя на странном ощущении — ему действительно интересно разговаривать с ней. Не как с будущей женой и не как с политическим союзом, а как с простым человеком. После этого он всё чаще начал звать её на занятия: по языкам, истории, богословию, политике. И с каждым месяцем Каталина становилась всё смелее. Теперь она уже не только слушала. Она открыто спорила. И это почему-то ужасно нравилось Балдуину. Потому что почти все вокруг либо боялись ему перечить, либо пытались угодить, в то время как Каталина задавала вопросы. Однажды после уроков Амори неожиданно приказал сыну остаться. Каталина уже собиралась уйти вместе со слугами, когда король спокойно произнёс: — Нет. Это касается и тебя тоже. Балдуин настороженно посмотрел на отца. Амори некоторое время молчал, будто подбирая слова: — При дворе Иерусалима будущие королевы получают новое имя. Таков обычай. До свадьбы девочка должна привыкнуть к нему. Каталина невольно напряглась. Ещё одно имя, как ей и предсказывали всю жизнь. Будто Рим действительно остался где-то очень далеко. Амори перевёл взгляд на сына: — Выбрать его должен ты, — Балдуин явно не ожидал этого. Впервые за разговор он выглядел по-настоящему растерянным. Король же спокойно поднялся со своего места, — подумай хорошо. Имя остаётся с человеком дольше, чем корона. После он ушёл, оставив детей в полной тишине. Весь остаток дня Балдуин был непривычно задумчивым. Вечером принц неожиданно позвал Каталину в сад. Солнце уже садилось за стены Иерусалима. Фонтаны тихо шумели среди апельсиновых деревьев. Балдуин долго молчал, сидя на краю каменной скамьи, а потом вдруг произнёс: — Я придумал тебе имя. Каталина села рядом, внимательно посмотрев на него. — И какое же? Он поднял взгляд: — Магдалина. Каталина удивлённо нахмурилась. — Магдалина?.. Балдуин спокойно кивнул. Но вместо ожидаемой благодарности она вдруг осторожно произнесла: — Разве Мария Магдалина не была… падшей женщиной до встречи с Христом? Балдуин замер, а затем впервые за долгое время посмотрел на неё с настоящим удивлением, ибо раньше Каталина почти никогда не спорила. Не высказывала своего мнения так прямо и почему-то это неожиданно обрадовало его. Он чуть улыбнулся краем губ: — Все помнят только это, — тихо сказал он. — Но забывают другое. Каталина молчала, слушая. Балдуин медленно провёл пальцами по камню скамьи: — Она осталась рядом с Христом до самого конца. Не испугалась. Не ушла. Помогала ему нести его крест, когда почти все отвернулись. В саду стало очень тихо. Только вода фонтана негромко шумела рядом. Балдуин перевёл взгляд на Каталину: — Ты тоже такая. Она растерянно моргнула: — Я? — Да. — Он спокойно кивнул. — Ты приехала сюда совсем одна. В чужой город. И всё равно каждый день стараешься стать частью Иерусалима. Не жалуешься. Не убегаешь. Каталина вдруг почувствовала странный ком в горле. Потому что никто до этого не говорил о ней так. Впервые она не племянница Папы, не посланница Рима, не будущая Королева Иерусалима. А обычная девочка, которой дорогой ей человек выбрал по-настоящему значущее имя. Балдуин чуть тише добавил: — И я думаю… однажды ты поможешь мне нести мой крест тоже. Каталина ещё не понимала, насколько пророческими окажутся эти слова, но почему-то именно тогда Каталина впервые почувствовала — имя Магдалина больше не кажется ей чужим. Очень скоро весь двор начал замечать: наследник Иерусалима почти никогда не бывает без римской девочки. Если Балдуин находился в библиотеке, в саду, на уроках или рядом с советниками Амори, где-то неподалёку почти всегда оказывалась Магдалина. Сначала это казалось окружающим обычной детской привязанностью, но со временем придворные начали смотреть на это иначе. Слишком уж внимательно наследник слушал её мнение, слишком часто искал её взглядом за столом, слишком спокойно становился рядом с ней. Во время ужинов бароны всё чаще переглядывались между собой. Некоторые рыцари усмехались: — Наследник слишком привязался к римлянке. Другие отвечали уже без улыбки: — А Рим именно этого и добивался. При дворе никто не забывал, кем на самом деле была Магдалина. Она была не просто ребёнком, не просто будущей женой Балдуина. Она была племянницей Папы Римского. Девочкой, воспитанной среди кардиналов, епископов и людей Святого престола. Некоторых особенно настораживало, как быстро Магдалина освоилась среди государственных разговоров. Она редко говорила сама, почти никогда не перебивала взрослых и всегда сохраняла кроткое спокойствие. Но придворные всё чаще замечали, римская девочка запоминает слишком многое. Иногда женщины при дворе шептались между собой, наблюдая за ней со стороны: — Она молчит как монахиня, но смотрит как советник. — В Риме детей воспитывают иначе. — Святой престол не прислал бы сюда обычного ребёнка. Даже некоторые бароны Иерусалима начинали раздражаться. Им не нравилось, насколько близко Рим постепенно подбирается к наследнику Святого города, хоть пока ещё через девочку и её будущий брак. Но в Иерусалиме слишком хорошо знали, что власть редко приходит сразу. Обычно она приходит медленно и очень терпеливо, именно это пугало их сильнее всего. Но хуже всего было то, что Балдуин действительно доверял ей. Это видели все — начиная от Амори и заканчивая слугами, годами жившими при дворце. Наследник позволял Магдалине присутствовать рядом во время уроков, оставлял её возле себя во время разговоров с наставниками и всё чаще спрашивал её мнение о вещах, которые обычно не обсуждают с детьми. Иногда казалось, что рядом с римской девочкой Балдуин становится менее настороженным. Говорит свободнее и спокойнее. Почти забывает, что однажды ему придётся стать королём среди бесконечной войны и интриг. Иерусалимский двор замечал это слишком хорошо. Король всё чаще ловил себя на мысли, что Рим оказался опаснее, чем он ожидал. Не потому что прислал шпионов или угрозы, а потому что прислал ребёнка, к которому его сын по-настоящему привязался. Это было куда страшнее любой дипломатии. Некоторые бароны уже начинали открыто хмуриться, замечая, насколько близко Магдалина сидит к наследнику за ужинами. Другие наоборот считали это благословением. Балдуин действительно стал спокойнее рядом с ней. Меньше спорил с наставниками, реже срывался во время уроков. Даже лекари замечали: в присутствии римской девочки наследник будто легче переносит собственное одиночество. Но это отнюдь не успокаивало двор, наоборот. Теперь дело было уже не только в политике. Все слишком ясно видели, как это перестаёт быть обычным будущим браком между двумя детьми ради союза Рима и Иерусалима. Наследник Святого города действительно начал привязываться к ней. И, что пугало некоторых ещё сильнее, Магдалина, кажется, тоже Сибилла начала замечать перемены почти сразу после появления Магдалины при дворе. Раньше рядом с Балдуином всегда находилась она — его сестра, дочь Иерусалима, выросшая среди тех же стен, тех же советов и тех же разговоров о войне. Теперь всё чаще рядом с наследником сидела римская девочка, присланная Святым престолом и Сибилла слишком хорошо понимала, что это значит. Магдалина была не просто будущей невестой Балдуина. Она была глазами и ушами Рима в Иерусалиме. Их неприязнь никогда не становилась открытой. Обе были слишком хорошо воспитаны для этого. Сибилла улыбалась ей за ужинами. Магдалина неизменно отвечала вежливостью. Они вместе молились, сидели за одним столом и гуляли по дворцовым садам. Но под этой безупречной учтивостью скрывалось что-то холодное и напряжённое. Сибиллу раздражало, как быстро Балдуин начал доверять римлянке. А Магдалина слишком ясно чувствовала: принцесса Иерусалима наблюдает за каждым её словом. Иногда они спорили — тихо, почти незаметно для окружающих. О власти Святого престола, о том, кому на самом деле должен принадлежать голос в судьбе Иерусалима — Риму или самому Святому городу. И каждый раз Балдуин оказывался между ними. Вот Сибилла с холодной улыбкой поправляет Магдалину во время разговора с епископом. Вот Магдалина безупречно отвечает ей на латыни, заставляя замолчать даже придворных советников. Вот Балдуин устало закрывает книгу, понимая, что очередной спор двух девочек снова превратился в спор двух будущих сил вокруг его трона. К одиннадцати годам Балдуин уже слишком хорошо умел скрывать эмоции, все же, как и Магдалина. При дворе наследник Иерусалима почти всегда выглядел спокойным и собранным. Советники хвалили его ум, рыцари — выдержку, а священники — серьёзность. Иногда Магдалине казалось, что все вокруг забывают, что он ребёнок. Особенно в дни советов. Тогда Балдуин часами сидел рядом с Амори, слушая споры о налогах, границах и войне. После таких собраний он всегда выглядел старше своих лет. Однажды вечером Магдалина ждала его в библиотеке. Перед ней лежала раскрытая книга на латыни, но она уже давно не читала, постоянно поглядывая на двери. Балдуин сильно задерживался, что бывало редкостью. Но наконец двери резко распахнулись. Он вошёл так быстро, что слуга едва успел посторониться. И Магдалина сразу поняла, что-то случилось. Балдуин выглядел раздражённым настолько, будто сейчас готов уничтожить всю любимую библиотеку. Впервые за долгое время он был не спокойным наследником, а просто уставшим ребёнком. Он бросил свитки на стол так резко, что один из них раскатился по полу. Магдалина удивлённо подняла голову: — Балдуин?.. — Они снова спорили три часа, — резко произнёс он, начиная ходить по комнате. — Три часа об одном и том же. Магдалина молчала, слушая. — Один требует укреплять границу. Другой — собирать новые налоги для армии. Третий уверяет, что отец слишком мягок с баронами, — Балдуин зло усмехнулся. — И каждый раз они смотрят на меня так, будто я уже должен понимать, как спасти это королевство. Он остановился у окна. За стенами дворца медленно темнел Иерусалим. — Иногда мне кажется, что здесь никто не помнит, сколько мне лет. Последние слова прозвучали тише. Почти сразу после этого Балдуин отвёл взгляд, будто не должен был говорить подобное вслух. Магдалина медленно закрыла книгу и подошла ближе. — А ты сам помнишь? — тихо спросила она. Балдуин коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Всё реже. В комнате повисла тишина. — В Риме я иногда пряталась в библиотеке дяди, — наконец сказала Магдалина. — Там хотя бы было тихо. Балдуин перевёл на неё взгляд: — И это помогало? Каталина слегка пожала плечами: — Ненадолго. Но книги хотя бы не спорили о войне и долге с утра до ночи. Балдуин неожиданно тихо рассмеялся — коротко и устало. А затем впервые за весь вечер просто сел рядом с ней, тяжело выдохнув. И именно тогда Магдалина вдруг поняла, рядом с ней сейчас сидит не будущий король Иерусалима, а мальчик, которому слишком рано пришлось учиться быть взрослым.