Эхо Берлинского Сбоя

***

Интересно, сколько раз я буду просыпаться разбитой? …

Свет был лишним. Тея не открывала глаз, пытаясь удержать внутри остатки сна, где не было ни 2010-го, ни липкого страха, ни этого гулкого одиночества. Но тело предавало. Горло саднило от табачного дыма, а в висках пульсировала тяжёлая, монотонная мигрень. Ткань платья, пропитавшаяся запахом пота, липко потянулась за кожей. Колготки. Чёртова сетка, разорванная на колене ещё вчера в каком-то пьяном порыве, теперь впивалась в бедра, напоминая о том, что сил раздеться у неё просто не хватило. Тея заползла в эту кровать как побитый солдат — в ботинках, пьяная в хлам и бесконечно одинокая. Сука. ​Пальцы привычно нырнули под подушку. Холодный корпус телефона обжёг ладонь. Экран был девственно чист, ни одного уведомления. Прекрасно. ​На тумбочке, рядом с пустым стаканом, сидел плюшевый медведь — или какая-то другая бесформенная пушистая дрянь с оторванным бантом. Вид у неё был такой же потасканный, как и у Теи. Она видела её впервые. В лапах игрушка сжимала небрежно вырванный листок бумаги, свернутый в трубочку. ​Пальцы дрожали, когда я разворачивала свёрток.

​«Я попросил моего водителя отвезти тебя домой и довести до нужной квартиры. Пьяная ты была прям в хлам. Совесть, считай, оставить тебя там не позволила»

Тея перечитала записку дважды. «Совесть»… Значит, вчерашнее не было галлюцинацией. Водитель, чужая квартира, плюшевый заложник фанатской любви… Он проследил, чтобы она не сдохла в какой-нибудь подворотне. ​Тея отбросила записку обратно на тумбочку. Тонкая бумага спланировала прямо на лапы медведю, прикрывая его позорно оторванный бант. Оставим. Тея поднялась. Шаг, другой. Ледяной пол немного отрезвлял. В ванной зеркало встретило её безжалостно. Настоящая катастрофа: под глазами черные тени от туши, на щеке — след от залома подушки, а на шее… Тея коснулась кожи пальцами. Нет, слава богу, засосов не было. Только бледная кожа и липкий налёт вчерашнего вечера. Когда она вышла, завернутая в колючее полотенце, взгляд снова упал на тумбочку. Телефон по-прежнему молчал. Но теперь это не пугало. Теперь это злило. Тея подошла к окну, отодвинула занавеску и посмотрела на Берлин. Город был серым, угрюмым и совершенно равнодушным к её драме. Она достала из пачки последнюю сигарету, щелкнула зажигалкой и затянулась, обжигая легкие. Её родной город. Почему-то странно было видеть его таким. Тея стояла у окна, наблюдая, как дым медленно тает в холодном воздухе, и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна. Стыд. Он накрыл меня внезапно, вытесняя утреннюю злость. ​«Паразит на таланте», «пустой придурок»… Боже, я реально это сказала? Тея закрыла лицо ладонями, и пальцы всё ещё пахли тем самым баром. Вчера, под кайфом от собственного адреналина и дешевого виски, это казалось гениальным планом. А сейчас, в сером свете дня, это выглядело как форменное самоубийство. Она же фанатка. Она же годами собирала их постеры, знала их интервью наизусть, плакала под их песни… А вчера вела себя как последняя стерва. ​— Дура, — выдохнула Теи в пустоту комнаты — Какая же я дура. Взгляд зацепился за то, чего она вчера в пьяном угаре даже не заметила. В углу, на шатком столе под грудой каких-то журналов, стоял старый стационарный компьютер. Большой монитор с «пузом», куча проводов… Системник взвыл в последний раз и затих, выплюнув на экран рабочий стол с какими-то нелепыми обоями — кажется, это был какой-то готический замок в тумане. Курсор замер над иконкой «Мои документы». Тея сделала вдох, который отозвался болью в ребрах, и кликнула. ​На первой же фотографии, открывшейся в предпросмотре, была она. Девушка на снимке улыбалась — дерзко, немного вызывающе. Короткая черная стрижка, острые скулы, тяжелый взгляд. Её звали Тея. Но фамилия была другой. Чужой. Она резала глаза, как опечатка в собственном паспорте. ​Тея лихорадочно листала посты в её социальной сети. Вот она с каким-то мужчиной — седина на висках, властный разворот плеч. «Дядя Ганс всегда знает, как меня пристроить» ​А вот пост, датированный концом августа. Фотография официального письма с гербом: Университет искусств Берлина (UdK). Она поступила. Она должна была рисовать, созидать, ходить на лекции по истории искусств… Такая же творческая личность, как и я. ​— Где же ты теперь? — прошептала Тея, глядя в черные глаза своего двойника. Тея нажала «Завершение работы». Гудение системного блока пошло на спад, как затихающий двигатель самолета. Тея откинулась на спинку стула и закрыла глаза, чувствуя, как веки всё ещё покалывает от мерцания монитора. Так дело не пойдёт. Она медленно поднялась и подошла к ростовому зеркалу в углу. Оно было старым, с мутными разводами по краям. Тея вглядывалась в свои черты, и внутри неё росла навязчивая, зудящая мысль: она должна соответствовать. Чтобы выжить в этом времени, чтобы не выглядеть случайным сбоем в матрице, она обязана стать похожей на неё. Её рука сама нащупала на комоде тяжелые канцелярские ножницы. Металл был холодным и равнодушным. Тея схватила приличную прядь волос, чувствуя их живое тепло, и поднесла лезвия к самому виску. Один щелчок — и она станет частью этого десятилетия. Один жест — и она окончательно признает поражение перед этим временем. Тея замерла. Холодная сталь коснулась кожи, и этот мимолетный контакт подействовал как пощечина. — К чёрту. Тея с силой отшвырнула ножницы на кровать. Они глухо звякнули, подпрыгнув на измятом покрывале, и замерли. Внутри неё вместо готовности к жертве вскипела глухая, черная ярость. Она не собиралась кромсать себя ради того, чтобы вписаться в чужой формат. Не для этого она здесь. Она подошла к зеркалу вплотную, почти касаясь лбом холодного стекла. — Прости, Тея, но я не буду под тебя подстраиваться, — прошептала она своему отражению, и в этот раз в её глазах не было страха. Резкий звук уведомления на телефоне заполнил всё пространство комнаты, заставив Тею вздрогнуть. Она мгновенно отшатнулась от зеркала, словно стекло обожгло ей лоб. Реальность вернулась рывком — холодная, сухая и лишенная драматизма. Она сделала шаг к кровати, чувствуя, как адреналин медленно вымывается из вен, оставляя после себя лишь неприятную пустоту под ложечкой. На экране светилось одно новое сообщение с незнакомого номера. Билл: Это я, Билл. Надеюсь, ты не выкинула медведя. И что голова у тебя болит меньше, чем у меня. Вообще-то за спасение твоей пьяной задницы полагается как минимум спасибо. Я до сих пор не понял, кто ты вообще такая и откуда взялась. Надо это исправить. Как насчёт встречи? ​Тея перечитала сообщение трижды, и с каждым разом краска стыда заливала лицо всё сильнее. «Пьяная задница». Господи. Желание провалиться сквозь землю было почти физическим. Но бежать было некуда. Тея сидела в чужой квартире, в чужом времени, и единственный человек, который хоть как-то коснулся её реальности, ждал ответа. И она понимала, что исправить нужно в первую очередь своё вчерашнее скотское поведение. ​Пальцы подрагивали, когда она набирала ответ. Тея: Привет. Медведь на месте. И мне правда очень жаль за то, что я наговорила вчера. Это было… лишним. Спасибо, что не бросил меня на обочине. Давай встретимся. Напиши, куда мне приехать

***

Стеклянная дверь отозвалась коротким, почти хрустальным звоном, отсекая шум берлинских улиц. Ожидаемого гула не было — заведение встретило Тею тишиной. Тёмно-коричневые стены съедали скудный дневной свет, оставляя лишь пятна от ламп на разрозненной мебели. На стенах в строгих рамках застыли чьи-то лица — старые кинодивы и джазмены, чьи имена давно стерлись из памяти города. В углу, подпирая массивный книжный шкаф, дремала забытая гитара. Слой пыли на её деке блестел в косом луче света, словно седина. Тея заметила его сразу. Билл сидел в самом углу, там, где свет из окна едва пробивался сквозь густую тень, и медленно, почти лениво цедил кофе. Даже здесь, в этом забытом богом месте, он умудрялся занимать собой всё пространство. Его волосы, лишенные привычного лака, рассыпались по лбу мягкими вороновыми перьями. Он выглядел непривычно по-домашнему, почти трогательно, если бы не этот тяжелый взгляд, который он бросил на девушку поверх чашки. В нём было что-то необузданное, прирученное лишь на время этой встречи, и это притягивало Тею сильнее, чем любой его сценический образ. Она сделала шаг к его столику, чувствуя, как вчерашнее «прости» застревает где-то в гортани. — Привет, Билл, — Тея старалась дышать ровно, не выдавая ни капли того хаоса, что творился внутри. Она придала своему голосу невозмутимый вид. Он не ответил сразу. Медленно, почти демонстративно, Билл поставил чашку на блюдце. Его глаза, обведенные естественной тенью, медленно скользнули по лицу девушки, задерживаясь на губах, а потом снова вернулись к взгляду «глаза в глаза». — Присела бы ты, Тея, — произнес он, и в его голосе не было ни капли той злости, которую она ожидала. Только мягкая, тягучая хрипотца. Он кивнул на свободное кожаное кресло напротив. Тея села, чувствуя, как спина каменеет. Билл подался вперед, опираясь локтями о край стола, и теперь она чувствовала тонкий шлейф его парфюма — сложный, холодный аромат, в котором горечь пережженного сахара смешивалась с запахом мокрого асфальта и едва уловимым, колким шлейфом ладана. Это был запах дорогого одиночества, который совершенно не вязался с уютной пылью этого кафе. — Твой ответ в смс был подозрительно вежливым, — он прищурился, и в уголках его глаз промелькнула тень усмешки. Под этим взглядом Тея окончательно утратила остатки своей напускной невозмутимости. Пальцы машинально вцепились в ремешок сумки, и она опустила глаза на столешницу, где солнечный луч подсвечивал мельчайшие царапины на дереве. — Я… — голос предательски дрогнул, и ей пришлось прокашляться — Честно говоря, я даже не всё помню. Но того, что всплывает в памяти, достаточно, чтобы захотеть стереть этот вечер. Билл, я не должна была так с тобой разговаривать. Это было грубо, неадекватно и… — она на мгновение запнулась, подбирая слово, — и несправедливо. Наверное. Тея рискнула поднять на него взгляд. Он молчал, продолжая изучать её с тем же нечитаемым выражением лица, словно она была каким-то редким экспонатом, который внезапно заговорил на человеческом языке. — Виски — плохой советчик, — выдавила Тея из себя слабую попытку улыбки, которая тут же погасла. — Но это меня не оправдывает. Мне правда очень жаль. Я не знаю, что на меня нашло. Билл слегка наклонил голову набок, и прядь тёмных волос упала ему на лицо. Он не торопился принимать её извинения, и эта затянувшаяся пауза начала давить Тее на плечи сильнее, чем похмелье. Билл наконец отвел взгляд от её рук и снова сделал глоток кофе, который, должно быть, уже давно остыл. — «Всё навалилось», — повторил он тихим, задумчивым эхом — Ладно, проехали. Считай, что твой долг по части «спасибо за задницу» закрыт. Но ты так и не ответила на мой главный вопрос. Кто ты такая? Тея позволила себе слабую, чуть ироничную улыбку и откинулась на спинку кресла, копируя его расслабленную позу. — Я Тея. Я из другого города, и я здесь совсем недавно. Приехала учиться на дизайнера. Это всё, что тебе нужно знать, чтобы просто поддержать разговор. Билл поставил чашку на стол, фарфор звякнул о дерево. Он смотрел на девушку в упор, без всякого стеснения, явно пытаясь сопоставить ту невменяемую девчонку из машины с этой притихшей студенткой. — Дизайнер, значит, — наконец произнес он, и в его голосе проскользнула сухая, почти деловая интонация — Это объясняет, почему ты вчера выглядела… слегка эксцентрично. Он не выглядел очарованным. Скорее, он просто проверял ответ Теи на прочность, прокручивая его в голове. Его взгляд переместился на окно, будто он на секунду забыл о существовании девушки. — Здесь таких, как ты, по пять человек на каждый квадратный метр. Все хотят что-то «проектировать», пока жизнь не проектирует их самих. — Ты сейчас насмехаешься надо мной? — Тея спросила это тише, чем хотела, но в голосе прорезались те самые колючие нотки из вчерашнего вечера. Билл не улыбнулся. Он продолжал смотреть в окно, где по серому асфальту размазывались огни проезжающих машин. Его профиль в этом свете казался острым. — Нет, — наконец произнес он, поворачиваясь к ней. Взгляд стал непривычно тяжелым — Совсем нет. Просто… иногда случаются странные совпадения. Стечения обстоятельств, в которые я обычно не верю. Тея нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. Он что, о том, как она свалилась ему на голову у бара? Он словно взвешивал что-то на невидимых весах. На одной чаше была его привычная жизнь — закрытая, охраняемая, полная проверенных людей и контрактов. На другой — Тея, девчонка из ниоткуда, которая за одну ночь успела его оскорбить, заинтриговать и, кажется, нащупать какую-то болезненную точку в его душе. Он решал, стоит ли открывать дверь в свой мир этой странной незнакомке, или лучше прямо сейчас расплатиться по счету и навсегда забыть о её существовании. — У нас скоро тур, — он сказал это так буднично, будто речь шла о походе за хлебом — И новый материал. Мне нужна обложка. Что-то, что не будет выглядеть как очередная глянцевая херня для тринадцатилетних девочек. Он подался еще ближе, и она снова почувствовала его холодный аромат. — Спроектируй мне обложку. Считай это моим официальным предложением о сотрудничестве. А также… считай я тебе даю шанс искупить вою вину. Он медленно оторвал руку от стола и протянул её Тее — ладонью вверх. Это был тот самый жест, которым она вчера нагло всучила ему свой номер. Тея смотрела на его тонкие, длинные пальцы, и внутри всё сжалось. Где-то на задворках сознания билась мысль, что она ввязывается в опасную игру, и что это ложь, которая рано или поздно вскроется. Но страх разоблачения был ничем по сравнению с внезапным, острым холодом, который прошил Тею при мысли, что он может сейчас просто встать и уйти. Она отчаянно хотела его… не только как шанс на спасение, но и как человека, за которого можно зацепиться, чтобы не сойти с ума в этом прошлом. Тея не могла позволить ему исчезнуть. — Договорились, — выдохнула она, стараясь, чтобы ладонь не дрожала. Она протянула руку в ответ и вложила свои пальцы в его ладонь. Контакт был коротким, но кожа к коже — это ощущалось как удар тока. Его пальцы были прохладными, но хватка оказалась неожиданно крепкой, закрепляя их негласную, странную связь. Мы просидели еще минут двадцать. Напряжение, которое до этого вытягивало позвоночник в струну, наконец начало отпускать. Они говорили о Берлине — не о том глянцевом городе с открыток, а о его темных углах, о запахе метро и о том, как трудно здесь найти по-настоящему хороший кофе. Билл оказался на удивление интересным собеседником: он не пытался казаться умнее или важнее, он просто делился своими наблюдениями, иногда вставляя едкие, но точные замечания. Тея поймала себя на том, что перестала следить за своей позой. В его присутствии, несмотря на всю его «звездность», было странно спокойно. Словно они оба были на одной частоте — два человека, которые не совсем вписываются в этот яркий, шумный мир. — Ладно, — Билл бросил взгляд на свои часы и резко выпрямился, возвращая себе привычную собранность. — Мне пора. Дела не ждут. Он встал, и Тея невольно последовала его примеру. В этом движении было что-то синхронное, почти автоматическое. — Я пришлю тебе детали по проекту, — добавил он, накидывая на плечо куртку. Билл бросил на стол купюру, даже не глядя на номинал, и направился к выходу. Тея смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри медленно оседает пыль этого странного, переломного дня. Она вышла из кафе через пару минут после того, как за Биллом закрылась дверь. Воздух на улице успел остыть и стать тяжелым, предвещая смену погоды. Тея пошла по знакомым улицам Берлина — города, который теперь казался ей одновременно родным и пугающе чужим. Хорошо, что ей не нужно было искать дорогу по карте; ноги сами несли её в сторону дома, минуя переулки, которые она знала еще до того, как её жизнь превратилась в этот странный временной кульбит. Девушка шла, прокручивая в голове их разговор. Рука, которую он сжимал, всё еще хранила фантомное ощущение его холодных пальцев. Небо над головой окончательно налилось свинцом. Первые капли упали на асфальт внезапно — тяжелые, размером с монету. А через секунду небо просто лопнуло, обрушив на город сплошную стену серой воды. Это был типичный ледяной берлинский ливень, который в мгновение ока пропитал куртку Теи насквозь. — Блядь! — вырвалось у неё само собой. — Ну конечно, именно сейчас! Тея выругалась вслух, не заботясь о том, слышит ли её кто-то из редких прохожих. Вода заливала глаза, холодные струйки стекали за воротник, заставляя кожу покрываться мурашками. Она прибавила шагу, почти переходя на бег, хлюпая по лужам, в которых дрожали отражения неоновых вывесок. Этот дождь словно пытался смыть с неё всё: и страх перед будущим, и ту нелепую надежду, которую она только что купила ценой новой лжи. Дверь квартиры захлопнулась, отсекая шум ливня, но холод уже успел пробраться под кожу. Тея стояла в прихожей, тяжело дыша, а с краев куртки на старый паркет стекали грязные ручейки. Внутри было темно и пусто. Этот дом всё еще казался ей декорацией к фильму, который она смотрит, но не может выключить. Она начала сдирать с себя мокрую одежду прямо здесь, у порога. Джинсы, ставшие тяжелыми и липкими, куртка, свитер — всё это полетело в сторону, в глубь темного коридора, шлепаясь о пол бесформенными комьями. Ей было плевать, где они упадут. Она осталась почти голая, чувствуя, как по плечам бежит колючий озноб от сквозняка. Тея рывком встряхнула волосами. Вода стекала по спине, заставляя её вздрагивать. Она обняла себя за плечи, пытаясь согреться, и побрела в сторону кухни, где на столе всё еще сидел тот самый медведь. В полумраке его пуговичные глаза поблескивали, как два немых свидетеля её падения. Девушка прислонилась лбом к прохладной стене и закрыла глаза. Теперь, когда адреналин от встречи выветрился, осталась только гулкая пустота. Она — Тея. Но правда в том, что она здесь никто. Призрак, который только что пообещал звезде мирового масштаба нарисовать его душу. — Ну и во что мы влипли? — шепнула она в темноту, обращаясь то ли к медведю, то ли к самой себе. До Теи только сейчас начал доходить смысл случившегося. Это был не сон и не похмельный бред. Она. Будет. Работать. С ним. Дурацкая, широкая улыбка сама собой расплылась по её лицу. Внутри всё запело. Тея сорвалась с места и сделала быстрый, ломаный круг по комнате, едва не задев кресло. Ноги сами повели в каком-то диком, победном танце. Она покружилась, чувствуя, как капли воды разлетаются с волос, словно искры. Один оборот, второй… Голова слегка закружилась, и она упала на кровать, раскинув руки в стороны и глядя в темный потолок. — Да! — выдохнула она, и этот шепот прозвучал громче любого крика — Чёрт возьми, да! Где-то в ванной методично капала вода, отсчитывая секунды её новой, украденной жизни.

***

В салоне пахло новой кожей и чем-то стерильным, холодным. Билл откинулся на заднее сиденье, закрыв глаза. Водитель молча тронулся с места. Огни вечернего Берлина начали расплываться по боковому стеклу длинными неоновыми полосами, превращая город в абстрактную картину, написанную тушью и светом. Билл не смотрел на дорогу. Он слушал тишину, которая после голоса этой девчонки казалась слишком ровной и ненастоящей. Он медленно поднёс ладонь к лицу — ту самую, которой коснулся её руки. Кожа всё ещё хранила едва уловимое тепло. Это раздражало и будоражило одновременно. — Что за хуйня… — прошептал он в пустоту салона, не открывая глаз. Он сам не понимал, зачем это сделал. Зачем предложил контракт человеку, чью фамилию даже не знал наверняка? В его мире всё просчитывалось юристами и менеджерами за месяцы до первого штриха. А сейчас он просто доверился импульсу. Это пиздец как глупо. Машина плавно неслась сквозь берлинские сумерки. Его жизнь уже давно не принадлежала ему. Она была расписана по минутам между Томом, менеджерами и миллионами людей, которые хотели от него только одного — чтобы он оставался той самой картинкой с обложки. К двадцати годам он узнал об одиночестве больше, чем старики на скамейках в парке. Он открыл глаза и посмотрел в окно. В отражении стекла он видел свое лицо — слишком идеальное, слишком выверенное. Даже без макияжа в его чертах сквозила какая-то высокомерная усталость. Он знал, что он сложный. Но именно это помогало ему не рассыпаться в пыль под давлением славы. В этом городе каждый второй считал себя особенным, пока Билл не покупал их время, их идеи или их молчание. Машина замерла перед высокими воротами. Билл вышел, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и быстро зашагал к дому, подставив лицо остаткам ливня. Ему нужно было смыть это странное послевкусие кофе и чужого взгляда. Внутри дома было слишком тихо и слишком светло. Билл сбросил промокшую куртку прямо на мраморный пол и прошел в гостиную. Том был там. Он развалился на огромном кожаном диване, закинув ноги на кофейный столик, и лениво перебирал струны неподключенной электрогитары. Том даже не поднял головы, но Билл кожей почувствовал, как брат мгновенно «просканировал» его состояние. — Ты опоздал на два часа, — голос Тома был низким и расслабленным — Теперь придётся репетицию проводить до поздней ночи. Билл ничего не ответил. Том наконец отложил гитару и сел ровнее, щурясь от света ламп. Его взгляд, цепкий и беспардонный, замер на лице брата. Он встал, по-хозяйски засунув руки в карманы широких штанов, и подошел ближе, нарушая личное пространство Билла. Том всегда знал, когда брат врёт. — У тебя взгляд… какой-то дерганый, — Том наклонил голову, изучая его. Присутствие Тома, его вездесущий взгляд и эта манера лезть в самую душу сейчас ощущались как наждачная бумага по открытой ране. Он медленно повернул голову, глядя на брата с нескрываемым, холодным раздражением. — Знаешь, Том… Иногда я искренне жалею, что ты мой брат. Твоя привычка обнюхивать меня каждый раз, когда я возвращаюсь домой, начинает утомлять. Том замер на секунду, переваривая этот выпад, но его лицо не дрогнуло. Напротив, оно мгновенно преобразилось. Напряжение исчезло, сменившись чем-то вызывающе-веселым. Он нагло осклабился, обнажая зубы в той самой усмешке, которая сводила с ума фанаток и выводила из себя менеджеров. Он сделал еще один шаг, почти сталкиваясь с Биллом плечами, и похлопал его по груди. — О, я тоже тебя люблю, — Том подмигнул ему, ничуть не задетый грубостью — Видишь, как нам повезло? Мы созданы друг для друга. Ты — чтобы злиться и строить из себя трагическую принцессу, я — чтобы напоминать тебе, какой ты на самом деле заноза в заднице. Он отошел к дивану, по пути бесцеремонно выхватив из рук Билла стакан и ставя его на край стойки. Дверь в гостиную распахнулась, и в комнату, наполненную ленивым дымом и братскими колкостями, ввалились Георг и Густав. Они выглядели так, будто последние несколько часов провели в бетонном бункере — серые лица, растрепанные волосы и та самая специфическая тишина, которая бывает у людей, слишком долго слушавших громкую музыку. Георг на ходу стянул с себя кожаную куртку, бросив её на подлокотник ближайшего кресла, и устало провел ладонью по лицу. — Если я услышу еще хоть одну версию вступления к «Dark Side», я засуну свой бас в горло нашему звукоинженеру, — проворчал он, направляясь прямиком к холодильнику — Билл, ты где пропадал? Йост в ярости. Он звонил Густаву трижды, думал, что ты сбежал в монастырь после вчерашнего. Густав, который молча тащился следом, просто кивнул Биллу, тяжело опускаясь на стул у барной стойки. Он выглядел самым вменяемым из них всех, но в его глазах читалась та же смертельная усталость. Он с грохотом выставил на стол несколько бутылок пива и упаковку холодного сэндвича, найденного в недрах холодильника. Он явно не собирался продолжать допрос — его больше волновал пустой желудок. — Не суть, — буркнул Георг, срывая крышку с бутылки — Густав, ты слышал, что они хотят сделать с ударными во втором куплете? Это же просто каша. Какой-то индустриальный шум вместо ритма. Густав подпер голову рукой, медленно моргая. Кажется, он был готов уснуть прямо здесь, под аккомпанемент споров. Он лениво притянул к себе одну из бутылок. — Им кажется, что это добавит нам «взрослости», — отозвался он глухо — Больше лязга, меньше мелодии. Йост говорит, что это тренд. А по мне, так это просто больно слушать. — Тренд — это когда ты делаешь что-то новое, а не когда копируешь, — вставил Том, снова лениво перебирая струны гитары, но на этот раз без звука — Мы звучим так, будто пытаемся понравиться критикам, которые нас всё равно ненавидят. Они продолжали спорить, перебрасываясь техническими терминами и жалобами на лейбл, создавая привычный, уютный и одновременно удушающий фон. Билл стоял чуть поодаль, в тени высокого шкафа, и смотрел на них так, словно видел их через толстое стекло. — Заткнитесь. Все. Билл вышел из тени шкафа, и свет люстры резко очертил его осунувшееся лицо. Он смотрел на них с тем самым выражением, которое группа знала слишком хорошо: когда Биллу Каулитцу становилось окончательно наплевать на чужую усталость. — Мы ни хрена не сделали за весь день — он медленно обвел взглядом присутствующих — Мы провалили график, мы пропустили звонки, и единственное, чем вы заняты — это дележка сэндвичей и обсуждение того, как нас все ненавидят. Том перестал дёргать струны и поднял бровь, явно забавляясь этой вспышкой, но промолчал. Он знал, когда брата лучше не перебивать. — В студию. Сейчас, — Билл не просил, он отдавал приказ — Мне плевать, сколько версий «Dark Side» вы уже слышали. Мы будем репетировать, пока у Георга не отсохнут пальцы, а Густав не начнет попадать в ритм. И если кто-то еще раз упомянет Йоста или дизайнеров мерча до конца ночи — я заставлю его жрать эти самые сэндвичи вместе с упаковкой. Георг недовольно цокнул языком и, проворчав под нос что-то об «истеричных вокалистах», нехотя поднялся с дивана. Густав просто молча поставил бутылку и выпрямил спину, принимая неизбежное. Том задержался на мгновение дольше остальных. Он не двигался, продолжая сидеть в своей расслабленной позе, но его взгляд изменился. В нем больше не было насмешки. Только острое, колючее любопытство и тень того самого глубокого уважения, которое он испытывал лишь к одному человеку в этом мире. Том коротко кивнул, словно подтверждая какой-то свой внутренний вывод, и бесшумно исчез в дверном проеме вслед за остальными. Билл остался в гостиной один. Тишина, наступившая после ухода группы, больше не давила на него — она подчинялась ему. Он стоял неподвижно, слушая, как в глубине дома затихают шаги и хлопают двери студии. Он медленно обвел взглядом пустую комнату, брошенные куртки, пустые бутылки. Хаос, который он только что упорядочил одним своим словом. Психологическое напряжение, терзавшее его в машине, сменилось странным, почти болезненным удовлетворением. Ему было необходимо чувствовать эту власть над людьми, чтобы не чувствовать власти времени над собой. На его губах медленно, едва заметно проступила улыбка. Ему нравилось, когда всё шло как надо. Ему нравилось быть центром этого шторма. Билл подошел к двери, коснулся пальцами выключателя, погружая гостиную в полную темноту, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.