Кто убил Джинни?

      Даже поздним будничным вечером бульвар картинных галерей не выглядел уставшим от собственной богемности. Витрины ресторанов одна за другой загорались теплым светом и манили прохожих в одинаковых бежевых тренчах. Те, не решаясь сопротивляться, покорно входили в гостеприимные двери. Там обещали снять стресс после дня изнурительных поисков своего места в жизни.       За глянцевыми декорациями центральной улицы скрывались вовсе не такие ухоженные и стильные подворотни. В них не было ни приветливого света, ни очередей у входа, ни обещаний исцеления. Только вечернее уныние, запах сырости и асфальт, усыпанный окурками. Именно в таком месте Крис и Джинни переминались с ноги на ногу, бросая недовольные взгляды на Хао. Тот возился у массивной двери, подходившей скорее подвалу с ржавыми трубами, чем модному заведению.       — И как называется это легендарное место? — поинтересовался Джинни, пряча нос в воротник шерстяного пальто.       Видимо, жизнь его ничему не научила. Студенческие годы остались далеко позади, а он все так же безропотно шел на поводу у Хао навстречу авантюрам, о которых, вероятно, пожалеет.       Крис хмыкнул. Он оттянул воротничок рубашки и поморщился. На шее остался тонкий розовый след.       — А никак вообще. О нем не говорят вслух, поэтому и названия нет. Раньше здесь был камерный театр. Малая сцена, экспериментальные постановки и…       — Сотня снобистских посадочных мест, — вставил свои пять копеек Хао.       — Потом театр то ли разорился, то ли его признали аварийным. Он закрылся, а здание выкупили частники.       Джинни с подозрением глянул на входную дверь — облупившуюся, абсолютно неприметную. Идеальную, чтобы скрыть за ней тайну.       — Ты уже бывал здесь?       — Я? Нет, и он тоже, — Крис кивнул в сторону Хао. — Журналюгам и простолюдинам сюда вход заказан. Этот одержимый месяц собирал зацепки по мутным каналам. Все уши мне прожужжал. Ощущение, что я знаю про это место больше, чем про свой пенсионный фонд.       — Пенсионный фонд — миф, бро. А это — реальность, — снова вклинился тот самый «одержимый». — И вообще, вы что-то имеете против исследовательской журналистики?!       — Отмерзший зад, например, — Джинни поежился от холода. — Долго еще?       — Да кнопка заела, ща, — от усердия Хао прикусил губу. — Попасть в бар можно только по одноразовому коду. Его присылает бот в мессенджере. И раз уж я пролез в список адресатов, то какая-то ржавая железяка меня не остановит.       Дверь, устав от хамоватого интервента, наконец поддалась и впустила тех, кому в обычный день здесь не было места.       — Господа, — Хао торжествующе улыбнулся, — добро пожаловать в загадочную неизвестность!       На страже загадочной неизвестности стояли не менее загадочные охранники. Таких громил Джинни видел в старом кино о якудза. Черные костюмы сидели на них как влитые — то ли они дополняли людей, то ли наоборот. На шее одного из них узор цветной татуировки прятался под воротник, у второго — выглядывал из-под манжеты, обвивая кисть. Без лишних расшаркиваний они обыскали посетителей и потребовали сдать телефоны. Убрали их в номерные ячейки сейфа и вручили взамен латунные жетоны — наследие гардероба прежнего театра.       За постом охраны ждала хостес. Ее жемчужное платье светилось в полумраке.       — Ваш пароль, пожалуйста.       Хао назвал комбинацию. Девушка сверилась с планшетом и одобрительно кивнула.       — У вас семнадцатый столик в партере. Идемте, я провожу. — Не дожидаясь реакции, она скользнула в узкий коридор.       Слово «партер» прозвучало одновременно вычурно и почтительно. Похоже, прошлое в Городе Н не хоронили, его превращали в концепцию. Джинни ощутил себя частью актерской труппы — по закулисным коридорам он пробирался к сцене, чтобы стать участником представления.       Зрительный зал встретил гомоном светских бесед и отзвуками электронной музыки, парадоксально сочетавшейся с театральным антуражем. Справа тянулась барная стойка из темного дерева, она блестела, отполированная локтями любителей пофилософствовать с барменом. Гости перед ней покачивались в такт мелодии и прикладывались к хрустальным бокалам.       За танцполом раскинулся партер. Вместо рядов кресел перед сценой стояли круглые столики. Тяжелые кулисы из красного бархата, деревянный настил и одинокая микрофонная стойка — все это вызывало у Джинни волнительное ожидание чего-то таинственного, почти интимного. Партер заканчивался длинными диванами вдоль стен. Отдыхавшие там сближались на расстояние шепота, отворачивались от обличающих софитов и выглядели совсем как заговорщики. Над их головами нависал бельэтаж с еще несколькими столиками — укромными и неброскими. Для тех, кто предпочитает наблюдать, а не участвовать.       — Приятного вечера, — хостес забрала табличку с номером «семнадцать» и испарилась.       По залу бесшумно порхали официантки в шелковых платьях на японский манер. Гости расступались перед ними, не пытаясь окликнуть, задержать или коснуться. Эти девушки не были обслуживающим персоналом. Они были элементом композиции, почти современным искусством. Гейшами.       — Если честно, я ожидал увидеть здесь притон, — Крис неловко отодвинул стул и занял место за столом. — Ну, типа, красный свет и полуголые девицы. А тут как-то слишком прилично…       — Оставь похабщину Магнитному переулку, — Хао сканировал пространство с профессиональной жадностью. — Там можно сколько угодно притворяться распущенным и свободным. Здесь этим не грешат.       Он подался ближе к друзьям, понизил голос и кивком указал сначала на отдыхающих в полумраке дальних рядов, потом — на танцующих у бара.       — Богема, айдолы, политики, бизнесмены — им просто нужно место, где никто не просит автограф на мерче или контракте, — Хао кивнул в сторону нескольких VIP лож. — Место, где можно встретиться с теми, с кем публично видеть не долж…       Он резко смолк, стоило появиться официантке с бокалами, а Джинни сделал вид, что интерьер интересует его гораздо больше разговора.       Искусная рука арт-куратора угадывалась в каждом углу театра. Но ключевой замысел ускользал: была ли это метафоричная инсталляция — Город Н в миниатюре — или перформанс, где каждый присутствующий играет отведенную ему роль? Джинни смотрел по сторонам в надежде разобраться, но безуспешно. Чем больше подмечал, тем больше несостыковок и вопросов возникало. А ему были нужны ответы. Он хотел продолжить тайный диалог с тем, кто так же хорошо владеет языком искусства. Впервые с момента переезда в душе появилось что-то светлое — надежда найти, возможно, единственного в этом городе человека, способного его понять.       — За знакомство! — Крис отсалютовал, и они выпили. Каждый за свое: за друзей, которых уже нашли, и за тех, кого только мечтали встретить.       На столе ждало меню. Кто-то не поленился написать его красной тушью вручную. Среди страниц обнаружилась афиша. Каллиграфические буквы игриво обещали вечернее шоу «Бурлеск».       Джинни усмехнулся про себя. Это место идеально подходило подобному жанру. Полумрак, смесь дерзости и гламура, ироничный гротеск декораций — бар сам по себе бурлеск. А сегодняшнее представление — чистой воды издевательство: бурлеск в бурлеске, больная фантазия метаироничного постмодерниста.       Он помахал афишей перед лицами друзей.       — А кто-то говорил, здесь не притон, — бумагу тут же вырвали из рук.       Хао перечитал ее несколько раз, не веря написанному, после чего принялся озираться по сторонам в поисках кого-то. Но нужный человек никак не появлялся в поле зрения.       — Вот же стерва! — он скомкал афишу, залпом осушил бокал и поставил его на столешницу, едва не разбив.       — Приятно знать, что господин главный редактор бывает искренним, — трое друзей разом обернулись на голос.       Замершая перед Джинни японка сама казалась иллюстрацией. Таких часто рисовали в аниме акварелью: полупрозрачная кожа, смоляные волосы, карикатурная хрупкость и глаза на пол-лица. Посреди суетливого бара она выглядела удивительно безмятежной. Тонкий узор красных татуировок покрывал ее руки от плеч до запястий.       — Это что такое? — Хао, очевидно, восхищения Джинни не разделял. Крис и вовсе выглядел скучающим.       — О, — девушка склонила голову набок и невинно улыбнулась, — сегодня у нас бурлеск. Вам повезло получить приглашение именно на этот вечер. На него был особый спрос.       — Подстава, — Хао вольготно откинулся на спинку стула и поспешил спрятать раздражение за приторной улыбкой. — Я-то думал, мы не чужие люди.       Музыка в зале сменилась: бас стал глубже и ощущался в воздухе легким дрожанием. Основное освещение медленно затухало, предвещая скорое начало шоу, — или намекая, что оно уже началось, просто не там, куда указывали софиты.       — Именно поэтому у вас лучшие места в партере, — лисьи глаза изучающе оглядели Джинни, ненадолго задержались на его руках и вновь вернулись к Хао. — Или вам не по вкусу бурлеск?       — Пошлятина, — фыркнул господин главный редактор. — Я больше люблю театр кукол.       — Нити, марионетки, всеведущий голос из-за кулис, — девушка пожала плечами. — Я знаю предпочтения наших гостей. Но театр — сложная штука. Не стоит рассчитывать, что все сцены города будут играть спектакли на твой вкус.       Воздух в партере вибрировал все сильнее. К низкому басу добавилось напряжение за столиком номер семнадцать.       — Расслабься и насладись нашим гостеприимством, Хао. Сегодня ты просто зритель.       — Я не могу быть просто зрителем, Аята.       — Думаю, это твой шанс научиться.       Их слова были безупречно вежливыми. Интонации — нет. Джинни решил считать это флиртом.       Хао прищурился:       — Его сегодня не будет. Совпадение?       Имя Ашера не было озвучено. Но он будто замер рядом с их столиком. Стал третьим участником разговора. И кто в нем лишний, оставалось лишь гадать.       — В этом городе не бывает совпадений. Ты знаешь это не хуже меня, — с этими словами Аята отвернулась от Хао и обратилась к Крису. — Мне понравился подкаст. Надеюсь, вы и правда умеете обращаться с огнем. Это может вскоре пригодиться.       — Эмм, — Крис от внезапного внимания к своей персоне вмиг растерялся, — приятно, что вы слушали.       — Я слушаю все, что люди хотят сказать, — такова участь бармена. Кстати, о ней, — Аята озабоченно посмотрела в сторону бара, — думаю, меня уже заждались. Приятного вечера.       Она посмотрела на Джинни так, будто намеревалась что-то ему сказать. Но смолчала и удалилась сквозь расступившуюся перед ней толпу. Хао глядел ей вслед. Натянутая улыбка прилипла к его лицу.       — Ашер бывает здесь по вторникам. Но на бурлеске светиться не станет: слишком провокационно для идеального главы Компании. Аята знала, что он моя цель, поэтому специально дала приглашение именно на сегодня.       — Бро, — Крис хрипло рассмеялся, — а я говорил: паучиха стережет свою территорию. По-моему, она обыграла тебя в твоей же игре.       «Паучиха», — Джинни повторил это прозвище про себя, смакуя и примеряя к Аяте. Ему на ум скорее приходила кицунэ — мифическая лиса, способная превращаться в обольстительных девушек, создавать иллюзии и проникать в мысли людей.       — А я думаю, — Джинни спрятал улыбку за краем бокала, — она просто отказалась играть по его правилам.       Свет в баре погас. Лишь камерная сцена сияла в темноте. Послышался скрип старых механизмов, поднялся занавес, и оглушительно заиграла музыка.       Джинни продолжал смотреть на Хао. Тот выглядел не на шутку злым. Это было настолько не свойственно ему, что можно было усомниться в сделанных выводах. Списать все на неудачный угол обзора, хроническое недосыпание или дефицит витамина D. Но Хао вскочил с места, пресекая любые попытки оправдать его.       — Схожу, обновлю напиток.       На сцене тем временем появились герои сегодняшнего шоу. Три солистки в вихре блестящей ткани, ритмичных битов и лукавых взглядов. И массовка кордебалета, поклоняющаяся трем идолам.       Актрисы разошлись по сцене, сверкая ювелирными цепями на шеях, запястьях, лодыжках. Прекрасные заключенные, они напоминали птиц в золотых клетках — красуйся, развлекай, будь благодарна, а о побеге и думать не смей. Их пение завораживало, в нем звонкая ирония сменялась томным полушёпотом. Движения, то плавные, то резкие, но неизменно провокационные, приковывали взгляды. Джинни не сомневался: случись в театре пожар, он его не заметит.       Это был не первый бурлеск, который Джинни довелось посетить. Несколько лет назад, опьянённый парижской весной, он забрел в Мулен Руж. Добровольно шагнул в красивую ловушку для подвыпивших туристов. За двести евро он ожидал получить шампанское, фуа-гра и дешевую откровенность. Вместо этого стал свидетелем спектакля, который насмехался над человеческими желаниями и одновременно заигрывал с ними.       Он хорошо помнил перья и красные губы, канкан и кружевные чулки, восхитительных в своей сексуальности танцовщиц. Но поразило Джинни другое: одежду с себя снимали актрисы, но обнажались зрители. Жадные до красоты, они расслаблялись в своей ожившей фантазии и сходили с ума от ее доступности.       Вот и теперь в тайном баре Города Н публика, не стесняясь, требовала хлеба и зрелищ, наплевав на этику и мораль.       — Подойдите ближе, крошки! Ближе!       Актрисы переглянулись, кокетливо улыбнулись и послушно приблизились к краю сцены. Они замерли на границе игрового и реального мира, почти позволяя себя коснуться. Но стоило желающему из первого ряда протянуть руку, как те с хихиканием отступили.       — Не смущайтесь, покажите, что у вас под платьями! — просьбу поддержали одобрительным свистом.       Одна из героинь бурлеска расстегнула жемчужные пуговицы, и платье соскользнуло на пол. Другая нарочито медленно, дразня, стала стягивать с себя атласную перчатку. Третья убрала длинные волосы в хвост, открывая шею, склонила голову набок и пальцами прошлась от мочки уха до тонкой лямки на плече.       Температура в камерном театре стремительно ползла вверх. Чем больше гости требовали, тем больше получали. С каждым удовлетворенным желанием голоса звучали все смелее, а в их фигурах проявлялась невиданная до этого стать. Они упивались Dom Pérignon и властью — и не ясно, что пьянило сильнее.       Но кое-что все же смущало Джинни. Ему казалось, что с каждым снятым элементом одежды движения актрис все больше лишались свободы, обретая отточенную техничность. Они не обнажали себя, а лишь подчинялись. Становились теми, кем их хотели видеть. В Городе Н, где красоту и талант пустили на экспорт, где айдолы были готовы продать себя фанатам по частям, это выглядело особенно уместно.       Джинни посмотрел на Криса. Тот притих и вместо полуголых танцовщиц угрюмо рассматривал собственное отражение в бокале.       — Не нравится?       — Не понимаю, чем это «возвышенное искусство», — он изобразил пальцами кавычки, — отличается от ежедневного шоу в стрипухах Магнитного переулка.       — Бурлеск — это пародия на реальность. Гротескная и яркая, нарочито вульгарная сатира, — от своего назидательного тона Джинни едва не рассмеялся. Лекции в колледже искусств не прошли даром. — В ней принято выкручивать сексуальность до абсурда. Все эти блестки, томные взгляды, заигрывание с возбужденными зрителями… Они отвлекают от истории, которую рассказывает спектакль. Публика сходит с ума по бурлеску, а бурлеск смеется над публикой, которую легко купить красивой картинкой. Даже если за ней скрывается нечто уродливое и болезненное.       С последним упавшим на паркет чулком сменились свет и музыка на сцене. Лишившиеся гламурной брони актрисы натягивали на себя новую — мятую, серую, растянутую. Они тонули в спортивных костюмах, спрятав волосы под кепки. Повторяли танцевальные связки под тревожный бит. Декорации вокруг них — зеркала, хореографический станок, кулер для воды — имитировали тренировочный зал.       Вдруг музыка прервалась. Вместо нее из колонок раздалось шипение радио, потерявшего нужную волну. Под звук помех с шага сбилась одна из солисток. Она драматично ахнула, замерла в ожидании реакции и упала на паркет. Тут же послышался топот десятка ног: напевая сатирические куплеты, кордебалет без лишней жалости и суеты поволок ее прочь со сцены. Теперь уже ненужную актрису оставили у края кулис. Она свернулась там клубочком и замерла. Свет больше ее не касался.       — Позволите? — женский голос варварски разрушил магию момента.       Официантка подошла наполнить бокалы. Джинни прожигал ее взглядом в надежде, что она испарится так же быстро и незаметно, как появилась. Если раньше способность бесшумно возникать рядом его немного пугала, то в этот раз вызвала саднящее раздражение. Джинни терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в его диалог с искусством.       Тихо звякнуло стекло, и Крис, вздрогнув, запоздало кивнул официантке. Его движения были заторможенными и рассеянными: он пытался расстегнуть жесткий воротничок, но пальцы то и дело упускали издевательски маленькую пуговицу. После очередной попытки она оторвалась и упала на стол. Но Крис этого не заметил. Он неотрывно смотрел на сцену, тяжело дышал и сжимал стакан до побелевших костяшек.       «Почему тебя это так задело?» — Джинни, как художник, не мог не анализировать отклик на искусство. Любопытство подстёгивало его искать триггер, интерпретировать реакции и гадать, что общего между происходящим на сцене и в душе Криса. Странно то, что его совсем не тронули ни соблазнительная нагота, ни власть над танцовщицами. Но стоило одной из них оступиться, как его стоицизм посыпался — не выдержал момента, когда одна ошибка превратила человека в мусор.       «Это случилось с тобой? С кем-то из близких? Или я один впечатляюсь не тем?» — Джинни оглядел партер.       Люди там вольготно распластались на стульях. Они пили шампанское, хихикали друг другу на ушко. Кто-то одной рукой опрокидывал в себя раковину устрицы, а другой перебирал добытый со сцены трофей — кружевной чулок.       Дежавю. Совсем как тогда, в Мулен Руж, бурлеск не ограничился подмостками. Он покинул ее пределы и расползся дальше: по залу и зрителям. Актеры имитировали счастье. Зрители — любовь. Все они действовали по какому-то слаженному сценарию, отыгрывали свои роли и выдавали ожидаемые реакции.       Джинни не был исключением, но его это не смущало. Напротив, глядя на веселящихся гостей, на невозмутимо танцующий кордебалет и выброшенную актрису, он чувствовал болезненное восхищение и творческую зависть. Впервые в этом городе он встретил не провокацию, не социальную манипуляцию, а настоящее искусство. Злое, умное, честное. Достаточно смелое, чтобы демонстративно бросать в лицо богеме грязную и неудобную правду. И смеяться над их слепотой. Кто бы ни придумал этот спектакль, он знал Город Н и его героев лучше них самих. Умел превращать их вкусы и слабости в красивую иллюзию, от которой невозможно оторвать глаз.       «Я знаю предпочтения наших гостей», — слова Аяты всплыли в памяти. Ее безмятежность среди хаоса, покрытые узорами руки. И внезапная злость Хао.       Джинни развернулся к бару. Ужасно захотелось увидеть Аяту. Отследить реакцию лисьих глаз на происходящее. А еще лучше — подойти прямо сейчас и обо всем расспросить. Но ни ее, ни Хао не было видно.       Оставалось лишь вернуться к спектаклю.       Там в это время одна из солисток нашёптывала лирические куплеты. Твердила о запретах, свободе и чувствах. То прижимала руки к груди, то тянулась ими к своей партнерше, то хваталась за голову, почти рыдая.       Кордебалет успел сменить роль. Теперь они — толпа, преданные фанаты. Они требовательно топали ногами, отбивая чечетку. Рифмовали осуждающие строки об идоле, позволившем себе чувства и мечты о свободе. Раньше они не смели коснуться ее и пальцем. Теперь же хватали за руки, тащили прочь со сцены — к месту, куда недавно выбросили ее предшественницу.       В партере послышался чей-то всхлип и звук отодвигаемого стула. Убегая, девушка почти налетела на Джинни. Худая, с заплаканным кукольным лицом, очень модная — она вполне могла оказаться айдолом.       «Узнала в сцене себя? — Джинни оглядел оставшихся за ее столом девушек. Они показались ему точными копиями друг друга. Очень красивыми, одинаково трущими носы и уголки глаз. —Достаточно ли они свободны для такого проявления чувств?»       Ответом стал хор голосов танцоров:       — Старайся лучше! Будь благодарна! Улыбайся!       На сцене осталась лишь одна солистка. Кордебалет уложил ее на застланный простыней стол бережно, как ценную вещь. И принялся колдовать. В импровизированной операционной «оставшуюся в живых» перекраивали, делали лучшей версией себя. В воздух взмыли гигантские иглы, карикатурные ножницы и красные перья. На запястьях и лодыжках клацнули золотые цепи. Актриса плакала, звала на помощь, просила остановиться. Но кордебалет остался к мольбам глух, к слезам — слеп.       Вместо этого он выкатил на сцену зеркало.       — Старайся лучше! Будь благодарна! Улыбайся!       Соскользнув со стола, улучшенная актриса замерла. Она провела рукой по незнакомому отражению, пытаясь стереть его и отыскать себя.       Не вышло.       — Старайся лучше! Будь благодарна! Улыбайся!       Музыка стихла. От напряжения в зале задрожала тишина.       Джинни тоже дрожал. Он во все глаза смотрел на сцену, но видел нечто иное. В зеркале мерещился человек, которого ему довелось полюбить.       Она была айдолом. Уставшей, но живущей мечтой. Любила есть картошку фри на Бруклинской набережной, ничего не смыслила в живописи и хотела покорить весь мир. Была сильной. Достаточно смелой, чтобы заплатить цену за успех.       «Но недостаточно, чтобы выбрать свободу», — подумал Джинни.       «И тебя», — подсказала непережитая обида.       Ответить на это было нечего.       — Старайся лучше! Будь благодарна! Улыбайся!       Джинни сжал челюсти и до боли скрестил под столом пальцы. Тело все еще била мелкая дрожь. Тревога, породившая её, переросла в злость.       Он злился на спектакль. На кордебалет. Злился на стеклянный небоскрёб Компании. На систему, что отняла у него не человека, а целую жизнь. Злился на айдолов за соседним столиком. На их фанатов. Злился даже на любовь, которая проиграла контрактам, рейтингам, жажде славы.       И на актрису, которая медлила на сцене. Он хотел, чтобы она разбила зеркало. Закричала во весь голос и ушла прочь, оборвав кулисы. Хотел так сильно, будто от этого зависел не финал бурлеска, а его собственный.       Но актриса распрямила плечи и закружилась в танце. Легкая и сияющая, она больше не совершала ошибок. Не показывала чувств. Лишь усерднее старалась, низко кланялась и ослепительно улыбалась.       Зал откликнулся мгновенно — громогласными аплодисментами одобрил счастливый финал.       — Это было мурашечно! — раздался голос ведущего. Он звучал пафосно, будто комментировал не местечковую постановку, а семьдесят четвертые Голодные игры. — Ничуть не сомневался, что она сделает правильный выбор! Быть образцом для подражания, жить ради счастья фанатов, стоически вынести все трудности на пути — разве может быть что-то более благородное?       Джинни от такого «благородства» тошнило. Он видел в нем лишь бесстыдную эксплуатацию, замаскированную под мечту. Грех отказа от собственной жизни и добровольное превращение человека в товар. Это сталкивалось с его ценностями: свобода, любовь, цельное «я» — и рассыпалось искрами разочарования и злости.       — А теперь давайте наградим овациями артистов театра «Правда», которые подарили нам столь пронзительный бурлеск!       Ведущий торжественно озвучивал имена создателей постановки. Те делали шаг вперед и кланялись благодарной публике.       На пятом «бесконечно талантливом» аплодисменты слились в белый шум, от света прожекторов устали глаза. Джинни развернулся к успокаивающему полумраку партера. Происходящее там было не менее занимательным. Часть гостей в дорогих костюмах без логотипов вскочила на ноги. Забыв о своем статусе, эти взрослые дети восторженно хлопали, почти подпрыгивали на месте от возбуждения. Их белоснежные улыбки в приглушенном свете казались Джинни жуткими оскалами.       Были и те, кто среди праздника жизни лишь недоуменно переглядывались между собой. Совсем молодые ребята в броском люксе согнулись под грузом всеобщего ликования. Они опустили козырьки кепок и, словно обереги, теребили украшения из коллекций собственного мерча. Судя по напряженным плечам и поджатым губам, это не помогало.       — И наконец поприветствуем художника по костюмам, чье имя даже не нужно называть! Вы все ее и так прекрасно знаете!              Услышав «художник», Джинни рефлекторно обернулся.       На край сцены вприпрыжку выскочила одна из танцовщиц кордебалета. Она махала публике и поощряла ее воздушными поцелуями. Красовалась, словно была единственной звездой бурлеска, словно все это — исключительно ее история.       Из-за столика номер семнадцать Джинни смог разглядеть ее светлые волосы, веснушчатый нос, капризный изгиб губ. Остальное память дорисовала сама, без разрешения: ассиметричные брови, морщинки в уголках рта, седую ресничку на правом глазу.       «Бред… не может этого быть».       Дыхание перехватило. Сил организма на работу легких не хватало — все ушло на попытки удержать сердце в груди. Оно билось с бешеной скоростью на топливе из злости, обиды, надежды.       «Бред, бред, бред. Это не она!»       Тошнило уже не метафорически. Пришлось зажать рот рукой. Вместе с сегодняшним ужином тело отвергало два года терапии, попыток забыть и жить дальше. Оно стремилось выплеснуть все это наружу, прямо на стол — наглядно показать Джинни его жалкий самообман. Бурлеск, которым он одурачил самого себя.       Красный бархатный занавес на сцене пополз вниз. Тяжелая ткань опускалась медленно, напоследок давая зрителям возможность осознать произошедшее.       Спустя вечность миры вымысла и реальности наконец разделились.       — Шоу завершилось, — торжественно констатировал ведущий.       — Или только началось, — ответил кто-то в зале.