Эхо Берлинского Сбоя

***

— Давай, Густ, ещё подход. Не халявь. Гриф впился в ладони, и металлическая насечка больно полоснула по мозолям. Густав чувствовал, как мышцы плеч плавятся, сгорая ровным белым пламенем. В голове всё еще стучал тот самый ритм — чужой, ломаный, совсем не похожий на их выверенный стиль. Серая, потемневшая от пота футболка липла к горячей коже. На долю секунды он замер с весом у груди, ощущая, как предательски дрожат перенапряженные трицепсы. Вены на предплечьях вздулись, превращаясь в отчетливый, жесткий рельеф. На четвертом подходе мышцы предплечий окаменели, наливаясь свинцом. Рывок — и металл со звонким, победным лязгом встал на стальные крюки стоек. — Чисто дожал, — Георг хлопнул его по плечу, отходя в сторону и потянувшись за бутылкой воды. Капли пота срывались с кончика носа, разбиваясь о кафельный пол. Тело вибрировало от усталости, но этот физический гул был куда приятнее той каши, что варилась в мыслях последние дни. Том, перекинув через плечо влажное полотенце, остановился на секунду, бросив косой взгляд на блины, нанизанные на штангу Густава. На губах заиграла та самая знакомая, чуть ленивая и колючая ухмылка. — Что-то ты, Густ, слабенький стал, — Том по-хозяйски похлопал по грифу, словно проверяя его на прочность — Раньше ты этот вес на разминке подкидывал, а сейчас сидишь, как после марафона. Видимо старость не в радость. Взгляд был прямой и абсолютно пустой, без тени раздражения, которое так хотел вызвать Том. Он небрежно вытер ладони о штаны. — В состязании по самолюбованию мне с тобой всё равно не сравниться, Том. Так что свои позиции я уступаю без боя. Том лишь неопределенно хмыкнул, демонстрируя полное безразличие к словам барабанщика. Он откинул голову назад, жадно делая несколько крупных глотков прямо из горлышка пластиковой бутылки. Капля воды скатилась по его подбородку, теряясь в вырезе майки. Свободной рукой он небрежно взъерошил свои дреды, поднимая вокруг себя облако мелких брызг. — Правильно. Береги суставы, старик. Бросив на прощание еще одну колючую ухмылку, он развернулся и вальяжной походкой направился в сторону раздевалок, оставляя за собой шлейф излишней самоуверенности. — Его эго занимает в этой комнате больше места, чем всё оборудование, — негромко произнес Георг, глядя вслед ушедшему гитаристу — Ты как? Густав тяжело поднялся со скамьи. Тело отозвалось нарастающей ломотой, но он лишь молча поправил лямку спортивной сумки и пожал плечами, глядя на пустеющий дверной проем, где только что скрылся Том. — Сначала говорит его эго, потом страх, и только где-то в конце он сам. Мы варимся в этом десять лет, Георг. Странно было бы ожидать от него внезапного приступа смирения. Георг заметно кивнул, соглашаясь. Он облокотился на стойку для гантелей и внимательно, почти изучающе посмотрел на барабанщика. В тусклом свете ламп зала, среди бликов на металле и серого бетона, Густав выглядел… иначе. — И всё же, — Георг прищурился, словно пытался разглядеть что-то под кожей друга — Ты в последнее время какой-то другой. Не знаю, как описать… сияешь, что ли? Сияю? Густав выныкнул из воротника толстовки, поправляя капюшон. На его лице не дрогнул ни один мускул, но взгляд стал на тон глубже. — Просто иногда полезно вспомнить, что мир не ограничивается нашими репетициями. Георг посмотрел на свои ладони, покрытые магнезией и свежими мозолями от грифа, и вдруг отчетливо понял, что эти же руки через пару часов будут подписывать плакаты, улыбаться на камеру и делать вид, что всё под контролем. Он представил, как этот запах железа и пота смешивается с запахом фальшивых комплиментов в офисе Universal. Ему стало тошно от мысли, что он уже не помнит, когда в последний раз завтракал в тишине, не проверяя график и не слушая нытье Тома про очередную выходку Теи. Будет ли когда-нибудь что-то большее? Где та грань, за которой заканчивается «продукт» и начинается просто человек? Он невольно вспомнил тот вечер в Грюневальде. — А Тея тогда удачно испарилась, — негромко произнес Георг в пустоту зала, едва заметно усмехнувшись — завидую её умению вовремя сбежать чтобы не попасть под горячую руку. Холодный воздух, пахнущий дорогой хвоей и чужим пафосом, от которого сводило челюсти. И Тея. Порванное платье — шёлк безжалостно пущен по швам, обнажая ее злость и беззащитность одновременно. Она была взвинчена до предела, её буквально трясло от отвращения к этим напудренным куклам и их фальшивым улыбкам. Густав вспомнил, как молча вез её домой, слушая лишь её прерывистое дыхание. Вспомнил её всю: этот колючий взгляд, вечно сжатые в тонкую линию губы и ту невероятную силу, с которой она несла свою «поломанность». Горячая волна прилила к лицу, обжигая шею и скулы. Густав почувствовал это предательство собственного тела и резко отвернулся, делая вид, что изучает плакат на стене. — Ну, испарилась и испарилась. У неё это в привычку скоро войдет — буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Георг во все глаза смотрел на друга, фиксируя каждую мелочь: и этот внезапный румянец, и то, как неестественно Густав задергал плечом, и этот панический побег взгляда. В голове басиста со щелчком сложился пазл, который не давал ему покоя с того самого вечера. — А ведь ты в тот вечер тоже как-то подозрительно быстро «утомился» от тусовки, да? В его голосе удивление быстро сменилось хитрым, почти торжествующим блеском. Он медленно поднялся со скамьи, не сводя глаз с покрасневшего барабанщика. Сделал шаг ближе. — Ты сейчас серьезно? Ты её вывез? Ну-ка, колись, что там произошло, пока мы перед спонсорами распинались! Георг перекрыл Густаву путь к отступлению, нависая всем своим весом и авторитетом давнего друга. Бесцеремонно ухватил Густава за предплечье, разворачивая к себе. — Так, стоять, дальше через этот порог не пущу. Густав попытался вывернуться. Лицо полыхало так, что, казалось, от него можно прикуривать. Ему давно не пятнадцать, но в этот миг он чувствовал себя пацаном, которого поймали за курением за гаражами. — Ничего там не произошло. Увидел, что ей хреново, и подбросил до города. Это был обычный жест вежливости, Георг. Уймись. Георг чуть сильнее сжал его плечо. — Так ты ещё и подтвердил! Густав почувствовал, что еще секунда — и он либо сознается под этим взглядом, либо взорвется. Он резко выхватил из сумки полотенце. Быстрым, натренированным движением скрутил его в тугой, влажный жгут. Хлёсткий удар «морковкой» пришелся бы точно по бедру, если бы Георг, вовремя не отскочил в сторону, едва не повалив стойку с гантелями. Георг вскинул руки, примирительно хохотнув, хотя сердце у него забилось чаще. — Правда глаза колет, Шефер? Густав прошел мимо друга, намеренно задев его плечом. — Идём в душ. Хватит нести ересь. Перегрелся ты сегодня, точно тебе говорю. Георг остался стоять, глядя ему в спину. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место странному, тревожному осознанию. Он слишком хорошо знал Густава, чтобы обмануться этой неумелой вспышкой агрессии. Его друг меняется. Билл сидел в глубоком кожаном кресле, окруженный стопками бумаг, которые казались ему бесконечными. Свет настольной лампы выхватывал из темноты гостиной лишь край стола и ворох контрактов. Он устало перебирал листы, вчитываясь в пункты, которые уже давно знал наизусть. Работа. Графики. Спонсоры. В какой-то момент буквы начали расплываться. В ушах до сих пор стоял скрипучий, покровительственный голос Вебера. Билл буквально кожей чувствовал то унижение, когда ему пришлось стоять перед этим жирным индюком, натянув на лицо свою самую безупречную улыбку, и выслушивать нотации о «дисциплине» и «профессиональной этике». Каждое слово Вебера было как пощечина. А всё из-за неё. Verdammte Schlampe. Его трясло от одной мысли о том, как она посмела. Просто развернуться и уйти, оставив его разгребать это дерьмо, извиняться за «недоразумение» и сглаживать углы, пока она, вероятно, где-то развлекалась. Эта дрянь подставила всю группу, подставила его лично. Но стоило ему только яростно сжать кулаки, как память, словно издеваясь, подсунула другой кадр. Платье, которое облегало её фигуру как вторая кожа. Тёмная ткань, подчеркивающая каждый изгиб, вызывающая дерзость в осанке и этот невозможный, колючий взгляд,. Он ненавидел её выходку, ненавидел её манеры, но… черт возьми, в этой девчонке было что-то, что не давало ему покоя. Билл сделал еще один глоток, чувствуя, как тепло алкоголя притупляет остроту злости, оставляя место чему-то более вязкому и опасному. Это заводило. Ему было интересно. Как в одном человеке может уживаться такая хрупкость (Билл вспомнил, как на мгновение дрогнули её пальцы тогда) и такая непрошибаемая, холодная броня? Экран телефона завибрировал. Билл поморщился от резкого света и вчитался в текст. Йост: Билл, какого хрена?! Почему я узнаю об инциденте в студии последним?! Мне плевать, кто там у вас не в духе. Завтра в 10:00 Тея должна быть у меня в кабинете. Лично. Если она не явится — я её уволю и тебя выслушивать не стану. По идее, это был идеальный исход. Самый чистый и логичный. Одним кивком Йоста эта заноза исчезнет из его жизни, забрав с собой свою ледяную манеру смотреть на него как на пустое место. Исчезнет — и он снова сможет дышать, не чувствуя, как она подтачивает его авторитет каждым своим невысказанным «пошёл ты». Проще простого. Молчи завтра — и проблема решится сама собой. Но вместо облегчения внутри ворочалось нечто вязкое, тёмное, похожее на нездоровую тревогу, которая сдавливала горло похлеще алкоголя. Почему его это так задевало? Почему сама мысль о том, что Йост — этот старый стервятник — будет отчитывать её в своём кабинете, вызывала в Билле почти физическую тошноту? Словно… Тихий щелчок замка. Парни вернулись. Он поставил пустой стакан на стол, одним быстрым движением поправил одежду, возвращая себе привычный вид человека, у которого всё под контролем, и вышел в прихожую. В коридоре пахло дождем, остывшим асфальтом и тем самым характерным мужским запахом после спортзала. Том как раз скидывал кроссовки, едва не завалившись на стену, а Густав и Георг о чем-то негромко переговаривались, разбирая сумки. — О, выжившие вернулись, — Билл оперся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди — Судя по виду Тома, тренер сегодня был в особенно скверном настроении? Том поднял голову, откидывая мокрые от пота волосы назад, и ожёг брата недовольным взглядом. — Тренер был в норме. Это просто кто-то слишком много болтает вместо того, чтобы жать от груди, — он выразительно кивнул в сторону Георга. — Я не болтал. Да, Густ? Скажи же, продуктивно посидели — парировал Георг, вешая куртку и бросая хитрый взгляд на Густава, который старательно делал вид, что очень занят своим телефоном. Густав даже не поднял головы, только буркнул что-то невнятное: — Билл, у нас в холодильнике еще осталась та лазанья? — Навряд-ли, но я заказал еду из того итальянского места, что тебе нравится. — Боже, Билл, иногда ты умеешь радовать, — Георг хлопнул его по плечу, проходя мимо в сторону кухни — Если там будут те гриссини с солью, я прощу тебе твой скверный характер — Не обольщайся, Листинг, в другой жизни точно тебе повезёт — Билл улыбнулся, но его взгляд невольно задержался на Густаве. Тот всё еще выглядел каким-то… притихшим. Слишком сосредоточенным на своих мыслях. Том прошел мимо Билла, толкнув его плечом, и направился в гостиную. — Надеюсь, Вебер не звонил снова и не выносил мозг из-за Грюневальда? Билл лишь спокойно ответил: — Звонил. Но я всё уладил. Идите мыться, от вас несет как от стада бизонов. Не портите мне аппетит перед ужином. Шум воды в ванной и приглушенный смех Георга из глубины квартиры стали для Билла сигналом к отступлению. Как только за последним из парней закрылась дверь, он тяжело опустился обратно в кресло. Билл закрыл лицо руками, с силой вдавливая ладони в глазницы, и глухо, почти неслышно простонал от нахлынувшего бессилия.

***

Тея лежала на диване, завернувшись в колючий плед. Температура плавила реальность, превращая стены в плывущие пятна. Она посмотрела в угол комнаты, где бесформенной кучей валялась ткань, стоившая как годовая аренда её жилья, теперь была покрыта пятнами уличной грязи, зацепками и рваными дырами по подолу. Да, она заболела. Да, её знобило так, что зубы выстукивали чечётку, а горло горело, словно она наглоталась битого стекла. Но это была честная сделка. За возможность увидеть, как ломается холёное лицо Билла, когда она разворачивается к нему спиной, стоило заплатить даже двусторонней пневмонией. — Ersticke deinen glanz, Kaulitz… — прохрипела она в пустоту, закрывая глаза. Телефон, брошенный где-то в ногах, вибрировал уже несколько часов подряд. Экран то и дело вспыхивал, заливая одеяло мертвенно-белым светом. Имя «Билл» всплывало снова и снова. Пусть бесится. Пусть думает, что я сдохла в какой-нибудь подворотне. Глухой, настойчивый стук в дверь заставил её вздрогнуть. Она встала. Не сразу — сначала сползла на пол, чувствуя, как ледяной паркет обжигает ступни, и на подгибающихся ногах, придерживаясь за обшарпанную стену, доползла до прихожей. Мир перед глазами качался. Когда она щелкнула замком и потянула ручку на себя, её едва не снесло порывом холодного воздуха из подъезда. — Выглядишь как дерьмо, Эйхман, — вместо приветствия констатировала Лиза, бесцеремонно отодвигая её плечом, чтобы зайти внутрь. — Лиза сама варила, — добавил он, кивая на пакет — если ты не съешь это, она тебя добьет, чтобы не мучилась. Лиза, уже скидывая на ходу шарф, приложила ледяную ладонь к пылающему лбу Теи и тут же недовольно цыкнула. Тея пыталась придать голосу хоть каплю своей привычной жесткости. — Вы же заразитесь, идиоты. У меня там, кажется, чума или что-то похуже. Кто бы её слушал? Лукас уже вовсю гремел посудой на крошечной кухне, выставляя банку с бульоном, а Лиза деловито перебирала гору лекарств в своей сумке. Тея лишь плотнее закуталась в плед, превращаясь в бесформенный кокон, и, придерживаясь за дверной косяк, проковыляла на кухню. Она опустилась на табуретку, наблюдая, как её крошечное пространство заполняется их суетой. — Ну и чего уставилась? Пей, пока пар идет, — Лукас пододвинул к ней кружку, из которой валил густой ароматный пар. Тея сделала глоток, чувствуя, как тепло медленно разливается по воспаленному горлу. Она наблюдала за ними сквозь пелену слабости, чувствуя, как привычное желание ощетиниться и выгнать всех из своей «берлоги» медленно капитулирует перед простым физическим комфортом. Она приняла кружку от Лизы, обхватив её обеими руками, чтобы унять дрожь. Они начали рассказывать ей всякую ерунду: о новом безумном заказе Лукаса на оформление какой-то забегаловки и о том, что в их любимом баре сменили бармена. Их голоса сливались в уютный, монотонный гул, который убаюкивал лучше любого снотворного. В этот момент телефон, брошенный на край стола, коротко и глухо завибрировал. Тея вздрогнула, ожидая увидеть очередное ядовитое сообщение от Билла или Йоста, но на экране высветился незнакомый номер. Густав: Привет. Это Густав. Ты несколько дней не отвечаешь на звонки офиса. У тебя всё нормально? Дай знать, если что-то нужно. Она перечитала сообщение дважды, пытаясь осознать, как её личный номер оказался у барабанщика. По скулам разливается слабая, едва заметная теплота. Это был легкий, колючий румянец любопытства. Почему он? Лукас, который всегда чувствовал перемену настроения Теи за версту, прервал спор на полуслове. Он прищурился, глядя, как на бледном, измученном лице подруги проступает этот странный, лихорадочный отсвет, а взгляд замирает на одной точке. — Эй, Земля вызывает Эйхман, — негромко произнес он и, подавшись вперед, отвесил ей легкий, почти невесомый щелбан по кончику носа. Лиза приподняла одну бровь, и в её глазах зажегся огонек чисто женского любопытства. — Так-так-так, — Лиза отставила свою кружку, упираясь подбородком в ладони — И кто это там нашей больной строчит? Она быстро опустила руку с мобильником под стол, пытаясь вернуть лицу выражение каменного безразличия. Они знали её довольно долго, чтобы купиться на дешёвую отговорку. Лукас, не меняя своего расслабленного выражения лица, вдруг резко подался вперед, перехватывая её свободную руку. Тея дернулась, прижимая телефон к бедру под столом, но Лиза уже обогнула её с другой стороны. Её пальцы вцепились в край пледа, пытаясь размотать этот кокон и добраться до заветного мобильника. Тея извивалась, кусая губы от досады, и пыталась спрятать телефон то за спину, то под складки колючего одеяла, пока Лиза со смехом пыталась просунуть руку под её локоть. — Слышите вы, два дебила? Отстаньте от меня, или клянусь, я вышвырну вас отсюда прямо сейчас! Лукас, почувствовав, что Тея действительно на грани истерики, примирительно поднял руки вверх, резко прекращая потасовку. Он сделал шаг назад, едва не задев плечом полку с посудой, и примирительно усмехнулся. Демонстративно выставил ладони, показывая, что «сдаётся». Лиза тоже отстранилась, поправляя растрепанные в пылу борьбы волосы, и виновато улыбнулась, хотя в её глазах всё ещё плясали смешинки. В этот момент телефон, который Тея так яростно защищала, выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковер у ножек стола. Экран вспыхнул от удара, и на мгновение в тишине кухни стало отчетливо видно новое уведомление. Это был всё тот же номер.

Сильно не пропадай. Надеюсь, мы скоро встретимся.

Кухня тонула в густом сигаретном дыму и сером свете одинокой лампочки над плитой. Тея сидела на колченогом табурете, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем. На дне плавала чаинка, похожая на дохлое насекомое, и Тея гипнотизировала её взглядом, лишь бы не поднимать глаза на пустые стулья вокруг. День прошёл «великолепно». Друзья, разумеется, не упустили шанса. «Тея-неженка», «Тея и её тайные страдания». Тея медленно провела пальцем по трещине на стекле. Ей хотелось разбить его об стену, стереть всё, что связывало её с тем моментом слабости, но вместо этого она просто положила его на стол экраном вниз. Тея встала, вылила остывшую бурду в раковину и долго смотрела, как вода закручивается в воронку. Щелкнул выключатель настольной лампы, выхватив из темноты заваленный эскизами стол. Тея выдвинула нижний ящик, засунула руку глубоко под папки с чертежами и достала потрёпанный блокнот в грубом переплете. Она опустилась на стул, кутаясь в кофту, оставленную Лизой, и открыла чистую страницу. Грифель карандаша с тихим шорохом коснулся бумаги. День 62. Я по-прежнему в прошлом. Всё еще не знаю, как вернуться. И, что еще хуже, я до сих пор не понимаю, что именно послужило причиной, какой триггер вышвырнул меня сюда, в этот 2010-й. Ошибка в коде? Ирония судьбы? Пытаюсь нащупать закономерности, но пока только глубже увязаю в их жизнях. Tokio Hotel, учёба, работа, друзья… всё это тянет меня в неизвестность, где я не знаю конца. Нужно сохранять дистанцию, но с каждым днем это делать всё труднее. Я не имею права здесь оставаться. Тея с тихим стуком задвинула ящик тумбочки, пряча дневник под грудой ненужного хлама. Уставилась на ту самую кучу тряпья в углу. Разодранное, испачканное платье от Билла смотрело на неё в ответ немым укором. «Зачем я его вообще храню?» Выкинуть бы его в мусоропровод, сжечь, стереть из памяти… Наконец, она решилась. Рука потянулась к телефону, который до сих пор слабо светился в темноте. Билл: Тея, это уже не смешно. Где тебя носит? Билл: Если ты думаешь, что выходка в Грюневальде дает тебе право на отпуск — ты ошибаешься. Билл: Даю тебе час. Если не ответишь, я лично прослежу, чтобы Йост подписал приказ о твоём увольнении. Ты вылетишь из проекта с волчьим билетом. Какая нелепая, истеричная ложь. Она знала, что за этим «уволю» скрывается первобытный страх потерять контроль. Что она могла сделать с той информацией, которая осталась за закрытыми дверями клуба. Тот инцидент, та его «выходка», когда он перешел все границы, всё еще висела над ним невидимым дамокловым мечом. Эта мысль грела её лучше любого пледа. — Бойся меня, Билл, — прошептала она, закрывая глаза — Это тебе очень идет.

***

Йост помнил их всех ещё угловатыми мальчишками, которые пахли дешевым фастфудом и амбициями, не помещавшимися в гараж под Магдебургом. Он видел, как костистая челюсть Тома твердела от жадности к жизни, как Георг учился прятать иронию за невозмутимым лицом, как Густав вколачивал свои страхи в барабанную дробь, становясь фундаментом этого безумия. Но Билл всегда был центром шторма. Йост наблюдал, как этот ребенок, когда-то плакавший из-за сорванного голоса, превращался в андрогинного идола, в мессию, чей каждый жест стоил миллионы. Он видел, как нарастали слои лака, кожи и грима, создавая броню, через которую не мог пробиться ни один живой человек. И вот теперь какая-то девчонка умудрилась перевернуть всю группу вверх дном. И как это сука бесило. Йост едва не сломал грифель карандаша, когда в дверь его кабинета коротко, почти сухо постучали. Он не ждал её так скоро. — Войдите, — бросил он, мгновенно принимая свою привычную позу: расслабленную, но хищную. Дверь открылась, и в стерильно-дорогое пространство офиса вошла Тея. — Добрый день, — голос её был хриплым, надтреснутым. Она прошла к кожаному креслу напротив его стола и села, не дожидаясь приглашения. Закутанная в объёмную черную куртку, бледная до синевы, с тёмными кругами под глазами, которые не смог бы скрыть ни один гримёр. Йост замолчал, медленно и бесцеремонно осматривая её. Он сканировал её, как испорченный товар, который внезапно вернули на склад. Его взгляд скользил по её бледным рукам, по лихорадочному блеску в глазах, по тому, как она неестественно прямо держала спину. — Ты выглядишь… — Йост сделал паузу, подбирая слово, которое ударило бы побольнее, — паршиво, Тея. Билл сказал, что ты решила устроить себе каникулы без предупреждения. Он намеренно упомянул Билла, внимательно следя за реакцией. — Я болела. Но я здесь. Чтобы обсудить, как мы будем работать дальше. Или не будем. Она положила руки на подлокотники. Йост заметил, что её пальцы не дрожат. Это было плохо. Очень плохо для него. Девчонка, которой нечего терять и которая знает себе цену, — это худший кошмар для продюсера, привыкшего покупать лояльность страхом. — Честно? Я впечатлен твоей глупостью, — он подался вперед, фиксируя её взгляд. — Ты выставила дураком Вебера, хотя он мог закрыть тебе любую студию в Европе одной фразой. Характер — это хороший инструмент, пока он не создает проблем. Вебер перегнул палку, согласен, но ты устроила хаос там, где крутятся большие деньги. Тея слушала его, чуть склонив голову набок. Когда Йост закончил, она позволила тишине затянуться на несколько секунд, прежде чем заговорить. Её начало откровенно трясти от этого лощеного тона Йоста, от его попыток выставить мерзость «издержками производства». Ей было плевать на последствия, на контракт и на то, что это кабинет самого влиятельного продюсера страны. Слова вылетали из неё, как пули, прежде чем она успевала их осознать. — Давайте начистоту: Вебер не просто был «несдержан». Этот ублюдок решил, что меня можно грубо взять за локоть, обслюнявить шею и намекнуть на секс, будто я привокзальная проститутка, которая входит в райдер вашей группы — она резко ударила по подлокотнику — это была попытка изнасилования. Я не стану глотать это дерьмо ни ради вашей группы, ни ради Билла. Засуньте такой бизнес себе в задницу. Ни манер, ни субординации, ни малейшего понимания того, перед кем она сидит. Эта девчонка из Кройцберга говорила с ним так, будто они делили одну дозу в грязном притоне. Его бесило всё: её хриплый голос, этот вызывающий удар ладонью по креслу, само её присутствие, нарушающее стерильный покой его кабинета. Он уже открыл рот, чтобы вызвать охрану и стереть её в порошок, вышвырнуть из индустрии так, чтобы её имя забыли на следующее же утро. Но слова застряли в горле. В его памяти всплыли образы — тени людей, которых он знал на заре своей карьеры. Таких же безумных, неоправданно смелых, готовых перегрызть глотку за свою правду. Он медленно откинулся на спинку кресла, и гнев начал трансформироваться в нечто иное — холодное, исследовательское любопытство. Дикарка. Неуправляемая, опасная, плюющая на иерархию, но обладающая той самой бешеной энергией, которую невозможно купить. И это, к его собственному удивлению, начало его цеплять. Она была как необработанный алмаз — острый, режущий руки, но чертовски настоящий на фоне вылизанных, пластмассовых марионеток, которыми он привык окружать группу. Билл натворил столько глупостей, втянув эту девчонку в их орбиту, что самым логичным казалось — ампутировать её из проекта немедленно, пока заражение не пошло дальше. Она явно была проблемой. Ходячей катастрофой, которая не знала правил и не признавала авторитетов. Но в этом бизнесе иногда именно катастрофа становилась катализатором. Может, именно такое столкновение — грубое, грязное и честное — было нужно им? Йост медленно выпрямился, поправил воротничок белоснежной рубашки. — Твой пыл… он понятен. Ты молода, талантлива и, очевидно, считаешь, что твои принципы стоят дороже твоего будущего. Это заблуждение часто встречается у творческих людей — он сделал небольшую паузу, давая словам осесть — Давай проясним ситуацию, чтобы не тратить мое время. Билл и Том — это стихийное бедствие, я это знаю. Но ты — единственный человек за последний месяц, кто смог выдать хоть сколько-нибудь вменяемый результат, не прогнувшись под их истерики. Поэтому ты продолжаешь работать с ними в прежнем режиме. Йост замолчал, давая понять, что аудиенция закончена. Он снова взял в руки карандаш, возвращаясь к своим бумагам, как будто Тея уже стала частью офисной мебели. Она медленно встала. Тело казалось чужим, тяжелым, а воздух в кабинете — слишком сухим. Тея уже взялась за ручку двери, когда голос Йоста, холодный и острый, как лезвие бритвы, догнал её у самого порога. — И ещё одно, Тея. Она замерла, не оборачиваясь. — Это был первый и последний раз, когда я позволил тебе говорить со мной в таком тоне. Если ты еще хоть раз откроешь рот, чтобы оскорбить меня или поставить под сомнение мои методы работы. Я сделаю так, что твоё имя станет синонимом профнепригодности во всей Европе. Ты исчезнешь из этой индустрии навсегда. Свободна. Тея вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Гул офиса — звонки, топот, шелест бумаг — ударил по ушам, но она его почти не слышала. Она отошла на пару метров, туда, где коридор делал изгиб и скрывал её от глаз секретарши. Колени внезапно подогнулись. Тея прижалась спиной к холодной стене и медленно, сантиметр за сантиметром, скатилась вниз. Пульс бил в виски. «Лучше бы он меня уволил», — пронеслось в мыслях. Снаружи город жил своей жизнью, но здесь, за звукоизоляционными дверями, время застыло в каком-то липком ожидании. Город дышит гарью и дорогим парфюмом, задыхаясь в собственной значимости, пока на окраинах в тесных подвалах рождается что-то настоящее. Но здесь, за бронированными дверями репетиционной базы, мир сужается до размеров одной комнаты, залитой безжалостным светом софитов. Запах перегретых ламп и застоявшегося дыма въелся в стены. Время тут вязнет в низких частотах бас-гитары и монотонном стуке палочек. Билл стоял у микрофона, спиной ко всем. Его фигура казалась болезненно хрупкой в свете прожекторов. — Честно, так неохота репетировать. Лучше бы дома сегодня повалялся — голос Тома прозвучал сухо, без привычной насмешки. Георг, сидевший на усилителе, лениво дернул струну. Низкий гул провибрировал где-то в районе грудной клетки. — Дома — это в смысле дойти до кухни за колой и обратно в кровать? — Георг усмехнулся, глядя на Тома. — Заткнись, Листинг, — Том слабо огрызнулся, даже не поднимая головы. Он перекинул ремень гитары через плечо, но играть не спешил — Блять… как же спина болит. Густав продолжал методично отстукивать ритм, но его мысли были далеко от репетиционного зала. Взгляд зацепился за экран телефона, валявшегося на соседнем кейсе от оборудования, который за последние сутки он проверял чаще, чем настройки своих тарелок. Сообщение было прочитано. Два коротких символа статуса, которые жгли его сильнее, чем любая неудача на записи. Она всё видела, но промолчала. Внутри Густава росло неприятное, тягучее чувство, которое он старался подавить работой. «Может, зря я это вообще затеял?» Ему вдруг стало тошно от собственной наивности. Пока он переживал, подбирал слова, чтобы не показаться навязчивым, она, возможно, просто смахнула уведомление, даже не задумываясь об ответе. Ей было плевать. — Густав, ты темп задираешь, — бросил Билл, лениво обернувшись к нему. — Да, сорри, — буркнул Шеффер, сжимая палочки крепче — просто хочу закончить это быстрее. …Длинный коридор репетиционной базы казался бесконечным. Тусклые лампы под потолком едва разгоняли полумрак, отражаясь в начищенном линолеуме. Том шел вразвалку, засунув руки в карманы широких штанов, и лениво спорил с Георгом о какой-то технической ерунде — то ли о новых кабелях, то ли о том, что звук в мониторах на последнем сете был ватным. — Надо зайти в технический блок, в студию дизайна. Я там вчера сумку с проводами кинул, когда мы со светом разбирались, — ворчал Георг, потирая затылок. — Да делай что хочешь, только быстрее, — Том зевнул, поправляя козырек кепки. Они подошли к тяжелой двери, из-под которой выбивался яркий свет. Георг толкнул её плечом, заходя внутрь, и внезапно замер прямо на пороге. — Опа… — тихо вырвалось у него. Том, чуть не врезавшийся в его спину, раздраженно нахмурился. — Чего встал? Ты сумку увидел или привидение? — Посмотри сам, — Георг чуть отодвинулся в сторону, кивнув подбородком вглубь комнаты. Там, за длинным рабочим столом, заваленным распечатками референсов, калибровщиками цвета и какими-то чертежами, сидела она. Тея даже не подняла головы — была слишком занята, с каким-то остервенением нанося штрихи в блокноте. Лампа над её головой высвечивала острые плечи и сосредоточенное, почти злое лицо. Взгляд Тома стал колючим, а расслабленная поза мгновенно сменилась напряжением. — Явилась всё-таки… — процедил он сквозь зубы, так тихо, чтобы слышал только Георг. Георг сделал несколько шагов вглубь мастерской, стараясь не смотреть по сторонам, и быстро выудил свою сумку из-под груды каких-то чехлов. Когда он уже развернулся, чтобы уйти, Тея, наконец, оторвала взгляд от блокнота. Её глаза казались неестественно яркими в свете мощной лампы. Она негромко, но четко поздоровалась. Он ответил ей коротким, холодным кивком, бросив сухое «привет» сквозь зубы. Он вышел в коридор, где у стены, скрестив руки на груди, его ждал Том. Тот всё еще сверлил взглядом приоткрытую дверь костюмерной, и в его глазах читалось недоброе предвкушение. Георг поправил ремень сумки и уже собирался двинуться в сторону репетиционной базы, кивнув брату, мол, пойдем, ловить тут больше нечего. Том не двинулся с места. Он лишь слегка повернул голову, поправил козырек кепки. — Ты можешь идти, я догоню. Мне отлить надо. Георг лишь коротко вздохнул, и, развернувшись, направился в конец коридора. Том проводил Георга взглядом до самого поворота, пока шаги басиста не затихли окончательно. Только тогда он отлип от стены. План «отлить» был такой же фальшивой декорацией, как и всё в этой индустрии — ему нужно было совсем другое. Он вошел в студию бесшумно, как хищник, который привык, что территория принадлежит ему по праву рождения. Дверь за спиной закрылась с мягким, едва слышным щелчком, отсекая их от внешнего мира. Он подошел ближе, нарочито медленно. В этой стерильной комнате его тяжелый, пряный парфюм вперемешку с запахом табака ощущался почти агрессивно. Том не остановился на пороге — он зашел ей за спину, вторгаясь в её личное пространство так бесцеремонно, что его тень накрыла и стол, и планшет, и её саму. Наклонившись чуть вперед, он оперся руками о край стола по обе стороны от неё, фактически заключая её в капкан своего тела. От него вешало жарким, нездоровым электричеством. «Надо же, какая старательная» Его взгляд скользнул по её шее, задержался на выбившейся пряди волос. — А я уже был готов поставить пару сотен на то, что ты сейчас где-нибудь на окраине Берлина зализываешь раны и ищешь новую работу. Но нет… Пунктуальность, прилежание… Прямо образцовая сотрудница. Тея вздрогнула, но не от звука, а от внезапного изменения плотности воздуха за спиной. В наушниках дотлевал какой-то тягучий индастриал, полностью отсекающий реальность, но жар, исходивший от чужого тела, пробил даже эту броню. Медленным, почти механическим движением она стянула наушники на шею. Голос Тома, прозвучавший над самым ухом, ворвался в сознание вместе с резким запахом табака и тяжелого одеколона. Его лицо было слишком близко. Тея скользнула взглядом по его лицу, зацепилась за издевательский излом губ, а затем перевела взгляд на дверь. Закрыта. Щелчок, который она не слышала из-за музыки. Внутри на мгновение вспыхнула паника — чистая, инстинктивная, та самая, что заставляет сердце биться о ребра, как пойманная птица. Но она тут же задавила её, глубоко и жестко. В конце концов, в жизни были вещи и пострашнее заносчивого гитариста в дорогой кепке. — Тебе разве не нужно репетировать? — голос её прозвучал ровно, может быть, чуть тише, чем обычно, — У меня слишком много работы, чтобы тратить время на такую ерунду. Том чуть прищурился, явно не ожидая такого спокойствия. — Не строй из себя тут смелую. Ты лишь пустое место. Удивительно, как Йост тебя ещё не выгнал. Хотя… Его взгляд медленно, оскорбительно пополз по её фигуре, задерживаясь на ключицах, а затем снова вернулся к её губам. — Неужели ты настолько хорошо сосёшь, что он решил оставить? Лицо Теи мгновенно вспыхнуло от обжигающей, ослепляющей ярости. Она не успела подумать: рука сама дернулась вверх, чтобы нанести хлесткий удар по этой самодовольной физиономии. Он перехватил её запястье на полпути, сжав пальцы как стальные тиски, и пригвоздил её руку к столу рядом с планшетом. — Пусти меня! Что тебе нужно от меня? Заняться нечем? В этой позе было слишком много агрессивной, нездоровой близости. Его колено бесцеремонно вклинилось между её ног, окончательно лишая её возможности даже пошевелиться. Он медленно опустил голову. Тея почувствовала кончик его носа у самого основания своей шеи. Он вдыхал её запах, жадно и зло, словно пытался найти в нем ответ на вопрос, почему эта девчонка до сих пор не сломалась. Его горячее дыхание опалило кожу, заставляя мелкие мурашки рассыпаться по её плечам. — Как же ты раздражаешь, — прошептал он ей в шею, и его голос завибрировал прямо в её теле — Ты портишь всё, к чему прикасаешься. Его свободная рука медленно поднялась и коснулась её подбородка, заставляя её задрать голову выше. Пальцы Тома были грубыми, пахнущими табаком, и они едва заметно подрагивали от сдерживаемой ярости. Его сердце колотится о её грудную клетку — быстро, рвано, выдавая его состояние. Он ненавидел её, но эта ненависть была густо замешана на влечении, что грань между ними давно стерлась в пыль. Тея чувствовала, как по позвоночнику поднимается холодная липкая волна. Её свободная рука уперлась в его грудь, пытаясь создать хотя бы сантиметр дистанции, но под пальцами она ощущала только твердые мышцы. Она ненавидела его за каждый миллиметр этой наглой близости, но тело предавало её, откликаясь на его грубый напор встречной дрожью. Это было унизительно: пока разум кричал об опасности, инстинкты жадно впитывали его доминирование. — Что, язык проглотила? — Том медленно повел носом по её щеке, почти касаясь её кожи своими ресницами — Где твоя наглость? Он вдруг резко отпустил её подбородок, но только для того, чтобы запустить руку в её волосы, наматывая прядь на кулак и слегка оттягивая назад. Тея невольно выгнула шею, открываясь ему еще больше. Его дыхание, ставшее опаляюще горячим, коснулось открытой полоски кожи над вырезом её кофты. Тея почувствовала, как он ведет кончиком языка, оставляя влажную, обжигающую дорожку от ключицы вверх, к самому подбородку. Это было сделано с какой-то животной медлительностью, тягуче и грязно, словно он намеренно метил свою территорию, стирая её личность этим жестом. Это превращалось в то, от чего не отмыться. Её пальцы, судорожно шарившие по столу за спиной, наконец наткнулись на тяжелый металлический баллончик с изопропиловым очистителем для мониторов и оптики. Она уже нащупала колпачок, её ногти впились в пластик, сердце совершило кульбит, готовое к рывку… — Том! Какого хрена?! Ты там в унитазе утонул? … Как только его хватка на её запястье чуть ослабла, Тея рванулась вперед всем телом. Удар пришелся Тому куда-то в область ключицы и плеча, заставив его отшатнуться назад и болезненно охнуть. Гулкий звук удара металла о плоть утонул в тишине комнаты.Том потерял равновесие, зацепившись ногой за ножку тяжелого стула. Этого секундного замешательства ей хватило, чтобы выскочить из-за стола. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Как только она оказалась в пустом ответвлении коридора, пальцы судорожно вцепились в воротник кофты. Она начала яростно оттирать шею ладонью, почти сдирая верхний слой эпидермиса, лишь бы не чувствовать этот влажный, липкий след, который он оставил. Скольких он ублажал этим поганым языком, прежде чем превратить его в оружие против неё? Она сделала несколько глубоких вдохов, заставляя легкие расправиться. К моменту, когда из-за поворота показался Георг, Тея уже стояла, прислонившись к стене, с абсолютно непроницаемым лицом. — Ты Тома не видела? Йост уже на взводе, нам начинать пора, а этот придурок провалился куда-то. В конце коридора послышались тяжелые, мерные шаги. Том приблизился к ним медленно, нарочито не глядя в сторону Теи. Он едва заметно припадал на левую ногу, стараясь скрыть это за широким шагом. Плечо, в которое прилетел металлический баллон, ныло, но выдавать еще и эту слабость он не собирался. Георг, стоявший рядом с Теей, прищурился, наблюдая за странной походкой друга. — Ты чего хромаешь? Неужели в туалете так сильно отливал, что ноги подкосились? — Подскользнулся там. Мокро было, упал коленкой об кафель, — буркнул он сквозь зубы, поправляя кепку, которая чуть съехала на лоб. Георг не выдержал и расплылся в широкой, издевательской ухмылке. Он подошел к Тому и, несмотря на то что тот был выше и шире в плечах, по-хозяйски приобнял его, направляя в сторону репетиционного зала. — Для таких «одаренных», как ты, во всём цивилизованном мире таблички ставят: «Осторожно, мокрый пол»... Они пошли по коридору, и эхо их голосов постепенно затихало в бетонных пустотах базы. Том так и не обернулся. Спустя пару минут здание содрогнулось от глухого, утробного удара бочки, к которому тут же притерся рокочущий бас Георга. Они начали. Она медленно пошла на звук. Стены коридора словно ожили, пульсируя в такт ритму. Тея остановилась у массивной звукоизоляционной двери репетиционного зала. Она не стала входить. Приоткрыв тяжелое полотно ровно настолько, чтобы оставаться в спасительной тени коридора, превратившись в слух. Внутри всё было иначе. Группа, которую мир привык видеть на обложках, здесь, в этом грязном зале, выглядела как банда, запертая в клетке со своими демонами. Билл у микрофона напоминал натянутую тетиву. Его голос — глубокий, с хриплым обертоном, переходящим в едва уловимый стон — вибрировал в самом низу живота Теи. Каждым изгибом своей пугающей худобы, каждым резким движением бедер, когда он вжимался в стойку, словно в единственную опору. Его губы едва касались сетки микрофона, выдыхая слова так интимно, будто он шептал их кому-то на ухо в полной темноте. И тут же, в ту же долю секунды, в его вокал вгрызалась гитара Тома. Его пальцы двигались по грифу в такт рваному дыханию брата, создавая грязный, тягучий звук, который обволакивал голос Билла, как смола. Он стоял, широко расставив ноги, низко опустив гитару. Тяжелый бас бил в грудь, а гитарное соло ввинчивалось в сознание, становясь продолжением крика Билла. Этот дуэт — этот сплав андрогинной грации Билла и тяжелой, маскулинной агрессии Тома — порождал энергию, перед которой были бессильны любые фильтры. Тея чувствовала это каждой порой: они вызывали нездоровый, будоражащий трепет, который не подчинялся логике или морали. Даже у неё самой. Где-то глубоко в груди, под слоями защитного холода и наросшей за последние дни брони, что-то болезненно дрогнуло. Как же она, оказывается, скучала по этому. Тея закрыла глаза на мгновение, позволяя вибрации баса и ударных буквально встряхнуть её скелет. Это была та самая магия, которая когда-то заставила её поверить в них. Это было похоже на возвращение домой после долгой войны, когда ты понимаешь, что дом всё тот же, пусть в нем и выбиты стекла. Можно ли смотреть на их творчество, как раньше, зная, какие черви копошатся под этой блестящей обложкой? Её взгляд переместился на Густава. Тея никогда не видела его таким. Его футболка насквозь промокла от пота, волосы прилипли ко лбу, а в каждом движении рук чувствовалось предельное напряжение. Он вкладывал в каждый удар столько ярости и одновременно какой-то тихой мольбы. Она и подумать не могла, что можно отдаваться работе настолько тотально, превращая собственное тело в расходный материал ради звука. «Сильно не пропадай. Надеюсь, мы скоро встретимся» Она почувствовала себя последней сукой. Это было тошнотворное чувство — осознавать, что в своей попытке выстроить ледяную стену вокруг себя, она невольно ударила того, кто этого меньше всего заслуживал. Репетиция оборвалась внезапно. Густав обессиленно уронил палочки на колени, тяжело дыша и вытирая лицо краем промокшей футболки. Георг отстегнул бас, что-то негромко бросив Биллу, и в зале началось обычное послемузыкальное движение: шарканье подошв, щелчки открывающихся бутылок с водой, приглушенный гул голосов. Том, прихрамывая, подошел к установке Густава и взял бутылку. Она бесшумно отпустила край двери, позволяя ей плотно прижаться к косяку. Каждый шаг отдалял её от пульсирующего центра базы, возвращая в её собственный мир, где никто не касается её шеи и не ждет ответа на сообщения.

***

Ночной Берлин проплывал за окнами тонированной машины размытыми неоновыми полосами. Гул мотора и шорох шин по асфальту убаюкивали, но Билл не мог расслабиться. Он сидел, откинув голову на подголовник, то и дело переводил взгляд с тёмных улиц на брата. Том сидел напротив, глубоко забившись в угол сиденья, надвинув кепку на самые глаза. Билла это беспокоило. Он чувствовал Тома кожей, и сейчас от него исходили волны такой густой ярости и глухого раздражения, что в машине, казалось, не хватало воздуха. — Том, — негромко позвал Билл, надеясь, что остальные — Густав и Георг, привалившиеся к окнам в конце салона, — не обратят внимания — Плечо всё еще болит? Том даже не шелохнулся, только челюсть на мгновение сжалась сильнее. — Я же сказал, просто неудачно упал, — бросил он, не открывая глаз. — Может, заедем в клинику? Вдруг там трещина или… — Хватит меня нянчить. Я подскользнулся, ударился, с кем не бывает? Пройдет до завтра. Билл поджал губы и снова отвернулся к окну. Он знал этот тон. «Не лезь, а то сорвусь». Но интуиция подсказывала ему, что дело не в мокром кафеле и не в досадной случайности. Машина затормозила у дома, мягко качнувшись на рессорах. Парни начали выбираться наружу. Георг что-то бурчал себе под нос, Том, сохраняя каменное выражение лица, проигнорировал протянутую руку Билла и первым зашагал к подъезду, едва заметно волоча ногу. Билл, бросив на него очередной тревожный взгляд, поспешил следом. Густав вышел последним. Ночной воздух, пахнущий остывшим асфальтом и сыростью, немного привел его в чувство. Он потянулся за своей сумкой в багажное отделение, когда в кармане джинсов коротко и настойчиво завибрировал телефон. Он разблокировал экран, и его брови поползли вверх. Тея: Играйте в следующий раз потише, а то вы мне мешаете работать. Густав застыл у открытой дверцы машины. Сначала в груди шевельнулось недоумение — неужели это всё, что она решила написать после его вчерашнего сообщения? Но через секунду губы сами собой дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. Это было так в её стиле — колюче, прямолинейно и без всяких «привет» или «как дела». — Густав! Ты там уснул, что ли? Идёшь? — Билл обернулся уже у самых дверей, придерживая тяжелую створку. Он поудобнее перехватил тяжелую сумку, закинул её на плечо и быстрым шагом догнал остальных, оставив свои мысли позади. — Да, иду! — отозвался он, голос прозвучал на удивление бодро. На сегодня битвы закончились, и ему не казалось, что он сражается в одиночку.