Эхо Берлинского Сбоя

***

Тея приходила в себя мучительно долго, словно выныривала из густого, теплого марева, которое не хотело отпускать. Это наваждение еще витало в воздухе, удерживая её в вязком полусне, пока тело оставалось чужим — непослушным и тяжелым, будто налитым расплавленным свинцом. Руки и ноги отказывались подчиняться, застыв в странном оцепенении. Где-то в глубине квартиры, за стеной, послышался едва уловимый шорох. Она замерла, вслушиваясь в эту тишину, но звук растаял так же быстро, как и появился. В воздухе завис странный, приторный аромат ванили, перемешанный с чем-то неуловимым, но до боли знакомым — так пахнет старая пыль. Она медленно приоткрыла глаза: тусклый свет с трудом пробивался сквозь сонные занавески, разливаясь по полу грязными пятнами. Попытка встать превратилась в марафон. Пришлось приложить невероятное усилие, чтобы оторвать себя от постели, с которой Тея успела слиться воедино. Каждый мускул отозвался ноющей, протестующей болью. Мир качнулся, когда она наконец выпрямилась; пол под ногами поплыл, превращаясь в зыбкую поверхность, и ей пришлось вцепиться в стену, чувствуя под пальцами холод обоев. Очень интересно. Где я?… Комната была наполнена сумерками. Обои в неброскую полоску завершались странными мраморными бордюрами — их витиеватые узоры казались застывшими змеями. Массивные шкафы и тумбы теснились по углам, словно молчаливые стражи. Велюровый диван выглядел как огромное чудовище, готовое поглотить любого, кто решится присесть. Запах пыли и старых книг пропитал здесь всё, забиваясь в легкие вместе с каждым вздохом. Тишину, казавшуюся до этого вечной, разорвал резкий, неестественно бодрый звук. Звук шел из соседней комнаты — холодный, отстраненный, типичный для немецкого телевидения. — …ситуация в центре Берлина остается напряженной. Полиция перекрыла несколько улиц из-за беспрецедентного скопления фанатов. Власти сообщают, что меры безопасности усилены до максимального уровня… Сонливость смыло мгновенно, как ледяной водой. Тея сорвалась с места, едва не влетев в косяк. Она схватила пульт, чувствуя, как пластик скользит в дрожащих пальцах, и вдавила кнопку громкости. — …билеты на сегодняшний концерт Tokio Hotel были распроданы за считанные часы. Власти призывают граждан избегать центральных площадей, так как ситуация выходит из-под контроля. Это безумие уже называют феноменом года… Вся абсурдность ситуации нахлынула разом, тяжелая и липкая, как та самая смола. Мозг буксовал, отказываясь принимать реальность. Это был плохой фильм, где Тее выдали роль, но забыли прислать сценарий. Тея начала шарить руками по дивану, погружая пальцы в пыльную, продавленную обивку, которая жалобно проседала под её весом. Ей нужен был её телефон. Кусок пластика и стекла, который связывал её с настоящим миром. Вместо него рука наткнулась на что-то холодное и угловатое. Тея вытянула это на свет — розово-серая раскладушка. Дешевый пластик, потертые углы и маленький брелок, который безжизненно качнулся на цепочке. Она дрожащим пальцем откинула крышку. Экран вспыхнул зернистым, ядовитым светом, выжигая на сетчатке цифры: Берлин. 18 сентября 2010 года. Время: 13:45. Пазл сложился. Старый телевизор. Мебель, пахнущая нафталином и пылью. Раскладушка, которую Тея видела на старых фото. И Tokio Hotel, чей голос из динамика звучал так, будто они владели этим миром прямо сейчас. Она в прошлом. Тея решила подойти к зеркалу. Медленный, рваный выдох облегчения соскользнул с губ, оставив на стекле едва заметное облачко пара. Из мутной глубины на неё смотрела её же внешность. Те же льдисто-голубые глаза, те же мягкие черты лица, которые сейчас казались мертвенно-бледными в свете дешевых ламп. И волосы, фирменный, резкий контраст: темные корни, переходящие в светлые пряди, словно граница между ночью и днем. Она не была заперта в чужой плоти. И этого было достаточно. Пока достаточно. Но как только паника отступила, её место заняло жгучее раздражение. Тея опустила взгляд вниз, рассматривая то, во что была одета. — Господи, какой ужас, — пробормотала она, кривясь от прикосновения грубой ткани к коже — Неужели в это время люди действительно считали это нормальным? Одежда была неудобной, сковывающей, с какими-то нелепыми складками и швами, которые впивались в тело. Вещи из прошлого казались Тее карнавальным костюмом, который забыли снять после плохой вечеринки. Это было физически неприятно — чувствовать на себе чужую моду, ставшую её реальностью. Взгляд зацепился за светлое пятно на краю массивного стола. Она подошла ближе, игнорируя натужный скрип половиц. На полированной поверхности, покрытой тонким слоем пыли, лежал прямоугольник плотной бумаги. Старый, поблекший логотип в углу выглядел как грязная клякса. Тея взяла его в руки. Бумага была прохладной и неприятно шершавой на ощупь. В тусклом свете из коридора буквы проступили четко, будто их только что напечатали: Tokio Hotel Einlass: 19:00 Datum: 18.09.2010 Восемнадцатое сентября. Сегодня. — Я пойду на концерт… — улыбка, судорожная и почти болезненная, сама собой расползлась по лицу — Я увижу их настоящими! В груди вспыхнуло такое ликование, что стало трудно дышать — этот огонь опалил каждый нерв, заставляя кровь буквально закипать в жилах. Это был чертов джекпот, выданный самой судьбой за все годы ожиданий. Это было безумие, чистый сюрреализм, но Тее было плевать. Она вихрем влетела в спальню и рухнула на кровать, вцепившись в этот кусок билета так, словно в нем была сосредоточена вся её жизнь. Старые пружины жалобно взвыли под её весом, но этот скрип только подхлестывал триумф. Тея уткнулась лицом в подушку, подавляя в ней неистовый, дикий крик, и зашлась в беззвучном смехе. Мечта, которая должна была навсегда остаться архивным видео на YouTube, сейчас лежала у неё в руках в виде шершавого картона. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Эйфория отхлынула так же резко, как и накрыла, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Девушка замерла на измятых простынях, глядя в потолок, где по углам сгущались серые берлинские сумерки. Если я здесь, то кто я в этом времени? Живу одна в этой пропахшей пылью квартире… Тея тяжело вздохнула, чувствуя, как реальность начинает давить на плечи. Пытаться размотать этот клубок прямо сейчас — всё равно что биться головой о бетонную стену. Мозгу нужна была передышка, а сердцу — та самая встряска, ради которой она, кажется, и пересекла океан времени. — К чёрту, — прошептала она, резко садясь на кровати — Разберусь с этим завтра. Если я сошла с ума, то пусть это будет самое яркое безумие в моей жизни. Тея поднялась, чувствуя, как решимость снова берет верх над страхом. Концерт был её единственным ориентиром в этом тумане. Нужно было готовиться. Нужно было выглядеть так, чтобы этот город её запомнил.

***

Бар встретил Тею ударом баса в грудную клетку — тяжелым, бесцеремонным, заставляющим сердце сбиться с привычного ритма. Здесь царил кроваво-красный неон, который скользил по лицам, словно след от помады по белоснежной коже. Воздух, густой от паров алкоголя, сладкого парфюма и разгоряченных тел, казался осязаемым, почти липким. Стены были заклеены постерами — дерзкие, андрогинные лица парней из Tokio Hotel смотрели на толпу с вызовом, их глаза, густо подведенные черным, обещали всё и сразу. Это место было пропитано агрессивной сексуальностью. Тея видела блеск лакированной кожи, туго обтянутые бедра в skinny-джинсах и влажные от пота шеи, на которых отражались вспышки камер. Всё вокруг напоминало массовый ритуал, где божествами были близнецы Каулитц, а этот бар — их личным храмом. Казалось, всё здесь создавали, ориентируясь на Билла: эпатаж, тонкая грань между мужским и женским, провокация в каждом изгибе. Над барной стойкой висел плоский экран. Картинка без звука, но она и так знала, о чем там кричат заголовки: «Берлин в осаде», «Фанаты блокируют отель». Синева новостного блока странно смешивалась с красным светом заведения, создавая на лицах барменов фиолетовые тени. Эти парни двигались с точностью хирургов — быстрые руки, уверенный хруст льда, звон стекла. Они были частью этой машины, подпитывающей коллективное безумие. — Одно виски. Чистое, — Тея бросила фразу бармену, чувствуя, как вибрация из колонок проходит сквозь её каблуки прямо в позвоночник. — И сделай покрепче. Сегодня будет длинная ночь. С каждым глотком холодная, жгучая смесь разливалась по телу, заполняя пустоту внутри чем-то непривычным. Это не было похоже на обычное опьянение. Скорее — на медленное, методичное вытеснение её личности. Каждая вена пропитывалась этим чужим, неправильным теплом, которое постепенно становилось родным. Она огляделась, чувствуя, как алкоголь стирает границы реальности. Зал был забит девушками — живой, пульсирующий океан из кружева, лакированной кожи и густой подводки для глаз. Здесь не было случайных лиц. Кто-то кутался в готическую меланхолию, выставляя напоказ бледную кожу и агрессивный пирсинг, кто-то делал ставку на вызывающую наготу, превращая короткие юбки и глубокие декольте в оружие самообороны. В этом баре шла негласная война за право быть замеченной, за право быть ближе к той энергетике, что сочилась с плакатов на стенах. Всех здесь объединяло одно и то же больное, голодное желание, которое вибрировало в воздухе вместе с басами. Их страсть была чиста и наивна, ведь они не знали, что годы изменят многое, и огонь, который горел в их глазах, превратится в тёплые угли воспоминаний. Жизнь в 2010-м ощущается иначе. И вот они вышли. Рев толпы был подобен цунами из криков и обожания, которое физически ударило в грудь, выбивая воздух. Потолок бара, казалось, прогнулся под этим первобытным восторгом. Сквозь плотные клубы сценического дыма, прошитые ядовито-яркими лучами, проступили их силуэты. Боги, вышедшие из машины хаоса. В центре этого безумия замер Билл — тонкий, пугающе красивый и хищный. Он сжимал микрофон так, словно это было оружие, готовое выстрелить в любую секунду, а его взгляд, обведенный густым углем, обещал каждому в этом зале персональный рай и персональный ад. Рядом, в паре шагов, Том транслировал совсем другую энергию — более приземленную, тяжелую и откровенно наглую. В том, как он небрежно перехватывал гитару, в его расслабленных плечах и низко надвинутой кепке сквозила ленивая сексуальность хищника, который точно знает, что жертва никуда не денется. Его руки, уверенно лежащие на грифе, казались сосредоточением какой-то темной силы, заставляющей колени подгибаться сами собой. В тени за спинами близнецов, словно невидимые механизмы огромного хронометра, работали Георг и Густав. Густав за установкой напоминал сосредоточенного демиурга: каждый его удар по тарелкам разрезал воздух, как гильотина, вбивая ритм прямо под кожу. В его движениях не было лишнего пафоса — только звериная точность и мощь, которая заставляла пол под моими ногами содрогаться. Музыка взвинтилась до предела, переходя в ультразвук, и в этот момент Билл и Том, словно связанные одной цепью, синхронно шагнули к самому краю сцены. Пространство взорвалось. Толпа за моей спиной превратилась в единую, бьющуюся в конвульсиях массу. Девушки в первых рядах зашлись в ультразвуковом визге, их пальцы впивались в воздух, пытаясь выцарапать себе хотя бы щепку от этого божественного алтаря. Одержимость на их лицах выглядела почти уродливо. Тея стояла прямо перед ними. Жар софитов лизал её кожу, заставляя капли пота медленно стекать по позвоночнику. Вокруг бесновался ад, но она оставалась неподвижной, глядя в упор на тех, кто владел этим залом. И они это заметили. Сначала Билл. Его глаза — две черные бездны, подведенные углем — полоснули по мне, как лезвием. Удивление тут же сменилось тонкой, игривой насмешкой, и он едва заметно кивнул Тому, не разрывая нашего контакта. Том склонился над толпой, вцепившись в гриф гитары. Его взгляд, обычно пустой и высокомерный, вдруг стал опасно-острым. Он оценил всё: мою позу, мой ритм, моё ледяное спокойствие. Тея медленно, почти демонстративно отвернулась, разрывая эту невидимую нить, будто было глубоко плевать на их триумф. Внутри всё вибрировало от дикой, злой эйфории. Это был её город. Её время. И, кажется, её правила.

Концерт сдох. Рев толпы, еще секунду назад казавшийся единым живым организмом, начал распадаться на жалкие ошметки криков. Напряжение лопнуло, оставив после себя лишь глухую пульсацию в висках и липкое ощущение постконцертного отката. Свет вернулся внезапно — резкий, он безжалостно полоснул по глазам, напоминая, что магия была лишь игрой воображения и грамотно выстроенных софитов. Зал начал пустеть. Люди потянулись к выходу, оставляя после себя горы пустых пластиковых стаканов, растоптанные листовки и осколки чьих-то дешевых надежд. В воздухе завис запах пота и выдохшегося пива. У барных стоек мгновенно выстроились очереди из тех, кому нужно было залить пустоту после шоу. Рядом с Теей кучка девиц, едва не задыхаясь от собственной значимости, наперебой обсуждала свои «триумфы». Он точно смотрел прямо на меня! Я клянусь, Том улыбнулся, когда я помахала! Да брось, он смотрел в нашу сторону, потому что я была в первом ряду! Тея с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза так сильно, что они застряли бы на затылке. Она смотрела на лица вокруг и видела в них собственное отражение: странную смесь абсолютной наполненности и звенящей пустоты. Все они были здесь случайными попутчиками, запертыми в этой капсуле времени, где Тея впервые за чертовски долгий срок почувствовала себя по-настоящему живой. Уходить не хотелось. Она жадно вдыхала тяжелый воздух бара, пытаясь законсервировать этот момент, оставить его под кожей как страховку от завтрашнего дня. Концерт закончился, но его эхо всё еще вибрировало в её венах, обещая, что этот Берлин она уже никогда не забуду. Тея снова подошла к барной стойке, чувствуя приятную усталость в ногах. Бармен, не дожидаясь вопроса, уже потянулся к бутылке. Он посмотрел на неё как-то иначе — без привычной профессиональной скуки, словно видел в девушке что-то, чего не замечали другие. — Повторить? — коротко спросил он, и на его лице промелькнула тень понимания — Для такой гостьи, как вы, время всегда найдется. Толпа за спиной Теи превратилась в размытый гул, серый шум, который внезапно разрезал один-единственный голос. Бархатный, с усталой хрипотцой после шоу, он прозвучал совсем рядом, заставив её замереть с полупустым стаканом в руке. Этот голос не принадлежал этому пыльному залу, он был из другого измерения. — Бокал вина. Самого темного, что у вас есть, — небрежно бросил он. Тея оборачивалась медленно, боясь, что резкое движение развеет этот морок. Но он был здесь. В паре шагов от неё на высоком стуле сидел тот, кто еще десять минут назад сжигал воздух со сцены. Черная кожа куртки поглощала скудный свет бара, а длинные пальцы с остатками черного лака лениво выстукивали ритм по дереву стойки. Он выглядел измотанным, но эта усталость только добавляла ему опасного, порочного шарма. Когда он повернул голову, Тея увидела его профиль — безупречный, почти пугающий в своей точности. Тонкая штанга в брови и серебро в нижней губе ловили редкие блики неона. Взгляд, обрамленный густыми ресницами, скользнул по бармену ленивой усмешкой. Но здесь, в полуметре от неё, он был живым. От него пахло сценическим дымом, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо острым, что заставляло дыхание перехватывать. Он выпил вино залпом, словно это была не дорогая выпивка, а горькое лекарство от одиночества, которое всегда наступает после триумфа. Медленно поставив бокал на стойку, он повернулся ко ней. Его взгляд не был просто любопытным. Он смотрел долго, пристально, выжигая на сетчатке свой образ. На его губах, испачканных красным вином, медленно, почти осторожно расцвела улыбка. — Долго еще будешь на меня так смотреть? — его голос разрезал шум бара, как лезвие — Я, конечно, привык, но ты делаешь это слишком… Он сидел совсем рядом, расслабленно откинувшись на барном стуле: точёные скулы, тонкая штанга в брови и глаза, в которых тлел опасный азарт. От него пахло кожей, табаком и той самой дикой энергией, что еще недавно выжигала сцену. Тея просто замерла с бокалом у губ, чувствуя, как по венам разливается виски и дурацкое, наглое спокойствие. — Пока не надоест, — ответила Тея так же просто, глядя на его профиль. Билл медленно повернул голову. Глаза у него были уставшие, обведенные потекшим гримом, что делало его взгляд еще более глубоким и болезненным. — Наглая, — коротко констатировал он и едва заметно усмехнулся углом рта — Нравится то, что видишь? — Сойдет, — Тея пожала плечами и наконец отвела взгляд, возвращаясь к своему напитку — Думала, ты выше, если честно. Билл на мгновение замер, переваривая услышанное, а потом вдруг негромко рассмеялся. Он явно оценил шутку: при его росте и платформе это был самый нелепый и дерзкий упрек, который он слышал за вечер. — Все так говорят, — сказал он, подаваясь чуть ближе. Теперь она чувствовала запах его пота, сигарет и какого-то терпкого парфюма. — А потом не знают, куда деться, когда я подхожу к ним. Тея видела, как расширились его зрачки, превращая радужку в тонкий ободок золота под слоем черной подводки. — Тебе часто приходится проверять людей на клаустрофобию? — она не шелохнулась, продолжая сжимать в пальцах стакан с остатками льда. Он протянул руку — медленно, давая ей шанс отшатнуться, — и кончиками длинных пальцев коснулся края барной стойки, перекрывая Тее путь к отступлению. — Ты чертовски колючая, — выдохнул он мне прямо в губы — От кого защищаешься? — спросил он почти шепотом. Его голос теперь звучал совсем иначе: без вызова, просто тихо и устало. Тея продолжала смотреть ему в переносицу, игнорируя эту интимную хрипотцу в его голосе. На таком расстоянии было видно, насколько нелепо и грязно выглядит его сценический грим в обычном свете бара: черные разводы, забившиеся в складки век, и бледность, отдающая болезненной серостью. Он выглядел как человек, который выставил себя на витрину, а теперь удивляется, почему его трогают руками. — От навязчивого сервиса, — ответила Тея, не меняя интонации. — Ты со всеми так? Сначала орешь на стадионе, а потом лезешь в личное пространство первой встречной в баре. Внутри неё разливалось теплое, вязкое бесстрашие — подарок от двойного виски, который она допила слишком быстро. Мир вокруг слегка утратил четкость, зато Билл перед глазами стал гиперреалистичным. Тея видела каждую трещинку на его губах, забившийся в поры грим, и это знание давало ей странную власть. Алкоголь нашептывал, что она может сказать ему что угодно, и ей ничего за это не будет. Её слова, подпитанные хмельной самоуверенностью, попали в цель. Он явно не привык, что его звездный статус называют «навязчивым сервисом». В его глазах вспыхнуло что-то среднее между яростью и азартом. А потом читалось искреннее, человеческое недоумение, смешанное с каким-то диким любопытством. — Слушай. Я просто хотел выпить вина в тишине, — он чуть качнул головой, и одна из его растрепанных прядей упала на лицо. Голос стал тише, но в нем прорезались стальные нотки — Но, кажется, выбрал для этого самое неподходящее место и самого неподходящего человека. И от этого его вида — резкого, настоящего, задетого прямотой Теи, но не сломленного — она заводилась, блять, ещё сильней. Это было как удар током в соленой воде. Внутри всё вибрировало от осознания, что этот парень, за которым охотятся миллионы, сейчас стоит здесь и борется с желанием либо послать её к черту, либо остаться. Виски в Тее окончательно вытеснило страх, оставив только звенящую ясность и этот дикий, пьяный азарт. Она медленно, почти вызывающе, протянула ему руку. — Тея, — представилась она, глядя прямо в его потемневшие глаза. Он посмотрел на ладонь Теи с таким выражением, будто она предложила ему не знакомство, а контракт с дьяволом или заряженный револьвер. Его взгляд — странный, тяжелый, сканирующий — задержался на её пальцах, прежде чем он медленно, словно нехотя, накрыл их своей рукой. Его кожа была горячей, сухой и пахла металлом от колец. — Билл, — отозвался он, хотя в этом зале не было никого, кто не знал бы его имени. Тея не стала разрывать контакт. Вместо этого она вытащила из кармана джинсов смятый клочок бумаги — какой-то старый чек или листок из блокнота — и огрызок карандаша. Не отрывая взгляда от его лица, она быстро нацарапала семь цифр, которые успела подсмотреть в свой «новый» телефон. Она вложила бумажку прямо в его ладонь, чувствуя, как его пальцы рефлекторно сжались вокруг нее. — На случай, если тишина тебе всё-таки надоест, — бросила Тея, отпуская его руку. Билл открыл рот, явно собираясь что-то бросить Тее в ответ, но звук его голоса утонул в бесцеремонном вторжении. Словно из ниоткуда, пространство у стойки заполнили Том и Георг. Георг, молчаливый и отстраненный, просто прислонился к стене с бутылкой воды, всем видом показывая, что хочет только одного — чтобы этот вечер поскорее закончился. А Том не собирался заканчивать. Он ввалился в их пространство, принося с собой запах пота, дорогих сигарет и той специфической наглости, которая бывает только у людей, привыкших брать всё без спроса. Он оперся на стойку, беспардонно втискиваясь между Теей и Биллом, и его взгляд — липкий, оценивающий — прошелся по ней сверху вниз, задерживаясь на губах девушки чуть дольше, чем позволяли любые приличия. — Билл, это что за красотка? — он бросил это брату, даже не потрудившись посмотреть на него. — Могу я с ней познакомиться или ты уже забронировал это место на ночь? Тея почувствовала, как по коже пробежал холодный ток — не от робости, а от смеси тревоги и нарастающего бешенства. Её никто не спрашивал, хочет ли она этого цирка. Она сидела, сжимая стакан, и кожей ощущала, как они превращают её в пустышку, в трофей, который не имеет права голоса в их маленьком семейном поединке. Билл напрягся. Тея заметила, как его челюсть едва заметно дёрнулась, а в глазах, только что казавшихся человечными, снова застыл колючий лед. Он просто не выносил, когда Том лез в его пространство своими грязными руками. — Оставь её в покое, Том, — голос Билла был тихим и бесцветным, как осенний дождь. — Твои заходы сегодня смердят скукой. У неё есть имя, и она уже сказала мне всё, что хотела. Том медленно, будто взвешивая каждое слово, повёл рукой в сторону Теи. В этом жесте было столько снисходительности, что у девушки свело зубы. Он посмотрел на неё, игнорируя предупреждение брата, и его улыбка стала еще шире, еще ядовитее. — Раз у неё оно есть, может, она сама решит, когда ей открывать рот? — Том лениво перевел взгляд на Билла, наслаждаясь тем, как тот закипает. — Расскажи нам, крошка, он уже начал ныть про тяжёлую долю звезды? Билл не выдержал. Он медленно, но грубо взял Тома за плечо. Тея увидела, как его длинные пальцы впились в ткань куртки брата с такой силой, что костяшки побелели. — Ты пьян, Том. Не устраивай тут цирк. Он дёшево смотрится, — процедил он сквозь зубы. Улыбка Тома застыла. Его глаза, всегда полные ленивого озорства, на мгновение вспыхнули чем-то острым и слишком трезвым для его состояния. Он не сопротивлялся, лишь едва заметно повел плечом, проверяя границы дозволенного, но Билл держал его мертвой хваткой. Они замерли, глядя друг на друга, и в этом немом диалоге я была лишь помехой, случайным свидетелем их бесконечной внутренней войны. Билл отпустил его плечо так же резко, как и схватил. Движение было рваным, злым. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах не было ни капли извинения. Там горел вызов, смешанный с остаточным адреналином. Билл смотрел на меня так, будто это я была виновата в том, что он только что сорвался. В этом взгляде читалось: «Видишь, во что ты меня втягиваешь?». Никакой вины — только раздражение от того, что его заставили обнажить зубы в этом дешёвом баре. В этот момент к ним подошёл Густав. Он даже не заметил Тею. Его голос, громкий и сухой, резко ворвался в их пространство, окончательно разбивая остатки того интимного кокона, в котором она с Биллом варилась последние десять минут. — Всё, давайте собираться. Машина уже ждёт, — бросил он, обращаясь к парням. Густав не играл в их игры, он просто выполнял свою работу. Билл устало выдохнул. Тея увидела, как его плечи поникли, а спина ссутулилась, словно он разом сбросил с себя всю эту наэлектризованную концентрацию. Весь его пафос и холодность стекли с него, как старая краска, оставляя лишь изможденного парня, который едва держится на ногах. Том, услышав голос Густава, тут же отвел от неё взгляд. Это было почти обидно — как быстро он выключил свой интерес, стоило появиться кому-то из «своих». Он просто пожал плечами, возвращая на лицо ту самую фирменную улыбку, которая ничего не значила. — Идём-идём, — ответил Том, уже разворачиваясь в сторону выхода. Он забыл про Тею за долю секунды, словно она была прочитанной и выброшенной газетой. Тея осталась сидеть у барной стойки, не спеша допивать то, что осталось на дне. Внутри всё еще вибрировало эхо их голосов, но теперь, когда они ушли, это казалось чем-то далеким и почти нереальным. Тея поймала свое отражение в мутном зеркале за бутылками и коротко, зло усмехнулась сама себе. — Пф… Самоуверенность Тома — это, конечно, диагноз, — прошептала она, чувствуя, как алкоголь приятно тупит остроту момента. — И что в нём девушки находили? Дешёвый напор и дреды… Просто шумный придурок, который боится, что если он замолчит хоть на секунду, все заметят, насколько он пустой. Обычный паразит на таланте брата. Тея замерла, уставившись в одну точку на стойке, где остался мокрый след от его ладони. Бар вокруг продолжал жить своей гнилой жизнью, но теперь, когда Каулитцы исчезли, декорации начали стремительно осыпаться. Наркотическая дымка их звездности выветрилась, обнажая реальность во всей её неприглядности. Музыка, которая казалась атмосферной, теперь просто била по ушам однообразным, дешевым битом. Запах дорогих сигарет Тома сменился вонью застарелого перегара и пролитого пива. Свет, который минуту назад казался интимным, теперь выглядел просто тусклым и грязным, выхватывая из темноты обшарпанные углы и чьи-то потные лица. Она тряхнула головой, пытаясь прогнать это липкое чувство разочарования. Храбрость выветривалась, уступая место холодному вопросу. А что дальше? … Слишком поздно для сожалений. Тея нащупала в кармане ключи и поняла, что единственное, чего она сейчас хочет — это выйти на свежий воздух и смыть с себя этот вечер вместе с запахом чужого пота и дешёвого триумфа.