Мальчик с пальчик

День благодарения — праздник, изначально заключавшийся в выражении благодарности Богу за богатый урожай, который со временем утратил своё религиозное значение. Сегодня он символизирует важность семейных связей и единство общества. «Какое же это всё дерьмо», — и Ники не постеснялся бы сказать это вслух, жаль, он сейчас на занятиях, да и некому в принципе жаловаться. Праздник был во вторник, то есть вчера, и они всей командой его неловко проигнорировали. Неловко, потому что все знали, что произошло в прошлом году. Проигнорировали, потому что… так вышло. У него в планах было приготовить на роту солдат очень много вкусной еды и посмотреть какие-нибудь комедии, а может даже и прогуляться со всеми, отвлечься, чтобы не думать, но никто почти и словом не обмолвился в этот день. Кто-то позвонил родным или друзьям, но, честно, это был максимум, который некоторые сделали. Был официальный выходной, и он, как и некоторые другие, тухнул целый день в общежитии, а вечером погостил у девочек в комнате. Он всё ещё не мог поверить, что у них может так вкусно пахнуть комната, поэтому ему очень нравилось с ними быть, да и они не были против. В общем, он нихера не делал. Это удручало. Было бы здорово, конечно, пойти на целый день к Эрику, но они неприятно поссорились вечером в субботу. День, проведённый с ним, был прекраснее любых снов и мечтаний: они начали с секса, в котором он до сих пор не мог забыть ощущение поддатого маскулиного, жаркого тела в своих руках. После этого на него напала тоска, он так давно не видел Эрика настолько открытым, давно не чувствовал его и не видел это божественное смущение. Взрослый мужчина, над которым он взял контроль, такой желанный и желающий, с румянами на щеках, а краснеет он прекрасно — его самое любимое зрелище. Он не сможет этого забыть. Мысли об этом всегда вызывали улыбку на его лице, но потом Ники вспоминал, как всё испортил. И теперь он остался один. Совсем один, со всеми этими ужасными мыслями. Память смешная штука, и против его воли эта память ярко расписывала ему события той ночи. Самой худшей ночи в его жизни и самой кошмарной в жизни его братьев. И как бы всё ни складывалось сейчас, он прекрасно понимал, что именно он и никто другой позволил этому случиться. Тогда Эрик всю ночь был с ним на созвоне. Больше шести часов длился их звонок, но сейчас он опять всё испортил, и позвонить ему некому. Ники мог спокойно написать ему, чем они, в принципе, и занимались, а тот бы ему точно ответил, но эти сообщения были настолько сухи, что ответы, которые он от него получал, больше не радовали. Наверное, ему стоило бы прийти к нему вчера и обо всём поговорить, но он трус по своей сущности. Он очень боялся быть отвергнутым и что Эрик может прогнать его из квартиры. Глупо, наверное, было так думать о нём, и вообще он даже не пытался, а Эрик самый лучший на свете человек. Просто он размазня и склонен беспокоиться о том, что не всегда имеет смысл. Совершает ошибки на пустом месте и тянет за собой вереницу проблем. После учебных занятий Ники, как обычно, пошёл в общежитие. Настроение хуже, чем у судмедэкспертов, которые нашли тело десятилетнего ребёнка, удерживаемого пять лет в сексуальном рабстве. Причём настроение настолько паршивое, как будто тело нашли не целиком. Поэтому он зашёл по дороге в магазин и купил несколько протеиновых батончиков: три с бананом, два с шоколадом и четыре с кокосовой стружкой, а ещё бутылку воды со вкусом лимона и лайма и несколько сэндвичей на ужин. На тренировку он взял с собой только пару батончиков, один из которых кинул Нилу на колени, сидящему уже привычно на первом сиденье автомобиля Мазерати. Выбрал он банановый, потому что помнил, как Нил не сильно любит сладкое. Тот на такой жест, с непонятным выражением лица повернулся к нему, а Ники лишь пожал плечами. — Ты выглядишь так будто не ел несколько лет и работал за десятерых, — прямо объяснил он. Это было ещё мягко сказано, на их вице-капитана было больно смотреть. Тот выкладывался на полную как на учёбе, стараясь выйти в этом семестре без долгов, так и на поле. Нил взял батончик и, покрутив его между пальцев, кивнул, выразив благодарность. Это привлекло внимание одной занозы. — У нас выматывающие тренировки, и из-за новеньких мы почти откатились туда от куда еле выползли, — поучительным тоном начал Кевин. — Тебе нужно больше есть как спортсмену… — Ой, да заткнись ты, — простонал Аарон, протерев уставшие глаза. Ники прислонился корпусом к двери автомобиля, ему так любопытно наблюдать за ними. — Он не ребёнок, чтобы ты его отчитывал, своя голова на плечах есть. Избави нас от этих лекций. На парах хватает. Кевин насупился, и они вступили в небольшую перепалку об органической еде и питании, но продлилась она недолго, так как они уже подъезжали к стадиону. Во время этой перепалки, услышав от Аарона фразу «своя голова на плечах», он немного задумался. Ему снова вспомнилась их с Эриком ссора. Чувство вины снова заполнило его до треска в костях и мигрени в висках. Было неприятно осознавать, что в чём-то слова Аарона казались правдой, и если так подумать, то он критично виноват в том, что произошло. Именно он виноват в их ссоре. Эрик всего лишь беспокоился и хотел от него внимания, а он, как последняя сволочь, сказал, что “мне сейчас некогда". Прямо так и сказал, но он имел в виду, что перед Днём Благодарения у него не будет времени ни на что, кроме как не сойти с ума от навязанного чувства вины. Хотелось как-то побыть рядом с братьями и при всём этом не впасть в панику самому. И в итоге: он, блядски, облажался по всем пунктам. Кузены свалили от него куда подальше, никто из его команды не поднимал этой темы и вообще проигнорировали этот праздник, желая как лучше, наверное, что вообще не могло не радовать их пунктуальностью. А Эрика он, получается, просто так послал, обидел и уже какой день не находил в себе смелости прийти и извиниться. Трус. Добравшись до стадиона, они воссоединились с другими старшекурсниками, и они вместе вошли в общую комнату, а после разбрелись по своим раздевалкам. Заметив, что братья не особенно торопятся, он чуть не забыл, что сегодня среда, а это значит, что они, скорее всего, будут не в самом лучшем расположении духа. Ему стоит как-нибудь навестить Бетси и передать ей конфет, Ники помнил, что она любит сладкое. Эндрю, оставив свою сумку, кинув её на скамью рядом со шкафчиком, взял с собой только телефон и вышел. Многие проводили его взглядом, но никто ничего не сказал, уже привыкли. В отличие от него, Аарон не торопился, перекладывая из спортивной сумки в отдельно приготовленный рюкзак что-то, завернутое в пакет. — Забери сумки из багажника. Сидя на скамейке, Ники с одним кроссовком в руках удивлённо поднял на него голову. Какие ещё сумки? — Какие? Вопрос остался без ответа. Аарон, только проверив свой рюкзак, вышел из раздевалки. Вздохнув и показательно закатив глаза, Ники принялся заново переодевать обувь, не мог же он выйти в спортивной на грязную улицу. Параллельно с ним на фоне Нил уложил сумку Эндрю в свой шкаф, а сам заранее приготовил свою одежду. Завершив свои манипуляции с обувью, он встал и направился к выходу из раздевалки. Не задумываясь, он дошёл до парковки, где кузены, к его удивлению, не сидели в машине, а стояли возле неё. Видимо, дожидаясь его. Странно, обычно они не церемонились, но вообще-то приятно. Он действительно ни о чём не подозревал, потому что все его мысли принадлежали только Эрику. До сих пор он не мог избавиться от чувства вины, а из-за неё и не мог перебороть свой страх. Поэтому без задней мысли он подошёл сразу к багажнику, но тот оказался заперт. Ники приподнял бровь. — Не откроете? — усмехнувшись неуверенно спросил он. — Сумки ведь в багажнике… — Не тупи, — перебил его Аарон. — Садись в машину. Ну или, если не хочешь, можешь поехать в багажнике. Ники прищурился и всерьёз задумался. В багажнике действительно неудобно ехать, если не связанным, он бы предпочёл место в автосалоне, по-хорошему. Фыркнув, он, пытаясь разрядить атмосферу шуткой, ощутил, как внутри всё сжалось от непонятного напряжения. Аарон закатил глаза и кивнул Эндрю, который молча достал ключи из кармана, а сам сел в машину. «В смысле садись в машину…? — подумал он. — У них же терапия, а у меня тренировка…» Всё ещё хмурясь, Ники обошёл багажник, но не успел даже посмотреть на дверь заднего сиденья, как ему в грудь прилетела связка ключей, которую он еле успел ухватить, чуть не грохнувшись сам. Посмотрев на ключи, его глаза чуть не выпали из орбит, а он сам предпочёл на мгновенье присесть. Ключи были от «Мазерати». От «Мазерати», которая принадлежала Эндрю. Они хотят, чтобы он вёл машину, твою мать… Следующая остановка у них не терапия, а, походу, травмпункт. Сдерживаясь от назойливых вопросов, Ники не спеша открыл дверь и сел на водительское место. Вставив ключ в зажигание, он не повернул его, потому что задумался. Наблюдательность – не самая сильная черта его характера, но раньше только благодаря ей он смог уберечь себя от многих проблемных ситуаций и активно старался её не забрасывать, хоть порой и любил быть рассеянным по собственной воле. Сейчас, удобно устроившись в кресле, он понял, что водительское место было отрегулировано. Эндрю их вёз до стадиона, а сейчас он сел на его место, и кресло оказалось ему впору. Подготовились. Значит ли это, что они изначально хотели, чтобы именно он отвёз их к Бетси? В голове шептались мысли, и среди них до него дошла одна непредсказуемая: «А что, если сумок никаких не было, и он настолько надоел своим братьям, что День благодарения стал для них последним штрихом, и прямо сейчас его увезут в лес?» Честно, в любое другое время он ответил бы, что предпочитает харакири, но сейчас, чтобы не мучить свою бедную, ничего не понимающую душеньку, он повернулся к ним и спросил: — Ну же, мои сахарные головушки, не соблаговолите ли просветить вашего наивного братца – что же, собственно, "всё это" означает? — промурлыкал он, тщетно пытаясь спрятать за игривым тоном дрогнувший голос беспокойства, и бросил быстрый, оценивающий взгляд на братьев. Ну, для начала они живые — сойдёт. А если серьёзно, выглядят они всегда спокойными, невозмутимо одинаковыми, поэтому, смотря на Аарона на заднем сиденье и на Эндрю рядом с ним, он ничего не добился своим первичным анализом. Выждав секунду-другую в привычной ему тишине и полном игнорировании, Ники завел машину, дожидаясь, пока та разогреется. Пальцы нервно барабанили по рулю. Он не был уверен, должен ли снова спрашивать после того, как его продинамили. Ему это напомнило то, как он обошелся с Эриком, и мысли вернулись к нему домой. В своё привычное русло в его голове, запутанное из проводов переживаний, сомнений и беспокойства. Быстро смирившись с молчанием, оставив позади парковку, он выехал на дорогу, стараясь сосредоточиться на вождении. Тишина ему не симпатична, в ней он слышит свои мысли громче своего голоса, поэтому включил им радио, чтобы отвлечься, сделав потише, на тот случай, если ему кто-нибудь ответит. Из колонок играла знакомая, спокойная мелодия. Он хотел было переключить волну и найти что-нибудь повеселее, но вспомнил, где в последний раз её слышал, и у него ёкнуло сердце. Это была любимая песня Эрика. Блять. Остановившись на светофоре, он откинулся на сиденье. Пальцы сжали руль. Наверное, это уже как-то ненормально, но все эти дни после выходных ему очень многое мерещилось, и все это было так или иначе связано с Эриком. Пока он пытался найти в себе силы написать, извиниться, позвонить и наконец-то прийти, бог отвратительным образом давил ему на совесть. От чего с каждым разом силы, которых он набирался, покидали его так же быстро, как и все хорошее. Он буквально не мог нормально провести хоть один день без напряжения в пятой точке, от каких-то странных вселенских знаков. — Ты будешь присутствовать на нашей терапии сегодня. Медленно кивнув, Ники благодарно улыбнулся Аарону с бодрым “хорошо”, но сам всё ещё витал в мыслях. Ну хоть кто-то ему сегодня ответил, вот только ответ был странный. Осознание пришло не сразу, будто сквозь вату пробилось. Стало на секунду даже как-то стыдно, что именно сейчас он даже в мыслях уделяет Эрику внимания больше, чем рядом сидящим кузенам. Терапия, они и он… Они, он и терапия. Близнецы, психиатр и он. Они все и психотерапия. Аарон, Эндрю, он и Бетси. Трое против врача и кружки какао. Эндрю и Бетси. Аарон и диван. Он и какао. «Она же мне сделает какао?» — вскользь проскочило у него. Если бы у него была возможность, он повернулся бы лицом к своим братьям и заплакал, но только что загорелся зелёный свет, и он плавно тронулся с места, хотя очень хотелось вдавить на газ, разогнаться и сорваться, желательно потом с обрыва от приступа эмоций и невозможности их выплеснуть прямо сейчас куда-то. «Они подготовились что ли?» — подумал он, и точки соприкосновения сошлись. Когда он уходил, никто не обратил внимания. Тренировка скоро начнётся, но на телефоне ни уведомления, даже звонка — значит, не беспокоятся, что он её пропустит. Значит, в курсе. И наконец-то машина: Аарон поставил его перед фактом, но сделал это на дороге, когда он за рулём, чтобы что? Чтобы у него не было возможности передумать или сбежать. Эндрю не обратил никакого внимания на это, а значит, знал об этом, если не являлся инициатором. Ой, как ему это не нравилось. — Это… о-а, а… — запнулся Ники, наконец-то обретши голос после потерянного дара речи. Видимо, он был потерян ещё в детстве, потому что хромает до сих пор, но ему нужно убедиться — это был вопрос? — Нет. — Ладно, — более осознанно кивнул он, понимая, что где-то он был прав и теперь более ярко представляя себе кружку какао. От мыслей о горячем, сладком напитке в столь хмурую погоду пить захотелось. Но помимо какао стоял более важный вопрос: зачем он им нужен? У них что-то случилось? Это из-за него? Он должен что-то знать? Ему бы хотелось задать хоть один из этих вопросов, но Эндрю отвернулся к окну, никого не замечая, а Аарон уже уткнулся в телефон, строча кому-то. Поэтому он оставил эти вопросы для терапии. Для этого она и есть, они приедут туда, и уже в кабинете Ники мягко поинтересуется, зачем его привезли сюда. Хотя везёт их всех он. Дорога тянулась однообразно, сменяя серые здания на ещё более серые. Ники почувствовал, как напряжение в салоне растёт, словно тесто на дрожжах, но это напряжение исходило только от него, потому что сзади ему послышался зевок. Никто, кроме него, видимо, совершенно не беспокоился, ну или у них выходит это скрывать лучше, чем у него. Он украдкой поглядывал на кузенов, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку в их лицах, но Аарон так и не отлип от телефона, иногда потирая уставшие глаза, а Эндрю, казалось, растворился в осеннем пейзаже за окном либо находился в своих думах. Наконец они прибыли. Ники припарковал машину напротив здания, где находился кабинет Бетси. Выключив зажигание, он глубоко вздохнул. Мысленно он призвал к себе силы: сейчас ему нужно собраться, отложить все мешающие мысли и их с Эриком проблему и полностью сосредоточиться на своих братьях, раз они в нём нуждаются. — Итак, вы хотите видеть меня сегодня как… типа вашего опекуна или брата или мне вообще, помолчать и посидеть вас послушать? — заправив прядь за ухо, попытался он разрядить обстановку, но в ответ получил лишь странные взгляды, причем от обоих. Выглядели они так, словно ничего глупее в жизни не слушали и сейчас старались сдержать в себе брезгливое выражение лица. Похоже, он их напугал. Аарон чуть не подавился воздухом, кашлянув, когда отстегивался, хоть Ники могло показаться, что то было прикрытием для смеха. — Капец, — выдохнул Аарон, помотав головой, — просто молчи. А после он вышел из машины. Эндрю вышел раньше, и они вдвоём, не дожидаясь его, пошли ко входу. Не спеша Ники тоже вышел из машины, предварительно проверив, закрыл ли он её и как припарковал. Посмотрев им вслед, он немного затосковал. Какие они уже взрослые. Он не мог отделаться от мысли, что слишком часто видит в них тех пятнадцатилетних запуганных подростков, из которых они давно уже выросли во взрослых и умных мужчин. У каждого из них теперь своя дорога, свои партнёры, своя жизнь, но, заходя в здание, они шли рядом, перекинувшись парой слов. И Ники уверен, что они и дальше будут рядом, какими бы разными они ни были. Ему действительно стоит прийти к Нилу и руки тому расцеловать за то, что смог заставить их ходить на эту терапию, но Эндрю такой жест не оценит. Но простое “спасибо” он всё же хочет сказать, пусть и ещё раз, пусть он будет надоедливым, зато искренне благодарным. Они такие взрослые, обоим уже за двадцать, и они полностью ответственны перед законом. И это приятно знать, но всё же… — Вам точно папа не нужен?! Я могу!

***

— Мне очень приятно видеть тебя сегодня с нами, Ники. Как твоё настроение? Кабинет доктора Добсон всегда ему нравился. Тут был идеальный порядок, приятный запах и атмосфера, стерильная чистота, соответствующая медицинским требованиям, но при этом… было нечто большее. Заметный, почти маниакальный перфекционизм, пронизывавший каждую деталь. Каждая кружка, каждая ручка, даже любой клочок бумаги – всё имело своё, строго определенное место. Если напрячь свою память и внимательность, то вполне могло показаться, что с прошлой встречи здесь ничего не изменилось, ничто не сдвинулось с места. Это немного пугало и напрягало, но Би всегда останется для него душкой, и дело совсем не в ней. Просто… Эрик тоже имел склонности к перфекционизму. Впрочем, ничего нового в кабинете не наблюдалось. Кроме него, разумеется. И нового кресла цвета слоновой кости, в котором он сейчас сидел, повернувшись боком к близнецам. Оторвав взгляд от фигурок на полках, он широко улыбнулся Бетси: — Замечательное, а как ваше? Доктор сегодня выглядела очень хорошо: на ней была рубашка с жёлтыми цветочками, коричневая юбка и приятно зелёного цвета кардиган. «Ей-богу, да она ж клумбочка сегодня», — подумалось Ники. И вправду как композиция палисадника выглядит. — Очень даже хорошее, спасибо, что спросил, — приветливо улыбнулась ему Би. Она почти всегда улыбается. — Вчера в такое замечательное, красивое заведение зашла, у них очень приятный персонал. Кафе напротив вашего университета: «Вонючий кот», очень советую. Промычав, Ники кивнул, полностью соглашаясь с ней. Он уже бывал в этом кафе ещё в начале учебного года вместе с Дженсеном. В том заведении действительно очень красиво и приятно, а главное – вкусно. — Вы закончили? — нетерпеливо закатил глаза Аарон. — Можно мы уже поскорее начнём и быстрее закончим? Би спокойно сложила руки на коленях. Он заметил, что у неё не было при себе блокнота, в котором она обычно всё записывает. Перед тем как Добсон успела ответить, Ники неловко поднял руку, хотя они и не в школе. — Простите, извините, — быстро протараторив, он немного поёрзал на месте и покосился на своих братьев. — Но я не понимаю, зачем я здесь. Разве это не терапия только для моих кузенов? Ему всё ещё ничего не объяснили. И было неловко вот так вот сидеть тут, не зная толком зачем. — Тебе ничего не объяснили? — спросила Добсон, и он покачал головой, неловко выдавливая из себя улыбку в надежде скрыть волнение. Би выдержала паузу, внимательно посмотрев на Ники. В её взгляде он прочитал спокойствие и понимание, но вместе с тем и уверенность. Вмиг он почувствовал всю важность происходящего и то, как из-за своего вопроса запустил какой-то процесс, и обратный отсчёт уже начался. — Ники, на прошлых сеансах у нас с Аароном и Эндрю произошёл разговор, — мягко произнесла она, переводя взгляд на них, — в ходе которого мы пришли к единому решению. — Пригласить меня? — предположил Ники. — Да, — кивнула Би и продолжила: — Мы пришли к выводу, что твоё участие в терапии может оказаться полезным для всех. Твоя поддержка и понимание важны для Аарона и Эндрю, а твоя точка зрения может помочь нам лучше понять динамику ваших отношений. Ты очень важен для них, Ники. Твоя честность и открытость могут помочь им раскрыться и посмотреть на вещи под другим углом. Не бойся быть собой и высказывать своё мнение. Это всё, что от тебя требуется. Ники немного опешил от этих слов, но внешне сосредоточенно кивнул, показывая, что услышал и понял её слова. Ему льстило, что его пригласили на, казалось, очень личную встречу, ведь это только их отношения, в которые они теперь вплетали и его. Полностью переварив всё, что сказала Бетси, он не смог сдержать улыбку, да и не пытался. Была некая радость внутри, аж взвизгнуть захотелось от счастья и понимания, что он для них не пустое место, но вместе с тем он чувствовал и некоторую тревогу. Он не был психотерапевтом и не знал, чем сможет помочь, поэтому переживал, как бы случайно всё не испортить, не сказать лишнего. Аарон фыркнул, но ничего не сказал. Эндрю, как всегда, оставался невозмутимым. Ники перевёл взгляд с одного брата на другого, пытаясь понять, что они думают. Он чувствовал, что в этой комнате происходит что-то важное, что-то, что может изменить их жизни. Либо он слишком эмоционально на это отреагировал. Ну и что? Пусть и с некоторым страхом, он был готов стать частью этого процесса. Мысленно он для себя решил, что если что, будет просто молчаливым, слушающим и понимающим кузеном. Или отцом, всё же…? Так, то документы говорят обратное. Он надеется, что сможет играть две социальные роли одновременно. — Итак, — начала Бетси, он снова мельком взглянул на кузенов. — Давайте начнём. После этого она встала из-за стола и направилась к своим шкафчикам, доставая бумагу. И тут Ники понял страх и то знакомое напряжение. Их трое в комнате, а это больше двух. Если бы только Аарон и Эндрю присутствовали в кабинете, то терапия была бы парной. Для двоих. Но их трое. А если их трое, то терапия больше не парная, а групповая. Групповая терапия. Как в лагере. По спине пробежала дрожь, но он давно научился игнорировать знаки. На панику больше не было сил, уж слишком часто он об этом вспоминал. Вместо этого он пожевал внутреннюю сторону щеки и сцепил руки в замок на коленях. Добсон вернулась к своему столу, держа в руках три листа бумаги и ручку. Она разложила листы перед каждым из них – перед Ники, Аароном и Эндрю. «Что это?» – этот немой вопрос отражался в глазах Ники, но он не решался его задать вслух. Он понимал, что сейчас не время для дополнительных вопросов. — Сегодня мы проведем небольшое упражнение, — начала Би, стараясь говорить как можно более мягко и спокойно. — Я хочу, чтобы каждый из вас написал на этом листе то, что больше всего его беспокоит в ваших отношениях. Что тревожит, чего боитесь, на что надеетесь. Не нужно указывать имена, просто пишите о своих чувствах и переживаниях. Это поможет нам лучше понять друг друга. Напряжение в комнате можно было резать ножом. Ники покосился на своих кузенов. Аарон выглядел раздраженным, словно его заставили делать что-то, чего он категорически не хочет. Эндрю, как обычно, оставался непроницаемым, но Ники заметил легкое подергивание уголка его губ. Он знал, что и Эндрю тоже нервничает. Взяв ручку, Ники посмотрел на чистый лист бумаги перед собой. Его мозг лихорадочно заработал, пытаясь сформулировать то, что он действительно чувствует. Мельком взглянув на кузенов, он понял, что они долго не размышляли и уже что-то чиркают по пунктам в своих листках. Так как он ближе к Аарону, то к нему и наклонился. Ему ужасно было интересно и… Он не знал что писать, его беспокоило буквально все и ничего. Смотря какой день и когда как. Заметив его движение, Аарон вздернул на него взгляд и прищурился. — Ты что, списываешь у меня? — Он отодвинулся от него, прижав к себе листок, — Отвернись. Ники обиженно поджал губы и нахмурился. — Тебе жалко, что ли? — Ники, — спокойно обратилась к нему Бетси, заметив маленькую перепалку, — Это индивидуальное задание. Тут нет положительных или отрицательных ответов, и системы оценивания здесь тоже нет. Ты можешь писать то, что думаешь, и никто тебя здесь не осудит. Он разочарованно вздохнул, отодвинувшись от кузена, который бросил на него укоризненный взгляд. Поняв, что списать не получится, Ники задумался. Покрутив в руках ручку так и эдак, он подумал о том, что больше всего и в первую очередь его беспокоило в их отношениях, если брать их всех. То есть троих. И не долго думая, так как Эндрю уже закончил и с неподдельным интересом рассматривал карандаш, он принялся писать. После, отодвинув от себя листок, он прищурился, читая и сам себе кивая. Вроде бы это именно то, о чем просили и то, что его беспокоит. — Итак, вы закончили? Аарон скрестил руки на груди и хмуро посмотрел на Бетси. Эндрю молчал, взглядом выражая безразличие, но листок его был сложен пополам. Ники нервно почесал затылок, ожидая дальнейших инструкций. В его голове мелькали обрывки мыслей: «А вдруг я написал что-то не то? А если мои слова заденут Аарона или Эндрю? Как они вообще к этому отнесутся?». Бетси, заметив, что все готовы, мягко улыбнулась. — Отлично, – сказала она. – Теперь я попрошу вас по очереди зачитать то, что вы написали. Не бойтесь быть честными и открытыми. Это безопасное место, где мы можем говорить обо всем. Все, что было в этих стенах, остаётся в этих стенах. Она посмотрела на Аарона, давая ему понять, что он первый. Тот поджал губы и неохотно взял свой листок. Ники заметил, что его пальцы немного подрагивали, особенно когда он набрал грудью воздуха. — Меня… беспокоит, что Ники слишком сильно вмешивается в нашу жизнь, — выпалил Аарон, — Он постоянно лезет со своими советами, своими неуместными высказываниями и пытается нас контролировать. Я понимаю, что он хочет как лучше, но это раздражает, потому что для нас… для меня уже поздно. Я хочу жить и учиться на ошибках самому. Не хочу чтобы он лез когда его не просят, не хочу чтобы он жертвовал своим временем. Я не хочу, чтобы он был нашим отцом или другом, он наш кузен. И если ему так хочется быть отцом, то пусть возьмет себе ребенка и воспитывает его. А не нас. Эндрю не шелохнулся, но Ники почувствовал, как внутри него все похолодело. Слова Аарона заставили его усомниться и задуматься над собственными действиями. Вмиг он вспомнил события происходящие за последние сутки и внутри все потухло. Неужели он действительно перегибал палку? Все же не стоило ему шутить папскую шутку… Но Аарон не закончил: — Меня беспокоит насилие и угрозы со стороны Эндрю по отношению к Ники. Я вижу, что его выражения могут быть крайне вызывающими в большинстве случаев, но в отличие от него, видимо, я понимаю, что это всего лишь глупые, не носящие в себе смысла и действия слова. Я всё ещё не доверяю Эндрю, после того как он признался, что убил нашу мать, и боюсь, что он может убить Ники. Слова застряли в горле. Ники не сводил с него глаз, сжимая руки на коленях. Он заметил влажную пелену в его глазах, и от этого ему стало дурно. Захотелось подсесть и обнять его, заверив, что этого никогда не произойдет, и вообще все будет хорошо. Но это было бы не уместно, особенно сейчас. — Ники порой слишком несерьезный и безалаберный, но я знаю, что он умнее и сдержаннее, чем показывает себя, по крайней мере по отношению к нам. Эндрю бывает часто жестоким, холодным, и мне не всегда понятны его действия, а его сделки вообще отдельная тема. Но они все равно мои братья, и я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Меня беспокоит, что я могу потерять их обоих. И что это может произойти из-за меня. Сглотнув подступивший к горлу ком, Ники отвёл ненадолго глаза. В голове было пусто и переполнено, в кабинете холодно и жарко, а в душе стало свободнее, но та колючая проволока, которую содрали, оставила кровавый след. Эту рану открыли и, не обработав, оставили на произвол судьбы тромбоцитам. Больно. Вот, что это было. Ему было больно, но эта была хорошая боль с неприятным остатком. Снова взглянув на Аарона, он увидел спокойствие на лице, но глаза выдавали многое. Они не смогли скрыть те усилия, которые он приложил, чтобы сказать все это и поверить в то, что это останется в четырех стенах. Ники пришлось сильнее сжать свои руки, до боли вжимая ногти в ладонь, сдерживая внутренний порыв кинуться обнимать его. Хотелось донести, что именно в этом место он должен не скрывать свои эмоции и не бояться, что их отвергнут. Но тяжело говорить и доказывать то, во что порой он и сам не верил. Поэтому Ники молчал, как его и попросили. Настал черед Эндрю. Он развернул свой листок и четким голосом, без заикания и эмоций, произнес: — Меня беспокоит, что Аарон слишком зависит от Ники. Он постоянно ищет у него поддержки и советы, как будто сам не может принять решение. Это слабость. Слабость, с которой я не могу смириться. Видимо это было все, потому что Эндрю бросил листок на стол. Аарон немного нахмурился на его слова, но сохранял молчание. После этих слов наступила тишина. Ники не знал, что сказать. Он чувствовал себя растерянным и немного счастливым. Он был рад, что они наконец-то могут говорить о своих чувствах, и раздосадован тем, что это происходит в кабинете у психотерапевта. «Ну хоть где-то» Сглотнув подступивший к горлу ком, Ники взял свой листок и начал читать. В его голосе звучала неуверенность, но он старался говорить как можно более искренне. — Меня беспокоит частое потребление Аароном кофеина и таурина. Я волнуюсь, что это может привести его к тяжелым последствиям и осложнениям с сердцем. Меня иногда беспокоят отношения Эндрю и Нила… Нет, подождите. — он немного приостановился, запнувшись, не зная стоит ли это говорить, — Меня беспокоит отношение Нила к Эндрю. Я волнуюсь, и часто думаю как Нил к нему относится, и мне бы хотелось, чтобы у них все было хорошо. Наравне с ними меня так же беспокоят отношения Аарона с Кейтлин. Я просто хочу, чтобы они все были здоровы, счастливы, и всё. Он сложил листок, читая ниже. — Меня порой… беспокоит их образ питания и жизни. Меня беспокоит, кем они станут, когда окончат университет и как смогут в дальнейшем с этим справляться. Меня беспокоит, что они ждут того, чтобы я уехал в Германию, чтобы избавиться от меня и прекратить общение, потому что я им сильно надоел. Меня беспокоит все, и я знаю, что это всё только в моей голове и не их вина. Но это все из-за того, что мне не все равно на них, я просто их очень сильно обоих люблю. Он сложил листок и смял его в руках, сглатывая внутреннюю тяжесть, возникшую в горле от признания. Облегчение сменилось грузом вины и чем-то странным, чего он ещё не понял. Ники всегда знал, что думать и говорить — разные вещи, но каждый раз с треском падал в пропасть, стоило словам вырваться из головы, из души наружу. Сейчас он не плакал, но сердце рвало и метало, треща по швам его рёбер, желая вырваться наружу и спрятаться. Тишина повисла в комнате, казалось, даже воздух застыл в ожидании. Би внимательно наблюдала за каждым из них, наверное, стараясь уловить изменения в их поведении. Ники чувствовал себя обнаженным, будто вывернутым наизнанку. Он боялся поднять взгляд на кузенов, опасаясь увидеть в их глазах осуждение, скепсис или презрение. Даже на Бетси боялся смотреть, поглядывая исподтишка. Ему захотелось взять свои слова обратно, лишь бы избавиться от этой тишины и напряжения. Но он прикусил язык опасаясь сделать этим только хуже. Аарон первым нарушил молчание, тихо кашлянув. Он посмотрел на Ники, и в его взгляде не было злости или осуждения, лишь какая-то усталая тень. Эндрю оставался непроницаемым, но Ники заметил, как тот слегка сжал губы, всего на мгновение. По его лицу так, сразу было не понять, что тот чувствовал по отношению к этим словам, но ему бы очень хотелось это знать. Он сказал, что любит их, а это значит, что он примет их любыми. И ни при каких условиях он не собирался отказываться от этих слов. — Спасибо, Ники, — мягко произнесла Бетси, — за твою честность. Важно, что каждый из вас смог поделиться своими чувствами. Это первый шаг к пониманию и разрешению ваших внутренних конфликтов. Она сделала небольшую паузу, переводя взгляд с одного на другого. Комната наполнилась тихим гулом системы отопления. Ники подумал, что это первое тепло, которого он не чувствовал. — Что ж, — произнесла она, — теперь, когда все высказались и каждый из вас имеет представление о переживаниях другого, я предлагаю продолжить работать с этим дальше. Медленно он нерешительно посмотрел на кузенов. Те, казалось, тоже не были в восторге от всего происходящего. Но возражений не последовало, они просто были задумчивыми. Эндрю смотрел на кучу цветных карандашей и ручек в подстаканнике, Аарон смотрел на листок, сминая его по острым углам. Ники смотрел на них обоих. — Хорошо, — вздохнула Бетси. — Давайте попробуем. Аарон? Тот обратил на нее внимание. Ники заметил, что у его брата все ещё подергивался нос, но хотя бы глаза не были на мокром месте. А ещё он наконец-то увидел тот самый блокнот Бетси, который теперь был в её руках. — Что тебя беспокоит в данный момент? — спросила Добсон. Этот вопрос немного сбил с толку не только его. Они что, зря писали? Бетси не торопила, подобно матери терпеливо ждала, пока он соберётся с мыслями. Аарон пожал плечами, отводя взгляд. — Не знаю, — пробормотал он. — Ничего. Все это бессмысленно... Он помотал головой. — Я не хочу отвечать. Бетси мягко улыбнулась, не настаивая. Ники стало почти физически больно, потому что он чувствовал ту же бурю эмоций, что сейчас переживал Аарон. Весь этот вихрь вставал комом в горле и не давал нормально думать и формулировать мысль. Он видел эти нахмуренные брови, сжатые челюсти, холодную, отчужденную отстраненность. Но такие печальные, растерянные медовые глаза. Как же, оказывается, бывает важно не только слушать и слышать друг друга, но и видеть. Ники всегда слышал упрёки от Аарона, эти закатывания глаз и ограждения от других, порой и от него часто. Это бывало из-за шуток, высказываний, его привычки тараторить или осознанной навязчивости. Он всегда слышал их, но никогда не видел. Всегда слышал не только упрёки в свою сторону, он ведь не единственная персона в их жизни, но и часто многое другое. Всегда, черт возьми, старался слышать их, но не видел и не понимал, что творится у них внутри после сказанного и, что кроется за этими словами. И вообще говорят ли они то, что имеют? Не видел и не знал, что творится в душе. Именно это и положило начало непониманию и конфликтам. Как своим действиям, так и их. Они просто не смогли понять друг друга правильно. Он думал об одном, они о другом. От понимания стало больно и плохо. Больно от того, что ему захотелось вернуть, то время и напомнить себе из прошлого быть внимательнее. Плохо от того, что это невозможно. Вздохнув с надрывом, он от них отвернулся, чтобы не смущать своим пристальным взглядом. Сейчас он видит и слышит их предельно ясно и четко. И со скорбью понимает, что слишком многое упустил. — Хорошо, тогда, Эндрю? — аккуратно продолжила Бетси, — Что ты думаешь по поводу слов Ники? Эндрю перевел взгляд с цветных карандашей на Бетси. — Мешает, — коротко ответил он, возвращаясь к созерцанию карандашей. Ники даже бровью не повел на его слова, только сглотнул. Вопреки их словам, вопреки депрессии и собственным нестабильным мыслям, он не считал себя мешающим в их жизни и прекрасно это осознавал. Но так же, с сегодняшнего дня он теперь более лучше знал и понимал, что некоторые его действия должны быть сдержанными, а лучше не наигранными если он хочет сохранить с ними отношения. С этого дня. Он пытался быть таким для всех, чтобы помочь близнецам адаптироваться в команде. Но должен был быть собой, чтобы в первую очередь они смогли сами захотеть быть частью этой команды. Он был не лучше двухстороннего скотча. Липково такого, который содрав, оставляет после себя некрасивые разводы. Бетси кивнула, записывая что-то в блокноте. — Ники, — он медленно перевел на неё взгляд, — а что ты думаешь о словах Аарона и Эндрю? Как ты себя чувствуешь? Ники глубоко вздохнул. — Больно, — признался он. — Но я понимаю, откуда это идет. Я, наверное, действительно перегибаю палку иногда, хотя думал, что делаю это из лучших побуждений. Он приложил усилия, чтобы позволить себе посмотреть на Аарона и Эндрю. Дрожащие пальцы, давно уже ставшие ледяными, выдавали его, но это уже не важно. — Я постараюсь давать вам больше пространства и впредь буду лучше следить за своими словами и действиями. Обещаю. И... Надеюсь, в будущем мы сможем больше доверять друг другу. Аарон молча покосился на Эндрю. Тот, в свою очередь, не сводил с него глаз. Ники знал, что для него обещания мало что значат, но может быть… Он сможет показать на своем примере, что ему можно будет верить. Ему было бы только хуже, если бы, выйдя за пределы этого кабинета, они заключили бы новую сделку. Эндрю не проронил и слова, казалось, он задержал дыхание ради этого мгновения. А после, моргнув, отвёл глаза, продолжая изучать содержимое подстаканника. Ники надеялся, что это хороший знак. После вдохновляющей речи Бетси попросила его оставить их для дальнейшей парной терапии. Проще говоря, свалить. Ники и не был против, он, казалось, подсознательно только и ждал момента, чтобы выбежать из кабинета. И наконец-то получив зелёный свет, встал резче обычного и быстро юркнул за дверь. Нечасто, но одним из самых редких симптомов запущенной депрессии были эти мерзкие зрительно-слуховые галлюцинации. Ники лишь пару раз сталкивался с ними: в детстве, ему казалось, что икона Божией матери говорит с ним, и пару раз… Он думал, что это божий дар — видеть святых, но психиатр разрушил его детские мечты, возвращая к детским травмам. И ночью, когда он ещё учился в Германии, в его комнате из теней возникли какие-то склизкие темные силуэты и, цепляясь то ли руками, то ли когтистыми лапами за стены, вращали комнату вокруг него, словно кошмарный 3D-аттракцион. Тогда страх сковал его до костей, особенно когда он вскочил с кровати, и мир опасно качнулся под ногами, но он смог вслепую добежать до комнаты Эрика. Сейчас Ники казалось, что галлюцинации вернулись, иначе он никак не мог найти оправдания голосу Эрика у себя в голове. «Спокойно, ангелочек. Вдыхаешь на четыре, выдыхаешь на четыре. Ты молодец, все будет хорошо». Ну никак не мог дать этому объяснения. Медленно вдыхая и выдыхая, он шел и слышал только его голос. Его личная путеводная звезда и внутренний покой. Даже когда они в ссоре. Вспомнив об этом, Ники шмыгнул носом. Он спустился на этаж ниже кабинета психотерапевта и остановился на лестничной клетке. Сил не было, напряжение било в висках, во всем теле и мучительно медленно сочилось из каждой клетки кожи. Облокотившись на холодную стенку, он сполз вниз и, обессиленный, присел на ступеньку, вцепившись дрожащими пальцами в грудь, в надежде усмирить боль в сердце. Захотелось рыдать, но вышли лишь пару слезинок. Он и так слишком долго сдерживал их, наверное, они перехотели идти. Даже слезы не хотели идти. Отвернулись от него. От этого стало до смешного обидно. В груди словно током прошибло. А холодные пальцы подрагивали и неприятно морозили руки. Он закрыл глаза, тщетно пытаясь унять дрожь. Голос Эрика, призрачный и утешающий, постепенно становился все тише, оставляя после себя лишь пустоту и нарастающую тревогу. Ники представил себе его лицо – волевой подбородок, глубокие синие глаза, тонкие губы, чаще легкая усмешка чем улыбка. Он вспомнил тепло его рук, объятия, в которых казалось, что все плохое оставалось за пределами их маленького мира. Но мир рухнул. Возвращаясь и возвращаясь к каждому слову сказанному братьями и собственной оплошности из-за которой Эрик был вправе от него отвернутся, он понимал, что что-то все же невозможно вернуть. И теперь Ники остался один – на холодной лестнице, в плену собственных страхов и воспоминаний. — Ой, мужчина, вам плохо? Ники покосился и заметил ноги девушки, которая явно здесь не работала. — У вас что-то болит? — Сердце. Девушка охнула и посмотрела в сторону двери. — Давайте я вам кого-нибудь позову? Ники хмыкнул. — Это метафора. После его ответа девушка все равно не уходила, приглядываясь к нему, словно он действительно мог двинуть кони на лестничной клетке. Вздохнув, он вытер рукавом намокшие глаза. Собравшись, поднялся и пошел прочь, проигнорировав незнакомую девушку и её последовавшие вопросы. Спустившись в холл, он налил себе стакан воды из кулера и присел на одинокий диванчик. Он должен дождаться кузенов. Сидя в пустом холле, он не мог перестать думать над словами каждого из близких ему людей, и над собственными. Ники уставился на дрожащую воду в стакане. Вместо воды он на секунду, представил себе какао которое забыл спросить у Бетси и с досадой отвернулся. Обещание, данное Аарону и Эндрю, висело над ним тяжким грузом, сдавливая горло. Он понимал, что одних слов мало, что впереди – долгий путь к их доверию. И, что еще важнее, к доверию самому себе. Что он может быть тем человеком, которым хочет быть для них, но это тяжело, когда не до конца понимаешь, каким хочешь быть для себя. Он вспомнил слова Бетси о парной терапии, и это облегчало некоторые душевные терзания. Если он оступится, они хотя бы останутся друг у друга, и он надеялся, что так это и будет. Голос Эрика в голове давно затих, оставив после себя лишь обрывки в воспоминаниях. Он прикрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение покоя, уверенности и сладкого голоса, которого ему сейчас так не хватало… Достав телефон, Ники несколько секунд буравил его взглядом. Он не хотел таких отношений. Где он, даже в самые тяжелые моменты, привлекает внимание того, кого сам же обидел. Это не правильно. Почти пять дней прошло. Чуть меньше ста двадцати часов. И вот он, Ники, стоит на пороге большой сцены, дрожа от страха, как пугливый ребенок, перед выходом в четыре акта. На его плечах теперь чуть большая ответственность и напоминание за свои слова и действия. Он помнил все, сказанное ему, до мельчайших деталей, и понимал: если он не решится измениться сейчас, то эта возможность может исчезнуть навсегда. В конце концов, он должен перестать уже надеяться на чудо, на то, что ему все простительно и начать действовать. Поэтому он и начал:

«Привет, родной. Прости меня, пожалуйста. Я очень сильно тебя люблю и не хочу с тобой ссориться. Давай поговорим обо всем, что нас беспокоит?»

И в конце сердечко.