Кто убил Джинни?

Апрель, 2025

      В небольшом переулке, в самом конце Бульвара Картинных галерей, пахло апрельской сыростью, свежей краской и затянувшейся хандрой. Джинни сделал глубокий вдох. Задержал кислород в легких и выдохнул, лишь когда перед глазами заплясали цветные мушки. Тоска, витавшая в воздухе, осела внутри саднящим чувством в горле, неприятным послевкусием на языке. Джинни сжал двумя пальцами края фарфоровой чашечки и глотнул остывший эспрессо. Хотелось перебить вкус апатии, норовившей перерасти в отчаяние.       Укутавшись в шерстяное пальто, он сидел в кофейне за столиком, на котором едва помещались кофе и карманный блокнот. Кожаная обложка выглядела потрёпанной: корешок треснул у основания, уголки загнулись, атласная закладка распустилась и пожелтела. Казалось, там, на страницах, живут красочные истории минувших дней. На деле же они хранили лишь пустоту. Ни одной линии. Ни единой точки. Исключительно чистые листы. Уже не пахнущие свежей бумагой, зато с душком презрения к хозяину, который за полгода так и не удосужился почтить их своим искусством. Джинни не открывал блокнот месяцами, а в последние дни и вовсе не мог на него смотреть, хоть и таскал везде с собой. Он отводил взгляд от этой проклятой книжечки, старался забыть о ее существовании, но она, будто живая, напоминала о себе. Хотелось выбросить ее в ближайшую урну. Но пугал риск отправиться на дно вслед за ней.       Эту кофейню в конце Бульвара он нашел пару недель назад, когда только переехал в Город Н. С тех пор каждый понедельник, пока остальные жители спешили по рабочим делам, Джинни садился за уличный столик, заказывал двойной эспрессо по старой нью-йоркской привычке и медленно распивал его наперекор внешней суете.       Причиной, почему он возвращался сюда раз за разом, был магазин для художников на противоположной стороне улицы. За его стеклянной витриной существовал мир, который обычный человек назвал бы сущим хаосом, причудливой барахолкой. И лишь немногие посвященные окрестили бы его раем, где царит творческий беспорядок.       Ряды кистей, стопки холстов, пестрые банки краски соседствовали с пылью, большим рыжим котом и предчувствием, что вот-вот появится тот самый Художник и заставит немые предметы звучать. К счастью, довольно часто это ожидание оправдывалось — двери магазина то и дело распахивались, впуская нетерпеливых деятелей искусства. Те тут же принимались ощупывать дрожащими пальцами все имеющиеся кисти, перебирали тюбики с пигментом цвета индиго и ультрамарин и все больше наводили на стеллажах беспорядок.       Со своего столика Джинни не мог видеть этих деталей, но представлял себе все именно так. Выуживал сентиментальные воспоминания, и происходящее в художественной лавке обрастало сюжетными мелочами, запахами и даже шорохом акварельной бумаги. Но это в прошлом. Теперь он смотрел на посетителей с тихой ревностью, едкой завистью. Делал небольшой глоток эспрессо и старался как можно дольше смаковать его терпкость — все остальное казалось безвкусным.       В это время из магазина выскочила девушка в вязаной шапке цвета пурпурного кадмия и в длинном шарфе, что путался в ногах. Она улыбалась, как когда-то улыбался сам Джинни, — мечтательно и смущенно, стоило лишь нескольким сверткам в крафтовой бумаге выпасть из рук. Стараясь удержать оставшиеся покупки, она неловко принялась подбирать художественный инвентарь. Тот стремился сбежать от нее и поскорее добраться до студии собственным ходом. Вернув беглецов на место, она прижала их к груди словно сокровище и поспешила прочь. Где-то там, в Городе Н, ей предстояло открыть тюбик свежей краски и превратить его в начало чего-то великого.       Трогательный жест художницы отозвался в Джинни, будто это он сам только что прижал к своему сердцу нечто, способное творить искусство. Однако воодушевление, которое еще было живо в памяти, не вспыхнуло в душе. В груди зияла пустота. Перестав рисовать, первое время он испытывал почти физическую боль от творческого бессилия. Он злился на весь мир, жалел себя, проклинал поклонников, что ждали новых шедевров. Ломал акварельные карандаши и собственные принципы. Тихо скулил от отчаяния, засыпая в студии среди холстов. Громко смеялся на тусовках. Убеждал всех, что в порядке. Но себя убедить не смог.       А в один день чувства кончились. Внутри наступил штиль. И он оказался страшнее бури. Ведь теперь Джинни смотрел на свои картины, на родные кисти, на любимые оттенки красного и не чувствовал к ним ничего — ни любви, ни ненависти. Часами разглядывал их перед сном, пытался воскресить эмоции, в которых раньше тонул, но тщетно. Проснувшись, он вновь принимался за рисование. Руки слушались, душа — нет. Творчество, утратившее страсть, стало канцелярщиной. А от нее, как полагается, рано или поздно начинает тошнить.       И вот теперь Джинни сидел в кофейне на расстоянии в целый океан от места, что привык считать домом. Рассматривал художественную лавку, но даже не думал в нее зайти. Он чувствовал себя сторонним наблюдателем за миром, которому принадлежал в прошлой жизни. В какой-то момент ему даже стало казаться, что стеклянная витрина — это экран гигантского телевизора, по которому крутят волшебные сказки. Те самые, где можно быть лишь зрителем, но никак не участником.       Горько усмехнувшись своим мыслям, Джинни подумал, что его прошлая жизнь теперь ощущалась такой же сказкой. Или городской легендой о Художнике и Картинах.       «Остаются ли герои городских легенд в памяти людей?»       Ответа на этот вопрос у Джинни не было, сколько бы он над ним ни размышлял. Сбежав из Нью-Йорка за новой жизнью, он оставил позади успех, славу, поклонников, что по-прежнему ждали обратно. Однако он уже чувствовал себя стертым из этой истории. И вернуться не мог, как бы ему ни хотелось.       Дверь магазина продолжала открываться со звоном колокольчика, что было слышно даже через дорогу. Люди входили туда полные ожиданий, выходили — преисполненные, будто недолго побывали в раю. А теперь вернулись к мирской жизни, чтобы поделиться увиденным с другими. Были и те, кто проносился мимо витрины, совсем не обращая на нее внимания. Прохожие на ходу чатились в мессенджерах, снимали влоги или просто переключали треки прикосновением к блютус-наушникам. Они спешили пройти свой жизненный путь, найти смысл, не замечая места, где кто-то его обретал.       «Получается, и я скоро стану таким?» — Джинни поднялся на ноги, опрокинув стул.       От этой бесконечной и бесполезной рефлексии уже порядком воротило. Нужно было срочно отвлечься — сбежать от самокопаний, витрины и паршивого эспрессо. Он опасливо глянул на свой блокнот, но все же сунул его в карман и поспешил покинуть кофейню.       Из тихого переулка Джинни вынырнул на Бульвар Картинных галерей, и Город Н сомкнулся вокруг него. Гомон его голосов впился в барабанные перепонки. В глазах зарябили вывески цветочных, булочных и прочих «чных», без которых богемные обитатели этого района не представляли своей рутины. Улица тянулась к горизонту как музейный коридор. Или фотозона. Или сцена из «Шоу Трумана». Кремовые фасады, лепнина, романтичные балконы с горшками гортензий — все фотогеничное, вдохновляющее, заполненное людьми, одетыми слишком модно, почти театрально. Казалось, Город Н превратил каждого своего жителя в персонажа замысловатого сюжета — хотели они этого или нет.       По обе стороны улицы, среди хипстерской чепухи, виднелись натертые до блеска витрины картинных галерей, вывески фотостудий, ателье и бутики. В городе Бульвар считался ареалом обитания богемы, зоной свободного искусства, смелых идей и стиля. Джинни же район казался питомником для отпрысков богачей. На этом тренировочном полигоне они бесконечно искали себя, через творчество выражая тонкие душевные натуры. Но лишь растрачивали родительское состояние.       Он остановился у палатки с прессой. Пестрая и хаотичная, немного потрепанная, она выглядела как нечто единственно живое на всем Бульваре. И абсолютно ему чуждое. Джинни осмотрел стопки газет, пальцами прошелся по выкладке комиксов и вытащил один из них — старый выпуск о Бэтмене и Джокере. Готэм на обложке, погруженный в туман и кислотный свет неона, напоминал Город Н во время позавчерашнего ливня.       — Я возьму его, — Джинни поднял взгляд на продавца и демонстративно потряс журналом в воздухе.       — Серьезно? Эту серию никто особо не покупает.       Продавец, мужчина лет шестидесяти, выглядел озадаченно. Джинни тоже: никак не мог понять, была ли порванная на плече кожанка данью модным трендам или мизерной пенсии.       — Почему? — в Нью-Йорке мрачные комиксы о супергероях пользовались особой популярностью.       — Хм, — мужчина поправил куртку, заметив пристальный взгляд, — люди не хотят читать истории, в которых и так живут.       Джинни улыбнулся из вежливости, хотя остроумие оценил. Он хотел было расплатиться и поспешить прочь, но взгляд зацепился за глянцевый журнал у таблички «Свежая пресса».       «Forbes: 30 до 30»       С обложки смотрел анфас молодой мужчина. Мягкий студийный свет справа освещал одну сторону лица и погружал в тень другую. Правильная линия носа, расслабленные губы, спокойные глаза. Симметричные черты. Хенджин всматривался в них, пытаясь понять, что чувствует и о чем думает этот человек. Но ему это не удавалось. Безупречная картинка без следов людских слабостей упрямо глядела в ответ и не желала раскрывать своих тайн.       «Идеален для пар по анатомии в школе искусств. Не пригоден для реальной жизни».       — Похоже, он тебя заинтересовал, сынок, — продавец ухмыльнулся.       Загадочная двойственность героя обложки не отпускала. За гладкой картинкой было что-то еще. Но что именно? Фанатичность? Хрупкость? Или все же пустота? Джинни поймал себя на том, что в чертах лица он ищет малейшую брешь в броне, шероховатость, за которую можно зацепиться. Но каждый раз, почти нащупав искомое, он упускал суть.       — Кто это?       — Ты что, не местный? — ехидный вопрос почти смешался со звуком проехавшей мимо машины.       Только теперь Джинни оторвался от снимка на обложке и посмотрел на собеседника, сдерживая желание закатить глаза.       — Ааа, — с пониманием протянул продавец. — Это Ашер — глава Компании. Про нее-то ты, надеюсь, слышал? Он унаследовал родительский бизнес после того, как они… ну, сам понимаешь, отошли в мир иной. ­      — Да он почти Брюс Уэйн, — Джинни глянул на жалкую стопку комиксов о Бэтмене. Слой пыли на ней был толще любого выпуска.       Продавец сипло рассмеялся:       — Что-то в этом есть, да, что-то в этом есть, — он задумчиво почесал щетинистый подбородок. — В этом городе нет тех, кто равнодушен к Ашеру. Одни его любят, другие ненавидят, но все одинаково ничего о нем не знают. Потому каждый видит что-то свое.       — Идеальный герой для нарисованной истории.       — Все мы здесь герои чьей-то истории, разве нет? — мужчина многозначительно хмыкнул.       Джинни ему не ответил. Только протянул сложенную пополам купюру, забрал комикс и с вежливой улыбкой откланялся.       «Ашер…— направляясь к главной улице города, он продолжал смаковать имя на языке. — Звучит, как уголь по холсту. Пожалуй, его лицу пошли бы угольные штрихи. Особенно глазам».       Проспект Непрожитых жизней, как главная артерия города, прогонял через себя потоки горожан, машин и энергии. Казалось, даже асфальт вибрировал — от метро под землей или просто потому, что был частью никогда не замирающего организма. На фоне романтичного и сдержанного Бульвара Картинных галерей эта улица воспринималась капризом жадного писателя фантаста: стеклянные небоскребы, цифровые билборды, тюнингованные авто и толпы людей, одетых словно их свезли в одно место из разных точек галактики.       Сбоку раздался восторженный визг. Джинни замер. Три девушки неподалеку рассмеялись, заглушив шум улицы. Возможно, именно этот смех и был настоящим голосом города. А девушки — отражением его главного замысла. Такой же неотъемлемой деталью, как пульсирующий под ногами асфальт и свет неона. Хихикая, они толклись под огромным рекламным щитом, складывали пальцы в сердечки на модный азиатский манер и фотографировали друг друга — беря ракурс снизу, чтобы ноги казались длиннее. И чтобы в кадр попал любимый артист, улыбающийся с высоты билборда и социальной ступеньки.       Джинни поднял взгляд на цифровой экран. С уровня, недосягаемого для обычных людей, на прохожих смотрел один из тех, кого называли айдолами. Образец для подражания, поп-звезда и совсем не тайная любовь миллионов фанаток по всему миру. Целомудренная улыбка, выверенный наклон головы, доведенные до совершенства черты лица. Маска, что подчиняется не своему носителю, а пиар-отделу. Джинни мог бы с пеной у рта доказывать, что таких людей генерирует нейросеть, а в жизни их не встретить. Но он встречал. Хоть и пытался это отрицать.       Кадры из той, другой жизни Художника кольнули в груди. К горлу подкатило странное чувство, тяжёлое и липкое. От него стало сложно дышать. Зато прошлое вспоминалось слишком просто.       Бруклин. Выставка Марка Ротко. Пластинка Cigarettes After Sex. Светлые волосы. Веснушки. Имя, что переводится как «счастье».       Утро. Пустая квартира. Забытые на столе очки. «Абонент недоступен».        Джинни поежился и огляделся вокруг, вырываясь из плена памяти. Билборды с айдолами окружили его со всех сторон. Их глазами Город Н смотрел на Джинни: изучал, примерял к своей системе, подбирал для него подходящую роль в задуманной пьесе. Или комиксе.       Вспотевшие пальцы сжали журнал с историей о мрачном Готэме. На его страницах герой в маске по ночам вел войну с несправедливостью. Та, в свою очередь, превращалась то в Джокера, то в Двуликого. То в отражение в зеркале.       Джинни посмотрел на часы. Времени на них не заметил, просто подумал, что хочет поскорее оказаться дома. Но прежде нужно было заглянуть еще в одно место.       Винтажный магазин ухмылялся вывеской «Ex». Как будто мало унижения в том, чтобы одеваться в секонд-хенде. Но, увы, выражение «бедный художник» взято не с потолка. Все сбережения, которые когда-то грели карман Джинни, ушли на переезд: квартира, wi-fi и таблетки от бессонницы. Оставив почти все свои вещи в нью-йоркской студии, без лишнего багажа, он хотел начать новую жизнь. Но почему-то оказался в месте, где ему предлагали примерить на себя чужие.       Джинни перебирал вешалки и чувствовал, как тихая радость наполняет его вместе с запахом кондиционера для белья. Ощущение хлопка, шерсти и шелка под пальцами было почти терапевтическим.       — Красивые руки, — произнёс кто-то рядом. — Такие обычно создают красивые вещи.       Поблизости стояла девушка-продавец — чуть младше его, с рыжими волосами и лисьим разрезом глаз. В носу серебряная сережка. На футболке логотип панк-группы семидесятых. Многочисленные браслеты звякали от малейшего движения. Она нахально улыбалась, прислонившись к ближайшему рейлу с пиджаками.       «Должно быть, именно так выглядят феи, живущие в винтажных лавках».       — Боюсь, мои способны создавать лишь проблемы, — уголки губ Джинни дрогнули, а пальцы замерли на одной из вешалок.       — Одно другое не исключает, — фея оценивающе осмотрела его с головы до пят. — Ищешь что-то конкретное?       Легкое, почти ленивое удовольствие кольнуло кожу там, где ее коснулся заинтересованный взгляд. Флирт всегда был для Джинни безопасной зоной, где можно почувствовать себя живым и интересным, немного повеселиться. «Не обязательства, а комфортная форма коммуникации», — так он объяснял это себе и другим.       — Новую жизнь.       — В секонд-хенде? — женский голос звучал скептично.       — Все заслуживают второй шанс, разве нет? — Джинни улыбнулся одной из тех улыбок, что помогла когда-то выбить из спонсоров аванс на аренду картинной галереи.       Он не планировал заходить далеко, но и вовсе отказываться от этой невинной забавы не хотел. Она могла дать ему ровно столько человеческого тепла, чтобы хотя бы сегодня не думать, как же его не хватает в последнее время.       — Болгарский перец, парень, забывший о свидании, перезапуск «Секса в большом городе», — кончики ушей девушки слегка порозовели, она включилась в игру, — никаких вторых шансов, сорри. В топку!       — А что насчет меня?       — Хм, — консультант задумчиво прижала палец к губам и выудила вешалку из соседнего рейла, — а ты можешь начать со свитера.       Джинни натянул его прямо в зале. Ткань глубокого винного цвета на ощупь оказалась удивительно мягкой. Выгоревшие на рукавах нити и небольшая заплатка сбоку свидетельствовали о непростой биографии. И, пожалуй, воле к жизни. Если она вообще могла быть у вязаной вещи.       — Мне идет?       — Думаю, — фея винтажки помогла расправить свитер, задержав руки на плечах чуть дольше, чем требовалось, — вы сойдетесь характерами.       — Так у него еще и характер есть?       — Конечно, это только люди бесхарактерными бывают, — она драматично закатила глаза, но улыбаться не перестала.       В дальнем углу магазина обнаружились коробки с виниловыми пластинками. Руки принялись перебирать конверты быстрее, чем Джинни это осознал. Из большой коллекции, оставленной в Нью-Йорке, он захватил в новую жизнь только одну — «X’s» от Cigarettes After Sex.       — Ничего себе, — удивленный возглас вырвался против воли. Сердце ёкнуло.       Редкая пластинка в скромной винтажке смотрелась почти карикатурно. Красный винил, ограниченный тираж, номерной экземпляр. Переиздание альбома «Blurryface» к его десятой годовщине.       — Красивая, скажи, а? — последовал восхищенный вздох. — Забрала бы ее себе, если бы был проигрыватель. А она что, ценная?       — Только если есть что под нее вспомнить, — он сунул драгоценную находку под мышку и двинулся к кассе, сбегая от дальнейших объяснений.       Пока свитер с историей тщательно прятался в упаковочную бумагу, Джинни рассматривал бархатную шкатулку на прилавке. В ней блестели кольца из разных эпох и культур. Черненое серебро, глянцевое золото, керамика, состаренная бронза и латунь. Они смешивались между собой и притягивали взгляд причудливыми формами. Но по-настоящему цепляющим было только одно. Старое, из мельхиора, в виде глаза с жемчужной слезой. Оно село на палец идеально, как влитое.       — Забираешь? — спросила девушка, укладывая свитер и пластинку в крафтовый пакет.       Джинни разглядывал украшение на своей руке. Отчего-то у него было ощущение, что это ювелирное безумие было с ним всегда. Он глянул на бирку и поморщился — ценник кусался.       — Слишком дорого, — однако заставить себя снять кольцо не мог. — Это же винтажка! Почему тут мельхиор по цене золота?       — Эксклюзивность, дружочек, самое ценное в этом мире, — девичьи губы изогнулись в сладкой, многозначительной улыбке. — Оно такое одно!       Джинни увлеченно крутил кольцо, ощущая подушечками пальцев каждый узор на мельхиоровом ободке. Он касался острых граней глаза и чувствовал тепло, что отдавал металл. Рассматривал перламутровую слезу и не мог оторваться от бирюзового отблеска в ее глубине. Кольцо казалось той самой любовью с первого взгляда. Эксклюзивной.       — Эх, лааадно, — девушка тяжело вздохнула и, насупившись, принялась стучать по клавиатуре. — Я пробью в чек свитер и кольцо, а пластинку забирай бесплатно. Тогда уместишься в бюджет?       — Серьезно?! — Джинни почти поперхнулся внезапной радостью.       — Да ты выглядишь так, будто встретил свою судьбу. Как я теперь могу вас разлучить? — она протянула терминал для оплаты. — Заодно карму себе почищу.       — Спасибо тебе!       Этот маленький жест — всего лишь кольцо — в пасмурном Городе Н ощущался как самое настоящее чудо. На миг утренняя тоска отступила, сменяясь простой, почти детской радостью. И верой, что секонд-хенд — отличное место, чтобы получить второй шанс.       Дверь магазина тихо звякнула, выпуская Джинни обратно в город, и он наконец направился прямиком домой.       Лифт в его подъезде был медленным и душным. Елейный женский голос в нем отсчитывал этажи словно круги Ада. К счастью, девятого в этом доме не было. Джинни вышел на шестом. У своей квартиры он обернулся на лестницу. Единственная лампочка перегорела, и темнота с первого этажа медленно поднималась по спирали вверх. Она пугала Джинни, и он поспешил отпереть дверь.       Новое жилье пахло свежевыкрашенными стенами и мебелью, недавно доставленной из магазина. Шагнув внутрь, Джинни осмотрелся. Он все еще примерял эту квартиру на себя и пока не мог понять, как к ней относится. Но точно знал, что не как к дому: здесь не ждали ни воспоминания, ни любимые вещи, ни любимые люди.       У дальней стены студии стоял полураскрытый чемодан. В него уместилась та часть прежней жизни, которую Джинни решил взять с собой. Возле одного из окон — большой рабочий стол, достаточно удобный, чтобы выдержать долгие часы работы над картинами. Сейчас он пустовал: ни грязных кистей, ни открытых баночек с краской. Только очки — слишком личные, чтобы быть просто вещью.       Джинни снял пальто и повесил его на передвижной рейл для одежды. Там же нашел свое место свитер винного цвета.       В двух шагах от вешалки обнаружилась тумба для винила. Выбранная с особой любовью и трепетом, купленная вместо дивана. На ней стоял проигрыватель. Еще одна личная вещь, перебравшаяся из Нью-Йорка. У нее была суперспособность — включать на новом месте старые чувства. Благо что пластинка до этого момента была всего одна. Это сужало диапазон потенциально драматичных флешбэков. Однако новенький «Blurryface» на красном виниле мог в корне изменить ситуацию.       Игла звукоснимателя царапнула по поверхности, и через пару секунд характерного треска комната наполнилась музыкой. Не отходя от проигрывателя, Джинни достал телефон. Сотня непрочитанных в мессенджере. Он принялся листать список чатов, пропуская первый, второй, десятый. Открыл двенадцатый — еще дольше игнорировать вереницу голосовых от А совесть не позволяла.       — Джинни, привет, — голос арт-агента отозвался в душе приятной ностальгией. Они виделись всего пару недель назад, а казалось, что в прошлом столетии. — Хочу поздравить с завершением твоей первой персональной выставки! Она просто разорвала творческую тусовку! Одна из галерей в Бруклине хочет в июне выставить у себя часть твоей экспозиции. Галерея не большая, но для ценителей. Как твой агент должна сказать, что это отличное предложение!       Джинни поставил двойную скорость воспроизведения. Его арт-агент отличалась особой говорливостью.       — Кстати, ты видел статью в Vanity Fair? Конечно не видел! Сейчас зачитаю! А потом скину скрин в чатик! Обязательно распечатай и повесь на стену.       Спустя два ускоренных голосовых агент наконец перешла к более интересным вопросам.       — А, и насчет твоей квартиры. Она оплачена до конца следующего месяца. Не забудь перевести деньги. Когда я разговаривала с арендодателем, он был настроен серьезно. Если оплаты не будут поступать, обещал пустить новых жильцов. Сам понимаешь, недвижимость хорошая, хозяин не будет терпеть убытки. А там ведь все твои вещи! И картины я тоже перевезла туда после выставки. Это буквально вся твоя жизнь. Нельзя просто взять и выбросить ее…       Сообщение закончилось, дав Джинни небольшую передышку и мгновение тишины. А после голос из динамика вновь затараторил на двойной скорости:       — Слушай, у меня есть одна мысль. Только не ругайся! Я знаю, что ты категорически не хочешь продавать свои картины или выставлять их где-либо снова… Но у меня обрывается телефон от предложений. Покупателей десятки. Твои работы хотят галереи и частные коллекционеры, заинтересовался даже Музей современного искусства в Лос-Анджелесе. Я не сомневаюсь в твоем таланте, но такой успех может больше не повториться. Нужно хвататься за него. Сейчас ты можешь продать картины за приличные деньги. Они покроют аренду квартиры на долгий срок, их даже хватит на депозит в банке. Или крипту! Это хорошая инвестиция в будущее, подумай об этом. Может, начнем хотя бы с одной картины? Давай попробуем?       Пальцы сжались на телефоне, грозя его раздавить. Послышался скрип зубов.       — Окей-окей, ты там наверняка уже закипаешь. Поэтому напоследок я оставила хорошую новость! Никогда не угадаешь, кого я встретила на твоей выставке. Лицо казалось жутко знакомым, но я никак не могла понять, откуда его знаю. А потом до меня дошло — оно в точности как на картинах с экспозиции: веснушки, светлые волосы, золотисто-карие гла…       Рефлекс сработал раньше сознания, и сообщение было мгновенно выключено. Голос агента оборвался, будто на полуслове у нее закончился воздух в легких. На деле же он закончился у Джинни. Пытаясь не дать прошлому засесть в мыслях, он стал судорожно искать способ ухватиться за будущее. Пальцы набрали первое пришедшее на ум сообщение:       Привет! Завтра все в силе?       Адресат по имени Хао ответил спустя несколько долгих минут ожидания:       Привет, бро!))) Конечно, жду тебя завтра в 10. Не опаздывай и не переживай, все путем!)))       Джинни облегченно выдохнул и бросил телефон на кровать. Он крепко зажмурился и с усилием потер веки. От этого перед глазами расплылись цветные разводы. Они переливались под голос винила, наполняющего студию:       Sometimes you gotta bleed to know       That you're alive and have a soul       But it takes someone to come around to show you how.       Первое, что попалось на глаза, стоило лишь их открыть, — оставленные на рабочем столе очки.       «Ну да, ну да, пошел я нахер со своей новой жизнью», — про себя подумал Джинни.       — Психолог этого бы не одобрила, — вслух произнес он, хватая единственную вещь, которую не стоило брать с собой в светлое будущее. Когда-то в его нью-йорской студии их забыл человек, чье имя переводится как «счастье».       Он улегся прямо на пол в центре комнаты. И долго крутил оправу в руках. Пальцы нежно касались дужек, будто это черты любимого лица. Привычным жестом, о котором никогда не рассказывал психологу, Джинни надел очки. Мир «чужими глазами» выглядел иначе. Размытым, как воспоминания.       Устроившись поудобнее, он всмотрелся в потолочное окно. Расфокус из-за неподходящих диоптрий сделал созвездия на темном небе неузнаваемыми и чужими.       Игла проигрывателя тем временем продолжала считывать с красного винила до боли знакомую песню. Погружаясь в сон, Джинни вторил ей, бормоча себе под нос:       She's the tear in my heart, I'm alive       She's the tear in my heart, I'm on fire       She's the tear in my heart, take me higher       Than I've ever been.