Мальчик с пальчик

— Ты столько ради меня сделала. Бросила группу, меня растила, занималась гостиницей в одиночку… Мать грустно, но нежно улыбнулась дочери. — Знаешь, у меня не было выбора. Я не могла вернуться домой. Понимаешь? Когда я забеременела, моя мать сказала мне, чтобы я не вздумала возвращаться. Она покачала головой. — Но я не представляю другой судьбы. Ведь у нас с тобой столько было прекрасного. Дочь улыбается своей матери и все же задает долгожданный вопрос. Тот самый правильный вопрос. — Ты поведешь меня к алтарю? Душу матери переполняют эмоции, а сердце наполняется гордостью и бесконечной любовью. Это так ясно читалось в её глазах. — Да, — женщина сдерживает слезы, четко произнося столь важное слово. Она крепко обняла дочь, выражая всю свою материнскую любовь. — Sometimes I wish that I could freeze the picture. — And save it from the funny tricks of time. — Slipping through my fingers… Поглубже укрывшись в чудовищную гору из одеял и пледов с головой, Ники шмыгает носом, смотря на сцену Донны и Софи перед свадьбой. «Как же это мило, всё-таки», — думает он, пересматривая мюзикл. Не прошло и месяца после выхода этого фильма, как они с Эриком его посмотрели. А зря. Он пересматривает его уже в шестой раз. «И я хочу ещё» — решает Ники, нахмурив брови, и после отменённой, но в итоге состоявшейся свадьбы включил повтор фильма на своём ноутбуке. Перед экзаменами и перед предстоящими каникулами в их университете, как правило, проводят два зачёта. Дифференцированный, то есть промежуточный, и основной, закрепляющий знания, полученные с начала учебного года. Странно у них, конечно, поставлены даты, но не суть. Дело в том, что если кто-то не сдаёт зачёт перед каникулами, то ему придется сдавать не один, а целых два экзамена во втором полугодии, и так как первый ты не смог сдать с первого раза, то второй будет сдать сложнее. Не только потому, что неизвестно, когда именно ты будешь его сдавать, поскольку это решает уже преподаватель, у которого ты задолжал, но ещё и потому, что помимо своего долга, который сдать будет сложнее, чем в первый раз, ты будешь ещё сдавать и новый зачёт. Одна из студенток в этом году провалила два зачёта по двум предметам. Не выдержав давления и стресса, она спрыгнула с четвёртого этажа их университета. Из туалета. В результате этого несчастного инцидента, их университет любезно отменил занятия в этот день учебы и на данный момент выражает свои соболезнования семье той девочки и ещё какие-то там юридические дела. Ники не очень сильно вслушивался и вникал в траурное событие, их администрация немного на нервах, так что слухов было не особо много. Шок от осознания того, что кто-то может покончить с собой из-за неуспеваемости в учёбе, глубоко засел в голове Ники, так что да. В тот момент ему было пока не до слухов, которые стремительно ползли из уст в уши, от одного к другому. Кто-то утверждал, что девушка всегда была нервной и переживала из-за успеваемости. Другие говорили, что это всё из-за родителей, которые морально давили на неё, заставляя учиться на отлично. Единственное, что стало понятно остальным, так это то, что лишь сама ученица знала истинную причину своего поступка. Но она умерла, и истина ушла вместе с ней. Ники, как и лисы и все другие студенты Пальметто участвовали в трауре, отдавая дань погибшей девушке. Странно наблюдать, как все студенты выражают соболезнования человеку, которого даже не знали. У них много учеников, и она была не исключением. Немногие были знакомы лично, немногие знают друг друга. Ты умрёшь, твои друзья будут в горе, как и семья, а остальные студенты, с которыми ты учился бок о бок, тихо склонят головы над твоей могилой, посочувствуют твоей семье и близким, а на следующий день продолжат учить уроки и готовиться к предстоящим экзаменам, к сдаче долгов, зачётам, к отдыху на каникулах с семьёй, а твоя могила останется просто тусклым памятником, который будут вспоминать стабильно раз в год, пока совсем не забудут. Как забывают и всех. «Ужас», — думал Ники, сидя в большом актовом зале университета, куда собрались все учащиеся. Сам он тоже не знал девушку, поэтому нечего говорить родственникам и друзьям покойной, это выглядело бы крайне неуместно с его стороны. Тем временем университет не только отменил занятия в тот день, но и предоставил студентам целую неделю отдыха. Извините, поправочка. Целую неделю, для того «чтобы прийти в себя после такого травмирующего события». Как будто Ники нужно больше причин тут оставаться. Сразу после объявления ни одного студента не осталось в стенах Пальметто. И Ники исчез вслед за ними. Он лежал на кровати, укутавшись наподобие колбаски в тесте, с ноутбуком напротив, видны были только нос и глаза, следившие за ещё одним музыкальным выступлением Донны, ярко описывающим недостаток денег и кризис управляющего отеля. А она ещё и в одиночку им управляет. — Money, money, money. Бедную Донну окружают рабочие люди, все время требующие деньги от нее. — Must be funny, in the rich man's world. — Money, money, money. —Always sunny in the rich man's world. Ох и зря ему Эрик показал этот фильм. Он ставит момент на паузу, как только музыка прекращает играть, и переворачивается на спину, смотря в потолок комнаты. Ники заболел, ну что тут скажешь, осень, хандра, холодрыга. Эбби сказала, что в это время года это вполне естественно, к тому же у него лёгкая простуда, и он не единственный, кто слёг с температурой — Рене и кто-то из первокурсников тоже, но это не важно. Главное вот что — Ему теперь можно не ходить на тренировки! — Это победа, — хрипит себе под нос Ники. Впервые за три года его обучения, отменили занятия, на целую неделю, кого-то хоронят и он заболел. Последний раз, когда он болел, ему было около семи-восьми лет. Если округлить, то это почти двадцать лет назад. За двадцать лет своей жизни он ни разу серьёзно не заболевал, даже в Германии. Ники шмыгает носом и медленно поворачивает голову обратно к экрану, оставаясь лежать на спине. Донна. Эта женщина, узнавшая, что беременна, не была допущена собственной матерью на порог родного дома. Эта женщина самостоятельно вырастила и воспитала свою дочь. Одна. Без чьей-либо помощи. Эта женщина сама управляла отелем и устроила шикарную свадьбу своей дочери, хотя сама не имела таковой. Её возлюбленный покинул её, сказав, что помолвлен, но даже не удосужился объяснить почему, оставив её в полном неведении. Лишь спустя двадцать лет, после того как она прошла огромный путь и достигла многого своими силами, он вернулся. Впрочем, не только он, вернулись ещё двое мужчин. Ни один из них не проявил особого героизма, бросив её одну справляться со всеми трудностями. Ее дочь — Софи, была целым смыслом ее жизни. Она сделала все ради нее, даже больше, чем сделала бы любая другая мама для своего ребенка. Но Мария... Что она вообще сделала, когда Лютер отправил своего сына в лагерь? Ничего. Совершенно ничего. Словно парализованная стояла рядом и молчала. Она просто была в его жизни — и всё. Ники всегда любил её, прислушивался, старался помогать. В детстве, когда она учила его испанскому языку, он был невероятно счастлив. Вы бы знали, какой восторг он испытывал? Изучать родной язык своей матери, осознавать, что эта маленькая национальная частичка принадлежит и ему самому — было так здорово. Проводить чуть больше времени вдвоём, пока отец отсутствует и службе не мешает. Порой она даже улыбалась, находясь рядом с ним, когда передавала ему основы испанского языка. Честно говоря, у Ники не так уж много детских воспоминаний, большинство из них смутные, а некоторые он помнит словно увиденные чужим взглядом. Но одно точно знает: рядом с мамой он чувствовал себя в безопасности. В безопасности. Рядом с мамой. Красиво звучит, не правда ли? Иногда Ники хочется верить в это. Верить в то, что рядом с ней ему было хорошо. Будто бы эти маленькие мгновения, проведённые с ней, были самыми счастливыми в его жизни. Будто бы рядом с ней он находился в полной безопасности. Однако уступчивость — может быть опасной. Его мать была уступчивой, тихой не способной ничего сделать ради безопасности своего ребенка. Да к черту безопасность! Даже элементарных вещей, которые сделает каждая, пусть даже самая посредственная мать для своего ребёнка, она не совершила. И несмотря на это, Ники продолжает любить её. Почему? Сам не знает, но всё равно любит. Он снимает фильм с паузы. Новая сцена. Новые люди. Новая музыка. Старые чувства. Ники передергивает, едва он пытается повернуться всем корпусом тела к экрану. Викодин вообще-то действительно оказался эффективней остальных лекарств — боль в пояснице утихла практически мгновенно, и маловероятно, что дело сейчас именно в ней. Проблема в другом: после официального объявления о болезни команде, Ники слёг и провёл уже больше суток неподвижно, почти не покидая постель. Удлинитель провода для ноутбука и сам аппарат были рядом с ним всё это время. В отличие от еды и свежей ванны. «Мама Миа» на экране стала уже родной. Их семья стала его семьёй. Он буквально и морально чувствует себя рядом с ними. Ники так хорошо рядом с ними. Это звучит явно лучше, чем необходимость встать и дойти до туалета. Одно только осознание, что нужно подняться, пройти пару метров и справиться с потребностью организма, вызывает у него головную боль, и не только её. — Ммм, — Ники мычит, поглаживая свой живот и все же разворачиваясь набок, снова укутываясь в одеяло и продолжая смотреть. Под одеялами у него кроется небольшая подушка, одетая в толстовку, которую Ники обнимает, притворяясь, что эта подушка — человек. Пару суток назад, когда он ещё пытался убедить самого себя, что не болен, он полез в шкаф, и ему в руки попала старая белая толстовка Эрика с логотипом его любимой группы. Ники хотел надеть её, но физических сил на это оказалось слишком мало, а отпускать вещь из рук совсем не хотелось. Зато сил хватило, чтобы натянуть её на подушку, лечь и обнять. И желательно больше никогда не вставать. Вот и сейчас Ники лежит под грудой одеяла, представляя, как обнимает Эрика. Раскрывается дверь спальни, заполняя помещение резким светом, от которого Ники моментально щурится. В комнату входят Аарон и Мэтт, вернувшиеся с тренировки. — Боже, ты что в пещере живешь? — устало возмущается Аарон, проходя в комнату. Ники немедленно ставит фильм на паузу, однако остаётся лежать лицом к стене, уставившись невидящим взглядом на экран компьютера. — Привет, дружище, как самочувствие? — интересуется Мэтт. Ники слабо промычал что-то невразумительное, плотнее свернувшись клубочком и закрыв лицо одеялом. Он покрепче прижимает к себе подушку, пропитанную запахом Эрика. Это не подушка обнимает Ники в ответ, это Эрик обнимает его. Ники чувствует, что потерялся. Говорить сегодня так трудно. А обнимать — нетрудно, это хорошо. Очень даже приятно, просто лежать и обнимать. Где-то неподалёку слышится глухой звук удара. Судя по всему, это была тумбочка, хотя может быть и стол, слух его часто обманывает в последнее время. — Ты что не выпил лекарства? — спрашивает сзади Аарон, — Ты вообще стремишься вылечиться? У тебя даже чай остыл, Ники. Вздохнув, Ники лениво открывает рот и зевает, но не отвечает, пусть Аарон поговорит сам собой. Тогда Аарон протягивает руку сквозь слои ткани и касается его лба. Ники дергается от его ледышек. — У тебя температура поднимается, а ты ни к одному лекарству не притрагиваешься. Обнимая подушку ещё крепче, Ники делает недовольное лицо. — Если это поднимет тебе настроение, то сегодня Нил взял реванш, — делится новостями Мэтт, присаживаясь на край кровати. — Он надрал сегодня Джеку задницу, это нужно было видеть. Ники удовлетворено моргает, зная, что они этого не увидят и вздыхает. «Как же быстро растут чужие дети» — думает он. — Эй, Мэтт, сходи-ка вскипяти воды, нам надо обсудить кое-что, — просит Аарон. Вскоре Мэтт удаляется, освобождая пространство возле кровати. Аарон придвигается ближе, присаживаясь на стул рядом с Ники. — Тебе тут письмо, — озвучивает он, осторожно кладя конверт на стол. Затем замолкает, видимо собираясь с мыслями, — эм, мы так и не поговорили. Ники снимает фильм с паузы. — You can da-ance, you can ji-ive! Аарон начинает нетерпеливо шаркать ногой. — Послушай, Ники, — повышает голос Аарон, стараясь перекричать музыку, — это не шуточки, мы могли бы… Ники увеличивает громкость и начинает подпевать: — Having the time of your LI-I-IFE! Аарон громко бьёт кулаком по столу. — Если ты сейчас же не выключишь! А Ники сегодня в ударе. Он начинает подпевать громче. — See that gi-irl! Он качает головой под одеялом в такт песни, слегка двигая бедрами, чтобы дополнительно вывести кузена из себя. —Watch that sce-ene! Посмотрите на эту сцену! Ники вошёл во вкус и теперь ритмично постукивает пальцами по подушке, по-прежнему скрываясь под тяжёлыми одеялами. —Dig in the Dancing Que-e-en! Позади слышится шум упавшего стула. Оу-оу. — Да пошёл ты! — несётся издалека голос Аарона. — Как же ты достал! Ведёшь себя как ребёнок! Зачем я вообще пытаюсь?! Удаляющиеся шаги сопровождаются звуком открывающейся двери. — Не хочешь лечиться — не лечись! Не хочешь говорить со мной — ну и пожалуйста! Собираешься загнивать в темноте, под одеялом и в собственных мыслях — валяй! Обваляйся там хоть целиком! Ники слышит тишину всего на секунду, думает, что тот уже ушел, но затем он опять слышит крик: — У меня, между прочим, тоже есть своя личная жизнь, и я не буду больше биться в закрытые двери, когда ты ведёшь себя за ними как педик! Ники не может больше прибавить громкость ноутбуку, но способен добавить экспрессии собственному голосу: — You are the Dancing Qu-e-een, young and swe-e-et, only sevente-e-en!!! Закрывшаяся дверь сотрясает стены помещения мощным хлопком. Ники прикрывает рот ладонью и тихонько посмеивается. Бедные братец, так старался, а всё напрасно. За дверью доносятся голоса: — Эй, всё в порядке? — любопытствует Мэтт. — Нет! — снова знакомый голос Аарона. — Правда? Вы вроде бы там песни пели… — Заткнись, Мэтт! Ещё один хлопок двери. Это, видимо, уже входная дверь. Почему у Аарона проблемы с дверями? Наконец успокоившись, Ники уменьшает громкость до нормального уровня и продолжает наслаждаться просмотром.

***

Кажется, что прошло пару недель с последнего звонка, а оказывается всего сутки. Буквально в первый день, как он слёг на больничный. — Налей чаю и размешай с тремя ложками сахара. Налил? — слышится копошение в трубке, — молодец. Теперь дольку лимона, лайма и свежего чабреца... — Погоди, — Ники оставляет ложку в стакане и тупо смотрит на его якобы чай, — лимон и лайм? Не жирно? Он слышит, как Эрик смеётся, и этот смех согревает ему душу, хотя, возможно, это температура поднимается и сжигает его изнутри. Ники немного не въезжает. Не только мысленно, но и внешне выглядит растерянным. — Вообще необязательно, но мама нам так делала в детстве, и обычно происходило чудо. Ну и лекарства, конечно, но чай был вкусный. — Ммм, — Ники мычит в трубку, — милый, а теперь по порядку и ещё раз. — Конечно, солнце мое, — он слышит, как Эрик вздыхает на той стороне трубки. — От солнца у меня только температура, — справедливо замечает Ники. Эрик снова фыркает. — Надеюсь, что нет, — Ники слышит, как тот копошится на кухне, будто он не далеко-далеко, а рядом с ним готовит чай, параллельно вспоминая рецепт. Так приятно, — так, значит, сначала... нарезать лимон и лайм. Ники сокрушительно стонет. Зачем ему два лимона? Эрик диктует ему рецепт по порядку, медленно иногда повторяя по нескольку раз. Ники внимательнейший слушатель. Он все делает под диктовку и вместе с Эриком у них получаются два заваренных чай. Два чая с чабрецом, который пахнет подозрительно. Ники берёт кружку и яблоко со стола, телефон зажимает плечом к уху и идёт в карантинную зону, предназначенную специально для особо болезненных и страждущих. В спальню. Он устраивается на кровати, ухомяковшись в одеяло, попутно ставя кружку с яблоком на прикроватную тумбочку. — Что-то мы всё время говорим обо мне да о моих болячках, рассказывай давай, как у тебя дела? — устроившись, говорит Ники. — Я никогда не устану говорить о тебе и даже о твоих болячках, — Ники слышит искреннюю теплоту в его голосе и, чтобы не сказать лишнего и не испортить приятный момент, отпивает глоток чая, — у меня всё замечательно, недавно навещал родителей, они жаловались, что ты редко звонишь. Переживают. Ники удивленно выпрямляется, хотя вряд ли Эрик это увидит. — Я им звонил вообще-то! — твердо восклицает он. — Я знаю, но видимо, они считают, что ты им мало звонишь, — судя по голосу, ситуация кажется Эрику забавной. — Пятнадцать звонков с сентября по ноябрь — разве это мало? — Честно говоря, не уверен, но... подожди, вы созванивались пятнадцать раз за три месяца? — теперь в голосе Эрика чувствуется неподдельное изумление, — О чем это вы там говорили? — О тебе, — игриво отвечает Ники. Он падает боком на кровать, прижимая трубку и хватая яблоко, начиная подбрасывать его вверх. — И о том, что ты мне мало пишешь. Эрик ахает на той стороне телефона, заставляя Ники подавить смешок. — Ах ты ябеда, — с обидой произносит он, — мы списываемся почти каждый день и звоним друг другу не меньше трех раз в неделю. Ники скидывает одеяло на пол, переворачивается на живот, подняв ноги кверху и ловко подбрасывая яблоко. — Ну-у, — тянет Ники, подражая голосу любимого, — похоже, они уверены, что ты мне мало звонишь. Ники смеётся, роняя голову на подушку, услышав возмущение в трубке. — Боже, — ласково тянет Эрик, — как же я скучал по этому. Ники ложится боком, элегантно помещая яблоко на стол и лукаво прищуриваясь. — По чему именно? — По твоему смеху. Ники перестаёт ёрзать и застывает на кровати. — Я часто смеюсь, — смущенно признаётся он, — и улыбаюсь. — Разумеется, — спокойно соглашается Эрик, — просто редко удаётся услышать твой искренний смех и радость когда ты там. Улыбка исчезает с лица Ники. Он переворачивается на спину, устремив взгляд в потолок. «Там» означает Америку, то есть Пальметто. Ники может это принять, но не понять. Он поднимает руку вверх, раздвигая пальцы и рассматривая облезший маникюр на кончиках длинных пальцев. Пора бы обновить. — Чем сейчас занят? — интересуется Ники. Эрик охотно переключается на новую тему разговора. — Пью чай, думаю о работе и о тебе. Ники сгибает пальцы, выворачивая ладонь. Фиолетовый? Может, жёлтый? — Какие именно мысли посещают тебя, милый? — задумчиво бормочет Ники, снова изучая ладонь. Красный? Оранжевый? Хотя вероятно это слишком символично уже. Розовый? — Греховные, — уклончиво отвечает Эрик. — М-м, — впечатляющее мычит Ники, — не знал, что ты настолько любишь свою работу, хотя это перебор… — Да ладно, — ворчит Эрик, — я вообще-то старался. Ники опускает руку, позволяя ей упасть на живот. Он поворачивается на бок, лицом к стене, криво усмехаясь. — Значит, плохо стараешься, раз я появляюсь в твоих мыслях одновременно с работой, — щебечет Ники. — Прости, мой косяк. Все, — откашлявшись, серьёзно добавляет Эрик, — теперь думаю исключительно о тебе. Ники вновь заливисто смеётся. Решив проявить снисходительность, он прекращает издёвки и начинает вести непринуждённую беседу. Этот разговор ощущается удивительно легко и свободно, словно он находится дома. Разговор с Эриком пахнет домашней атмосферой и привычной суетой. Ники этого очень не хватало: этой беззаботности и лёгкости.

***

Капельки пота неприятно струятся по виску. Взгляд прикован к плавному движению рук, глаза следуют каждой линии, но периодически перед ними возникает плотная дымка, словно непроницаемый барьер между сознанием и действительностью. Лишь быстрое моргание помогает ненадолго рассеять этот мутный покров. — It was like shooting a sitting duck. Ники думает, что именно так выглядит смерть. Клиническая смерть минувшего лета очертила четкий контур своего существа и подарила ясное понимание того, какой она бывает. Теперь Ники остаётся лишь молиться о том, чтобы очередная встреча произошла нескоро и не была такой постыдной, как прошла, на глазах у Эрика. Он шумно сглатывает сухую слюну. Жидкость течет по его ярко полыхающему горлу, попадая прямо в желудок, наполненный кипящей лавой. Ники очень жарко и ему очень холодно. Это агония. Его тело содрогается от болезненной дрожи. Ему так дурно и туманно, он не может скинуть с себя одеяло, оно как щит от приближающейся смерти. Если он откинет одеяло, огонь съест его, а холод задушит. — I feel a kind of fear. Слишком много противоположных ощущений для столь малого мгновения. Слишком тихая музыка. Слишком много потных тел под одним одеялом. — Так приятно, что ты думаешь обо мне, будучи в полном бреду. Мужчина своим тазом прижимается к нему сзади. Обхватив своими руками его бедра, мужчина просовывает колено между ног и начинает тереться выпирающим членом сквозь ширинку джинсов. Ники задыхается. В любой другой день он бы просто удивился неожиданно возросшему интересу мужчин к своей персоне, однако сейчас он находился в самой настоящей агонии. Его тело горит и вовсе не от возбуждения, а от болезни. Ники морщится и болезненно стонет в подушку, когда его кожа соприкасается с чужой. Это так больно. Просто ужасно больно, его словно током бьет. — А-а–а-агх! — вскрик Ники утопает в полу-стоне, приглушённом подушкой, когда чьи-то руки касаются его раскалённых ног. — Don't go wasting your emotion. Больно. Кожа об кожу обжигает. Его руки ползут Ники в шорты, оставляя болезненную горячую дорожку следов. Одну руку мужчина проводит по животу, спускаясь ниже пупка, в очень нервирующем месте и остаётся там, крепко сжимая его. Два пальца другой руки ногтями прокладывают себе путь по его позвоночнику, царапая, кусая и продвигаясь ещё ниже. Прикосновения в таком состоянии становятся настоящей пыткой, порождая невероятную боль и агонию. Слёзы наворачиваются от резких царапин, дыхание учащается, сердце пропускает удары. Как больно. Ники пытается сопротивляться, дёргается назад, но это больше напоминает судорогу, чем настоящее сопротивление. Кажется, мужчине даже весело наблюдать за его реакциями. Любое движение, не то чтобы сопротивление, вызывает головокружение и новую порцию болезненного стона. Ники ощущает, как будто внутри него ломают кости и разрезают мышцы. Находя его состояние действительно забавным, чужая рука вышагивает пальцами себе путь от пупка до его шеи и резко хватает её, заставляя откинуть голову. Ники охает, хотя по звукам скорее хрипит. Говорить больно, во рту кислота. Двигаться невозможно его кости рушатся. Даже плакать больно, слёзные пути обжигают щеки, словно разъедая его кожу. Ники не знает, что делать. Он просто хочет исчезнуть из этого мгновения, исчезнуть из этого. Ники нужно чтобы кто-то снял с него кожу. «Больно» — сиплый голос, перемешанный со слезами, отвратительный звук, особенно когда ты не можешь его произнести — «спасите» —Oh, no hard feelings between you and me. — If we can't make it, but just wait and see! Ники медленно погружается в небытие, переступая через порог тёмной дымки. Богородица опускается перед ним на колени, излучая неземное сияние. Её движения изящны и спокойны, когда она извлекает сверкающий клинок из собственной груди, направляя взгляд, полный любви и благоволения, прямо на юношу. — И сквозь твое сердце пройдет оружие. И вонзает его в грудь Николаса. — I do, I do, I do, I do, I do! Кислород даёт добро на посадку под названием «лёгкие Ники», позволяя ему сделать жадный глоток воздуха и сморгнуть пелену с глаз. Он ставит фильм на паузу. Рука неконтролируемо трясетcя, когда падает рядом с его лицом. Разыскивать в своём теле нить жизни и возможность нормально существовать Ники не собирается, поэтому полагаясь на чистое везение, он слегка отталкивает себя рукой, переворачиваясь на спину. Он блаженно вздыхает, наконец-то сменив позу. Однако праздник длился недолго: внутренние органы совершили акробатический трюк вслед за телом, приземлившись и прилипнув к спинке. Лёгкие болезненно опустились ко дну грудной клетки, вызвав волну острой боли. «Мамочка» — мысленно взмолился Ники, — «Почему твоя пуповина не задушила меня еще в утробе?» Потолок представляет собой памятное посмешище из малых трещин, некоторых царапин и некоторых пятен, происхождения которых лучше не знать. Ники так бы и лежал и смотрел на эту прелесть, но его внутренности с этим не согласны. Скрепя сердце и мысленно попрощавшись со всеми, Ники тянется рукой к краю тумбочки и, опершись на неё, делает резкое усилие, заставляющее его приподняться. Перед глазами заплясали звёздочки, взявшись за руки, они начали кружиться вокруг его головы, заставляя почувствовать головокружительную тошноту. Ники наклоняется вперёд, опершись об край мебели, судорожно сгибаясь пополам. Его сейчас вырвет. Очень некрасиво и очень неприлично. Ники чувствует поступающую тошноту к горлу и сглатывает, морщась горького привкуса желчи. Его не может вырвать. Его желудок пуст — блевать не чем. Тогда, почему его вообще тошнит? Облокотившись одной рукой на тумбочку, а второй на кровать, Ники рывком заставляет себя встать. Поспешные действия приводят к трагическим последствиям. Ники чуть ли не падает корпусом на пол, если бы не тумбочка и его колено. Его колено! Он выглядит так, словно преклоняется перед его Высочеством дверью. Рукой опираясь на тумбочку, другой хватаясь за живот, Ники выглядит бесподобно. Помыться бы, да доспехи на него нацепить и в бой на белом коне. Истерично ухмыльнувшись, Ники заставляет себя встать на обе ноги и начать медленно передвигаться. Каждый новый шаг — это испытание. Любое движение отдается нереальной болью в теле, которая отбивает электрические импульсы в его позвоночник. А тот только перестал болеть! Шаг за шагом, путь не близок. Капелька пота за капелькой, неприятно, но терпимо и вот…Ники доходит до двери. Оторвав руку от живота и протянув её к дверной ручке, электрический импульс отдаёт настолько сильную боль сзади, что его неправильно сгибает пополам. Ники чуть ли не падает назад, но вовремя успевает схватиться мёртвой хваткой за дверную ручку. «Интересно, роды проходят именно так?» — мелькнувшая мысль мгновенно приводит его в панику, а та в свою очередь в ещё один приступ боли. Стиснув зубы, Ники рывком открывает дверь, вываливаясь наружу. Коридор ошарашивает свежим и прохладным воздухом, но он всё равно чувствует себя удушенным. И очень жарким. Оперевшись рукой о стену и схватившись за живот, Ники неспешными, маленькими шажочками ползет к двери ванной. Всего восемь с половиной метра, примерно десять обычных шагов взрослого человека. Или три Мэтта и любой из близнецов в длину. Если они лягут. Его хватает едва ли на три шага, как на последнем силы покидают его, и, прислонившись к стене, он не сползает по ней, рухнув на пол. Это поражение. Боль зашкаливала, Ники сворачивается калачиком, обнимая себя руками. Трясло, морозило, перед глазами плывет, дышать тяжело и жить тоже. Лямка майки сползает с его плеча, грубая поверхность пола неприятно царапает кожу. Больно. Ники лежит лицом к гостиной, из которой видно входную дверь. Перед глазами картинка искажается, дверь переливается разными цветами, пульсируя волнообразно. Пол вибрирует, вторя двери, но неуместно синхронно ей. В поле его расплывчатого зрения попадает невысокая тень. Ники надеется, что это смерть. — Ники? У смерти довольно приятный голос. Напоминает ему голос Нила. — Ты в порядке? — Приближающаяся тень оказалась не смертью, а знакомой макушкой брюнета. Нил. Тот довольно быстро преодолевает расстояние между ними и присаживается на корточки возле Ники. Как только Нил тянет руки, чтобы помочь ему подняться, Ники болезненно сжимается. Из его горла вырывается тихий, сквозь стиснутые зубы, скулеж. Руки Нила застывают в нескольких сантиметрах от него. — Я схожу за лекарствами. Когда Нил поднимается, чтобы встать и уйти в комнату Ники охватывает паника. Он совсем забыл. Пересилив боль, он отрывает руку от живота и хватает Нила за ткань футболки, судорожно пытаясь мотать головой: — Нет. Нил останавливается. — Что, нет? — Мужчина, — Ники очень больно глотать воздух, он так обжигают, но ещё более будет, если Нил зайдет в комнату. Он не хочет подвергать его опасности. — Плохой… мужчина, посторонний, — слово за словом у него тихо получается произнести, чтобы Нил всё понял. Некоторое время он неотрывно смотрит на него, а зетем резко поворачивает голову в сторону комнаты. Ники упускает момент, когда Нил достаёт телефон, и видит только, что тот прижимает его к уху. Его глаза бегают по комнате в поисках чего-то, иногда возвращаясь к нему. — Эндрю. Ники слышит имя своего кузена, и этого достаточно, чтобы напрячься и одновременно почувствовать облегчение. Шум вокруг кажется очень искажённым, и вот Нил перебрасывается всего парой слов с Эндрю, а вот он уже снова протягивает ему руки. Ники приходится приложить немало усилий, чтобы не закричать от боли, когда ему помогают принять вертикальное положение. Мычание всё же вырывается наружу, хотя Нила это не особо беспокоит. Он закидывает его руку себе на плечи, помогая Ники опереться на него, и они медленно поднимаются. Нил не позволяет Ники упасть, даже когда ему приходится чуть ли не нести обоих в сторону ванной, поддерживая его. Из них двоих, несмотря на заметную разницу в возрасте, кажется, что Ники тут самый маленький. Его ломает и сгибает так, что они довольно быстро сравниваются в росте. Нил помогает ему сесть на крышку унитаза, прислоняя его к стене, чтобы была опора. Чтобы он не упал, хотя Ники очень хочется. Нил аккуратно берёт его за плечи, но довольно крепко. Ники чувствует, что его всё-таки вырвет, но перед этим он сгорит. — Он что-то сделал? — напряженным голосом нарушает тишину Нил. Ники и воздух глотать тяжело, не то чтобы ответить, но он все же кивает. Молния боли пронзает его, и он снова хватается за живот и за край раковины, чтобы не свалится. — Потерпи немного, скоро станет легче. Нил укладывает ему холодное полотенце на шею, отчего его снова прошибает током. — Ники, я мигом. Пойду открою дверь и вернусь. Оставайся здесь, хорошо? Сказав это, Нил удаляется, не дожидаясь ответа, хотя это было и очевидно. Как будто он может куда-то уйти. Эмоции захлестывают Ники: неожиданная злость пугает его, заставляя слёзы обжигать щёки. Жар в теле постепенно уходит, и Ники хочется надеяться, что это из-за полотенца, но вместо жара его конечности начинают стремительно замерзать, продолжая подрагивать. Дышать становится труднее: каждый выдох выходит умиротворённым, каждый вдох даётся всё тяжелее. Ники чувствует, что больше не хочет за него бороться. Прикрыв глаза и прислонившись лбом к раковине, он думает, что наконец-то сможет сегодня заснуть без кошмаров.