Сезон розы

Закончилось турне по красной России, больше похожее на детективный роман, пора было возвращаться домой, в Стамбул. Путь предстоял долгий — настоящее авантюрное приключение по Сашиным меркам: невозможно было в эти смутные, неустроенные годы, как в прежние времена, сесть в комфортабельный вагон поезда и лениво глядеть, как сменяются за окном европейские пейзажи. Предстояло трястись поездом до Одессы, а оттуда уже — пароходом, и если повезёт, то не придётся ждать транспорта слишком долго, может, неделю, не больше. Что поделать — страна только начала восстанавливаться, но это дело небыстрое, большая работа... Но на время ожидания иностранных артистов устроят в Одессе в "Лондонской", в лучшем из доступных номеров... Саша рассеянно кивал, слушая все эти объяснения от Князева на перроне вокзала в Петрограде — Петербурге. А сам украдкой поглядывал на Мишу и не мог сдержать влюблённо-мечтательной улыбки. Раненая рука на перевязи из шёлкового платка ныла от малейшего движения, но Саша готов был перенести и гораздо худшее ранение, если это привело бы к тому, что случилось между ними в полутёмной больничной палате. К негодяю, подстрелившему его, Саша испытывал что-то вроде благодарности — кто знает, сколько длилась бы ещё эта пытка неопределённостью, если бы Мишу не подтолкнуло к своеобразному признанию в чувствах осознание возможной потери. Петербург получил в Сашиных глазах полное прощение за разбитое некогда сердце. Он даже с некоторой нежностью провожал взглядом из окна вагона мрачные виды — а потом перевёл взгляд на Мишу, который, сосредоточенно сопя, возился у двери купе, и окликнул мягко: — Мишель... Щёлкнул замок, Миша обернулся к нему и замер, глядя широко распахнутыми, будто испуганными, глазами. Заморгал, сглотнул шумно и, косясь в сторону и вниз, пробормотал: — Едва сообразил, как тут это... Запирается, понимаешь, да... — Скоро будем дома, — сказал Саша, не придумав ничего лучше. — Какая-то неделя... Две... Вечность, — и он неловко улыбнулся. — Дико хочу домой, в самом деле, не настолько я уже юн и авантюрен, чтобы... И был прерван: Миша метнулся вдруг к нему, плюхнулся рядом и, запустив обе руки ему в волосы, жадно, горячо поцеловал в губы. Саша, вспыхнув моментально всем своим существом, привлёк его к себе здоровой рукой, ответил на поцелуй — а Миша тут же отпрянул, вперился за окно так настороженно, будто оттуда, снаружи набирающего ход поезда, кто-то мог следить за ними. — Там... Потяни вниз, там шторка... — задыхаясь, сказал Саша, не позволяя ему вывернуться из полуобъятия. Он решительно не намеревался отпускать Мишу от себя в ближайшее время, даже если бы вдоль путей проскакала прямо сейчас целая конная армия с лозунгами "Нет буржуазному разврату" или вроде того. Миша, хмуря брови и сердито бормоча что-то под нос, задёргал шторку, едва ее не сломав. Наконец опустил — криво, так, что внизу окна осталась косая полоса открытого стекла. Купе погрузилось в полумрак. Глубоко вздохнув, Миша зажмурился, словно собрался прыгать с большой высоты, и снова поцеловал. Сердце Сашино застучало громче и быстрей, чем колёса по рельсам. Он притиснул Мишу к себе, насколько возможно крепко было в этом положении и с единственной действующей рукой. Тот охотно поддался — прильнул всем телом, целовался глубко и страстно, прикусывая Сашины губы, проникая языком ему в рот... Саша застонал, оглушённый этим пламенным натиском, и Миша понял по-своему — отстранился, обеспокоенно заглянул в глаза: — А, чёрт возьми, Саня, всё забываю, что у тебя болит же! Погоди, как бы так половчее... И он выкинул такое, отчего Саша едва не сгорел на месте: перекинул ногу через Сашины бёдра и оседлал его колени. Ещё и поёрзал, устраиваясь так, чтоб обоим не сверзиться с неширокой купейной полки, и, разумеется, задел в этой возне подстреленную руку. От кисти до локтя электрическим разрядом вспыхнула резкая боль, но Саша был ей даже рад — она хоть немного прояснила разум. Он вцепился в Мишину спину, и тот в ответ прижался — живот к животу, грудь к груди. Глаза его ярко блестели в сумраке купе. Он покусал яркую, припухшую нижнюю губу, запустил пальцы Саше в волосы на затылке, потянул на себя... Целовались, пока поезд не тряхнуло вдруг и состав не остановился с противным громким скрежетом. Их едва не скинуло рывком с полки, и Саша с присвистом втянул воздух от боли в руке. Миша моментально скатился с него, сел рядом, хлопая ресницами, и неосознанным движением вытирая раскрасневшиеся так, что даже в полутьме выглядели ужасно провокационно, губы. Саша протяжно выдохнул, приходя в себя. В висках у него стучало, лицо пылало, сердце билось, как сумасшедшее. Он переменил позу, пытаясь найти положение, в котором натяжение брюк не было бы таким невыносимым. Конечно, он хотел бы, чтобы Миша помог ему — а он помог бы Мише, который очевидно терзался той же проблемой, судя по тому, как пытался незаметно оттянуть ткань в паху и ослабить давление. Всего-то пара пуговок, нежная и уверенная рука, несколько минут — да и то, Саша полагал, что в той степени возбуждения, до которой оба они доведены были сейчас друг другом, и минуты хватило бы... И тут Миша заговорил, как будто услышал его мысли, неловко запинаясь в поиске подходящих слов: — Ты, Саня, не думай, я назад-то не беру, что сказал или сделал, только тут как-то... Ну, сам понимаешь, поди... Одно дело — це... целоваться, ну, может, потискаться немного, а вот это самое, ну, всё прочее — это уже дома. Не могу я тут, понимаешь, да? Как будто смотрит кто... Или слушает. И, словно в подтверждение, за запертой дверью купе прозвучали быстрые шаги, неразборчиво перекликнулись сердитые голоса (различимо было только "...прямо на путях, ети её..."). Саша сдержал тяжкий вздох и кивнул. В голове у него торжествующим эхом металось "всё прочее — дома". Видит бог, никогда он ещё так не стремился вернуться из путешествия. Саша, конечно, не был бы собой, если бы после внезапного откровения Миши в больничной палате не навоображал себе худшего: что это был единственный, исключительный порыв, который никогда больше не повторится. Или что Миша, оправившись от волнений, поймёт, что совершил ужасную ошибку, и отдалится от него теперь, осознав всё на трезвую голову. Или вовсе не захочет его больше видеть, соберёт вещи и дальше их пути разойдутся навечно... Или... В общем, всё в таком духе. Следующие дни понемногу рассеивали эти чёрные мысли — Миша держался с ним тепло до самого отъезда, даже более того — хлопотал над ним, раненым, как наседка, но не стремился, однако, к телесной близости. И сердце Сашино тихонько тоскливо ныло до того самого момента, как щёлкнул, запираясь, замок в купейной двери. А теперь обещание "всего прочего" взошло ярким утренним солнцем над серым туманом Сашиных сомнений и рассеяло его совсем. Он не мог не фантазировать каждую свободную минуту, каким будет это "прочее", и внутренне сладко умирал от картин, что вставали в воображении. Как будто вернулась гимназическая юность, когда все мысли были об одном — но тогда объект этих мечтаний не имел явственных очертаний, лица и голоса, так, обобщённая прекрасная фантазия. А теперь всё было куда мучительней и конкретней, и усугублялось долгим, глубоким, выдержавшим проверку временем чувством. Любовью, что ничуть не стала слабее с момента, когда впервые вспыхнула в Сашином сердце. А теперь она и вовсе разгорелась неукротимым пожаром, подпитанная Мишиной однозначно выраженной взаимностью и обещанием этого самого "прочего". После вечности воздержания Саша готов был подождать ещё немного. И как же это оказалось восхитительно и тяжко одновременно! Он видел: Мише тоже нелегко, он так же хотел бы не только украдкой целоваться, опасаясь быть услышанными, а то и застигнутыми, до головокружения и саднящих губ. Они всё же позволяли себе и чуть больше — скользнуть ладонью под рубашку, потереться немного сквозь одежду... И на этом всё. С ума можно было сойти от подобного испытания на прочность, так что всё-таки "прочее" случилось один раз — в одесской гостинице, где они ожидали судно, которое должно было доставить их наконец в Стамбул. Выделили им номер на две кровати, бедно обставленный, но чистый. Далеко не класса люкс, но Саша счастлив был в нём, как не бывал в самых роскошных номерах лучших отелей Европы — на соседней кровати, протяни руку — спал Миша. Адово хотелось пересесть к нему, а то и лечь рядом, потолкавшись и повозившись в попытках поудобнее устроиться на узком ложе вдвоём, в итоге переплестись ногами, сплавиться в единое целое в крепком объятии и... Но Саша стоически терпел, ворочался, выдавая своё беспокойное бодрствование скрипом матрацных пружин. А Миша, который точно так же вертелся на своей постели, окликнул вдруг тихонько: — Саня... Как думаешь — тут слушают? — Кто слушает, что слушает? — растерянно спросил Саша, поворачиваясь, чтоб увидеть устремлённые на него Мишины глаза. — Ну эти... Как их там. Че-ка, или кто ещё... Мы ведь иностранцы, понимаешь, да — а вдруг шпионы? — Н-не думаю, Мишель, — отозвался Саша после короткого размышления. — Хотя... Чёрт его знает, в нынешнее время. Но мы ведь артисты, это всем известно, кроме того, твой друг комиссар... — Да... — вздохнул Миша и снова позвал через несколько секунд: — Сань... — Что, Мишель? — отозвался Саша и увидел протянутую к нему через разделяющее их пространство руку. Он потянулся навстречу, переплёлся с Мишей пальцами, чувствуя, как мгновенно начинает ускоряться сердцебиение и жар приливает к лицу. Как школьник, ей-богу, — подумал он, но не с досадой, как бывало раньше, а скорее с лёгкой насмешкой над самим собой. И тут Миша поднялся, шагнул к его кровати и, мгновение поколебавшись, присел на край. — А что думаешь, может, если тихонько... — заговорил неуверенно — а между тем рука его пробралась под Сашино одеяло, нырнула под пижамную рубашку, скользнула по животу и вниз, под пояс штанов, решительно, без малейших колебаний. Саша от этого противоречия между словами и действием мгновенно вспыхнул, как спичка. — Сил нет уже терпеть, понимаешь, — продолжал Миша. Голос дрогнул, в нём прорезалась чуть ли не жалобная нотка, брови сложились домиком. Его рука при этом продолжала действовать будто сама по себе — блуждала по Сашиному животу, спускалась ниже. Кончики пальцев с нажимом прошлись по лобку, и наконец Мишина ладонь крепко сомкнулась на самом сокровенном. — Понимаешь, Сань... И вместо знака вопроса двинул вверх-вниз кулаком, вперив в Сашу взгляд блестящих глаз. Саша прикусил губу и только кивнул. Уж кто понимал лучше... Он лежал почти неподвижно, только чуть повернулся, заставив пружины матраса тихонько, будто заговорщицки, скрипнуть — чтобы дать Мише больше свободы для манёвра. Невыносимо хотелось сгрести его в объятия, подмять под себя, содрав к чёрту с него — и с себя — дурацкую пижаму. Придавить к скрипучему узкому ложу, покрыть поцелуями шею под серебристыми мягкими волосами — крепко собрав их в кулак для этого, — целовать широкую спину, спускаясь по головокружительной ложбинке к талии и ниже, мять бледные ягодицы, чтоб стали розовыми, может, даже прикусить, а потом... Он зажмурился, невольно вскидывая бёдра навстречу ласкающей руке и чувствуя, что всё закончится позорно быстро, вот уже почти сейчас, сейчас... — Так, ты давай-ка это, — неожиданно строго сказал вдруг Миша и убрал руку, а после и вовсе встал. Саша растерянно заморгал, приподнялся на локтях, пытаясь затуманенным разумом понять, что вдруг не так. — Подвинься, — сурово велел Миша и, быстро скинув штаны, нырнул к нему под одеяло. Пружины взвыли о помощи и продолжали укоризненно повизгивать, пока они возились, сопя и отвлекаясь на поцелуи — избавлялись от лишней одежды, искали положение на узкой постели, в котором риск сверзиться был наименьшим. Устроились наконец на боку лицом к лицу, сплетясь в объятии, тесно прижавшись друг к другу. — Рубахи надо было тоже... — пробормотал Миша. — Хотя нет, это уж потом... в другой раз, а пока так... — Да, — согласно выдохнул Саша. Сердце у него билось так, что ещё немного — и выскочит наружу. "Пока так" ошеломило его и привело в такую степень возбуждения, какой он, пожалуй, доныне не испытывал никогда. Миша пребывал в том же состоянии или довольно к тому близком — дышал отрывисто, тяжко, и Саша, кажется, слышал даже частый стук его сердца. Но самое очевидное свидетельство Саша ощущал собственным телом, впервые вот так — кожа к коже, без преград одежды. Их члены касались друг друга, зажатые между животами. Саша двинул бёдрами, притираясь плотнее, мысленно занёс в список "всего прочего", обещанного Мишей по прибытии домой, изучить его впечатляющее орудие при свете и выразить своё восхищение всеми доступными способами. Миша зеркально отразил его движение, они повторили ещё и ещё — и почти сразу ухватили слаженный ритм, как в танце. — Чёрт знает что, Саня, как мальчишка, постоянно одно в голове с некоторых пор, — сбивчиво забормотал Миша, вцепляясь ему в спину. — Как будто в еду что-то подсыпают, право слово, только и думаю — сколько можно... рукоблудить, понимаешь? Яйца, ей-богу, едва не лопаются! Думаю, как бы это вот... По-взрослому, на постели, и чтоб времени сколько надо, без суеты, понимаешь, да? Всякого хочется, ну, чтобы... А притом и представить не могу, чего именно хочется, чтоб в деталях, а хочу, Сань, понимаешь? — Миша, Мишка, сердце моё, любовь моя, как же мне не понять, — шептал Саша, между словами целуя его в приоткрытые припухшие губы, ловя горячее дыхание, — я ведь с первой встречи хочу тебя до безумия, всё это время именно так и жил, как ты говоришь, ни на секунду не прекращал думать об этом, мечтать, ах, Миша, ты вообразить себе не можешь... Миша вдруг чуть отстранился, щедро сплюнул в ладонь и, просунув её меж их плотно прижатыми телами, почти деловитым движением прошёлся по обоим их членам. — Чтоб глаже шло, — пояснил совершенно трезвым, рассудительным тоном и снова вцепился Саше в плечи, толкнулся настойчиво. — Ну, Сань... Саша услышал тихий низкий рык и спустя миг понял, что он вырвался из его собственного горла. Он запустил пальцы той руки, на которой лежал Миша, ему в волосы, потянул, заставляя откинуть голову, прикусил кожу на горле, едва сдержавшись, чтоб не оставить отметину. Перебинтованной рукой прижал Мишу к себе как мог крепко, обхватив поперёк талии, толкнулся мощно, требовательно, и Миша, едва слышно ругнувшись сквозь зубы, ответил так же. Размеренное, слаженное, как на волнах, покачивание сменилось резкими, жадными движениями, всякие слова кончились — только громкое дыхание да низкие стоны на выдохах, только звуки яростных поцелуев без конца и скрип пружин, до которого уже не было никому дела... — Саня, погоди, погоди, я вот-вот уже... — сдавленно зашептал вдруг Миша, прервав поцелуй — и тут же с прерывистым вздохом закинул ногу Саше на бедро, как будто ему недостаточно уже было держать его только руками. Саша издал глухой стон и стиснул его ягодицу, двинул бёдрами так отчаянно, будто хотел наконец соединиться с Мишей в одно целое — и тут же действительно перестал существовать как мыслящий человек. Экстаз обрушился на него, смял, превратил в содрогающееся от острого, почти болезненного удовольствия существо, и ничего не существовало в этот миг, кроме этого восторга и Миши, которого он сжимал в объятьях. Миша же догнал его через считанные секунды: выгнулся всем телом, влажно, со всхлипом вздохнул, до боли вонзил пальцы в спину. Он продолжал притираться к Саше отчаянными, резкими и быстрыми движениями, пока семя толчками выплёскивалось между их телами, где и так было уже всё горячо и мокро. Казалось, он дрожит и пульсирует с головы до ног — и Саша с ним вместе. Спустя некоторое время бездумной счастливой неподвижности в тесном жарком объятии, когда чуть унялось сердце и выровнялось дыхание, Миша пошевелился и проворчал с очевидно напускным недовольством: — И не обмыться как надо теперь. И рубашку из… это самое… заляпали. — Да и чёрт с ней, — Саша отвёл растрепавшиеся, влажные волосы с его лба и поцеловал между насупленных бровей. — Не последняя. Плевать на эту несчастную пижаму, когда между нами… — Надо было и её снимать, — перебил Миша, вздохнул и, помолчав немного, продолжил с преувеличенным драматизмом: — И всё ж уму непостижимо, до чего дошёл — лежу тут, понимаешь, с мужиком в постели… — Если это умерит твою печаль, напомню, что шёл ты дьявольски долго, — невольно улыбнувшись, сказал Саша. Миша издал не поддающийся толкованию звук, похожий на фырканье, почесал нос о Сашину щетину и рассудительно, словно возражал самому себе, протянул: — Хотя, если так посмотреть, то это не с мужиком, можно сказать, и не совсем прям уж по-настоящему в постели даже. Саша зафыркал от смеха. — Ну, спасибо, Мишель… — Да хорош, Саня, ты ведь знаешь, что я имею в виду, — Миша засопел и отчего-то именно сейчас вдруг засмущался. — Какой-то там мужик — это совсем другое дело было бы, то есть, не было бы такого, блядь, ни за что, тьфу, блядь! А ты — это же, ну… Ты, Саня, это другое! Ты же понимаешь, да? Понимаешь?!