Кто убил Джинни?

      Джинни стоял, подпирая плечом входную дверь. Про себя он молился, чтобы полотенце, наспех обернутое вокруг бедер, не свалилось на пол. Возможно, об этом же думал курьер по ту сторону от тепла и неспешного утра. Вода ручьями стекала по его ярко-желтому дождевику на промокшие насквозь кроссовки. Рисовалась жалкая картина, цена ей — двадцатипроцентные чаевые.       Увы, эмпатия и сострадание в квартире на Модульной улице еще не проснулись. Их подъем планировался лишь после горячего душа. Однако доставщик решил иначе: заявился не только преступно рано, но и без предварительного звонка.       Умение курьеров приезжать в самый неподходящий момент Джинни считал их профессиональной деформацией. Или обязательным критерием найма. А может, даже миссией жизни. Он старался не злиться и отнестись к этому философски. Насколько это вообще возможно в в подобных обстоятельствах. К счастью, у курьера в таких делах опыта оказалось больше. Он молча всучил Джинни пакет с продуктами и ушел по-английски, оставив после себя лишь пиликнувшее в приложении уведомление: «Вам понравилась доставка?».       Добравшись до кухни на автопилоте, Джинни отыскал среди покупок фильтр-кофе и нацепил его на кружку. Это не было его утренним ритуалом. Это было экстренной помощью, операцией по спасению засыпающих. Шум электрочайника оповестил о ее начале.       Джинни нетерпеливо замер на месте и вгляделся в искаженное отражение в хромированной поверхности. Огромный лоб и крошечный рот. Красные глаза с лопнувшими сосудами — от горячего пара в ду́ше, злости на курьера в душе́ и дефицита кофеина в крови. Он напоминал себе Пеннивайза из книги «Оно». Не исключено, что именно в такое утро Стивен Кинг и придумал столь удручающую историю. По крайне мере, это бы объяснило кровожадность клоуна к любителям спозаранку бродить по улицам в желтых дождевиках.       Спустя пять минут Джинни стоял посреди студии. Горячая кружка в руках источала надежду. Отражение в напольном зеркале этим похвастаться не могло. Но выбора не было — сегодня предстояло начать ту самую новую жизнь, которую он так долго себе воображал. Однако, оказавшись на ее пороге, Джинни обескураженно замер. В городе, где его история еще не началась, он был волен стать кем угодно. Но понятия не имел, кем хотел.       Глоток кофе для храбрости, кружку в сторону — и Джинни шагнул к рейлам с одеждой. Первым в глаза бросился купленный накануне красный свитер, но тут же был отвергнут — так себе идея: начинать новую жизнь, примеряя на себя чужую.       Классические брюки сели почти идеально. Почти, потому что Джинни носил их до того, как друзья стали ворчать, что он исхудал. Зато белая рубашка была впору. Она успокаивающе холодила кожу. Пальцы старались вспомнить хоть одну схему галстучных узлов. Бесполезно – запутались сначала в галстуке, потом в отросших темных волосах и попытках аккуратно их зачесать назад.        Эта версия Джинни выглядела взрослой и серьезной, спокойной снаружи.       «Но я панк внутри», – он распустил узел галстука и позволил тому соскользнуть на пол.       Недолго думая, Джинни подхватил с вешалки футболку с остроумным принтом и любимые широкие джинсы. В Нью-Йорке они часто прятали от чужих глаз его дрожащие колени – порой от усталости, порой от страха. На пороге неизвестности перед ближайшим будущим они были кстати.        Джинни наклонился к зеркалу и провел черным карандашом по векам, оттеняя голубизну глаз. Вместе с этим штрихом в отражении появился еще до конца не проснувшийся, но уже дерзкий парень. Таким свойственно ночи напролет флиртовать в барах с хорошенькими девушками и маскировать душевные травмы постиронией.       Критично осмотрев себя, он потянулся за влажными салфетками. Стоило стереть с лица следы арт-рока раньше, чем карандаш въестся в кожу, а привычка отвлекать внимание от себя настоящего – в новую личность.        «Не хочу прятаться».       Следующий образ на контрасте выглядел особенно мягко. Легкая рубашка, расстёгнутая до середины груди, светлые джинсы, джемпер, теплом обнимающий плечи. Таким Джинни на сеансах видела его психолог. Романтичный мечтатель без ироничной брони — его было легко анализировать, обнажать непрожитые чувства, обличать сокровенные тайны. Но выпускать в реальную жизнь — рискованно и тревожно.        «Особенно в Городе Н».       Происходящее ощущалось как модный приговор. Джинни сбросил с себя очередной образ и отступил назад. Комплекты одежды лежали на полу, обещая каждый свою версию будущего. Вдумчивый интеллектуал, ироничный панк, романтичный мечтатель, — разные версии Джинни требовали сделать выбор, а он сам этому сопротивлялся. Боялся ошибиться и навсегда потерять себя настоящего.       А потому превратил утреннюю головоломку из квеста в конструктор. И начал по деталям собирать свое «я». Накинул на плечи легкую рубашку, затянул ремнем костюмные брюки, нацепил бунтарские серьги и кольца. Взъерошил вьющиеся без укладки волосы.        Имея возможность стать кем угодно, он выбрал остаться собой – интеллектуалом, панком и мечтателем в одном лице.        Часы на экране мобильного показывали ровно «опять опаздываешь, вызывай такси». Так Джинни и поступил. На ходу закинул в сумку планшет, пачку орешков и выбежал из квартиры, едва не забыв пальто.       В машине было тепло. Ароматизатор-елочка покачивался на поворотах, разгоняя по салону сладкий запах. Окна запотели, из-за чего Город Н расплывался серо-неоновыми пятнами. Он казался ненастоящим, нарисованным акварелью с избытком дождевой воды. Джинни отыскал в сумке проводные наушники и принялся развязывать хаотичные узелки. Хотелось, чтобы в жизни ему удавалось все распутывать так же просто.       Спустя два выпуска подкаста «Обо всем и ни о чем» такси остановилось на углу улицы. Покидать нагретое место отчаянно не хотелось, но вынуждал недовольный взгляд водителя — кажется, минутой ранее списалась не только оплата за поездку, но и готовность таксиста терпеть пассажира дольше положенного.       Нужное здание встретило потемневшим от времени и утреннего ливня фасадом. Красные неоновые ленты складывались в «Главная газета». В любом другом месте сочетание исторической каменной кладки и кислотных огней выглядело бы дико, но Город Н любил такие противоречия: все старое в нем научилось приспосабливаться к новому, а новое — паразитировать на старом.       — Ты опоздал, — раздался сердитый голос, стоило лишь пройти рамку металлодетектора в фойе.       Его уже ждали. Судя по часам в холле и хмурым бровям, довольно долго. Вместо ответа Джинни запустил в ворчуна пачкой орешков, ради которых и подвергся курьерской интервенции.       — Не забыл! — Хао поймал снек на лету, и мальчишеская улыбка стерла с его лица все признаки недовольства.       — Кто-то четыре года надоедал мне хрустом в общаге, — отозвался Джинни. — Перед этой травмой бессилен даже мой психотерапевт.       Они тепло обнялись и оглядели друг друга с ног до головы, высматривая следы, оставленные годами разлуки. Хао совсем не изменился. Разве что на лбу залегли первые морщинки, а на именном пропуске появилась надпись «главный редактор». Он был невысоким и юрким, как и полагается среднестатистическому японцу. Обаятельным, ухоженным, стильным — как предписывает кодекс преуспевающих журналистов.       — Бро, я так рад, что ты принял мое приглашение! — Хао вцепился в плечо Джинни и потащил его к ближайшему лифту. — Уверен, тебе зайдет вайб нашей газеты!       — Конечно, это же Главная газета, — хмыкнул Джинни, делая ударение на первое слово. — Не слишком претенциозное название?       — Это не претенциозность, бро, это честность, — они вошли в лифт, и тот двинулся вверх. — Есть люди, которые верят, что власть в мэрии. Другие — что у богачей. Но и те, и другие заблуждаются. Настоящая власть у СМИ. Медиа правят миром!       Зашелестела упаковка орешков, и душное пространство лифта наполнилось запахом специй. Точно так же пахло в их студенческой комнате за секунду до того, как терпению Джинни приходил конец, и Хао получал нагоняй за свинство.       — Когда жители города называют нашу газету «ГГ», мне нравится думать, что это «главный герой». Получается, я работаю на главного героя.       — Ты хотел сказать: «я управляю главным героем»?       Прозвучал тихий «дзынь», и стальные двери лифта открыли вид на редакцию.       — Джинни-Джинни, — Хао лукаво подмигнул и похлопал сообразительного друга по плечу, — все-таки мне тебя очень не хватало. Идем, покажу, как работает наша издательская кухня.       Старое на вид здание внутри оказалось ультрасовременным: цифровые панели, стеклянные переговорные, вендинговые аппараты с продуктами без глютена и лактозы, много зелени и пестрых арт-объектов. Плакаты со стен кричали:       — Мы буквы, с нами текст!       — Контекст имеет значение!       Джинни озирался по сторонам, рассматривал интерьерные решения и вполуха слушал вещание Хао — надежд запомнить все и сразу он не питал. Редакторские отделы шли друг за другом: новости, культура, общество. У каждого своя атмосфера, громкость стука по клавиатуре и уровень драматизма в текстах.       — А это что за перфоманс? — Джинни кивнул на девушку, чей стол был усыпан останками губок, бисером и прочей плохо опознаваемой всячины. Сама она увлеченно резала мыло.       — Тшшш, — Хао прижал палец к губам, — это наши спецы по соцсетям придумали. Пилим залипательные ASRM-видосики. Будем их вставлять в важные ролики, чтобы зумеры досматривали новости до конца.       Они двинулись дальше сквозь мониторы аналитического отдела, на которых нечитаемой матрицей мелькали зеленые символы. Прокрались мимо таблички «Служба безопасности», задержали дыхание у входа в типографию и наконец спрятались от этого дивного нового мира в кабинете главного редактора.       Помещение, в котором они оказались, походило скорее на конуру охранника, чем на солидный офис. Хотя, возможно, именно так и должно выглядеть рабочее место человека, стоящего на страже мнений и истин.       Никаких книжных полок, личных вещей, почетных грамот. В центре комнаты пустой письменный стол из темного дерева. На одной из стен теплого серого цвета единственный плакат. Его красные буквы «говорить нельзя молчать» расположились на уровне глаз — удобно часами размышлять над известной дилеммой, не вставая с кожаного кресла.       — Чай? Кофе? Потанцуем?       — Кофе у меня уже был, — Джинни отрицательно качнул головой и устроился на небольшом диване для гостей. — А танцы можем оставить твоим спецам по соцсетям?       Хао усмехнулся, садясь за стол, и что-то в нем в этот момент переменилось. Улыбка стала чуть сдержаннее, исчезли суета и рассеянность. Он выглядел расслабленным и собранным одновременно. Эта двойственность была хорошо знакома Джинни с университетских времен: Хао умел изображать поверхностного болтуна, но за показной легкостью скрывал исключительную проницательность и железную логику. Он понимал больше, чем показывал и подмечал то, что другие упускали.       — Ну что, — вкрадчивый голос отразился от глухих стен, — как тебе Город Н?       Джинни задумался. Его взгляд скользнул к многочисленным цифровым панелям, занимающим всю стену напротив. Жидкокристаллические прямоугольники транслировали городские сюжеты: модные кофейни, бизнес-центры, палаццо элиты, улицы гетто. Редактор Главной газеты не следил за выпусками новостей. Он следил за перекрестками культур, где те рождались.       — Как в комиксах про Бэтмена.       — Хах, — Хао одобрительно кивнул, — отличное сравнение. Надо запомнить.       — Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему ты здесь. С твоими талантами и амбициями ты бы мог быть в Нью-Йорке, Лондоне, да где угодно. Работал бы под лейблом мирового масштаба.       — Может, я-таки заразился твоей философией? К черту достигаторство! Буду жить одним днем, делать только то, чего хочется в моменте.       — А вот это все, — Джинни кивнул в сторону цифровых панелей, — для того, чтобы созерцать неспешное течение времени?       Хао рассмеялся и потянулся в кресле, как довольный кот.       — Быть богом в Городе Н интереснее, чем среднячком в Лондоне.       — Скромностью ты так и не обзавелся.       — Пфф, жизнь слишком коротка, чтобы скромничать. А если серьезно, то все это, — Хао обвел пальцем свой маленький наблюдательный пункт, — уникальный кейс.       — Я бы сказал, что это все, ­– Джинни повторил жест, — уникальный диагноз.       Хао на это лишь театрально закатил глаза. Он высыпал в рот остатки орешков прямо из пачки, выбросил ее в урну и тщательно вытер руки. Последние следы его ребячества были стерты, и он продолжил по-заговорщически серьезно.       — Страна давно и глубоко в экономическом кризисе. Автономным субъектам выдан карт-бланш: спасайте себя сами, пока правительство пытается вытащить из задницы остальную часть географии. И вот он — независимый Город Н. Без промышленности, полезных ископаемых, выхода к морю. По законам природы он давно должен был умереть…       — Но на мертвеца он не очень-то похож, — закончил за него мысль Джинни.       — Именно! Потому что у него есть Компания, — это слово даже звучало с заглавной буквы, — корпорация, научившаяся производить кумиров и экспортировать мечты. Айдолы, шоу, бесконечный контент — это продается куда лучше нефти.       Джинни поморщился от неприятных воспоминаний о мечтах, что ему «экспортировали». О кумирах, в которых уверовал. О шоу, изменившем жизнь. Когда-то он на это купился и расплачивался по сей день: сердцем, творчеством, верой в себя. Иронично, он так старался сбежать от всего этого подальше, что в конечном счете оказался в эпицентре разрушившей его бури.       — Город выживает благодаря красивым людям?       — Красивым историям, Джинни. А люди — это так, персонажи. Их всегда можно заменить незаметно для зрителя.       — Это экономика мыльного пузыря.       — Да, но пока пузырь не лопнет, будет укрывать население целого города. И очень красиво переливаться со стороны, — Хао пожал плечами. — Это работает. Пока остальных сжирает кризис, Город Н питается вниманием и криптой.       — Почему не поделитесь своей технологией успеха с другими регионами?       — Вы, художники, такие простодушные, — послышался смешок. — Сначала все отдаете людям, а потом мрете от голода. Это закон рынка: спрос должен превышать предложение. Тогда тебя ждет успех.       — И какова цена этого успеха? — Джинни хорошо знал ответ, но не мог не спросить.       — О, это уже вопрос морали, — Хао и бровью не повел, соскользнув с провокационного крючка.       — А что говорит твоя?       — Что она у меня плавающая, — главный редактор просиял улыбкой, что выдается таким как он вместе с должностью.       Вопросов в голове становилось все больше. Джинни перебирал их, ощущая себя на тонком льду — один неверный шаг, и с треском провалишься. Он не боялся задеть чувства друга, но боялся, что начнет тонуть в собственных: сомнениях, страхах, обидах из прошлого.       — Хао, кто ты в этой системе?       — Да просто наблюдаю, запоминаю, соединяю точки красными ниточками. И рассказываю людям правду.       «Только вот правда у каждого своя», — мысленно добавил Джинни.       — А я? — сказал он уже вслух.       — А ты, мой друг, нужен, чтобы свершить одну маленькую победоносную революцию. В мире, где глянец мостит свои полосы вылизанными снимками айдолов и пресной хроникой, мы станем панками периодики!       Впервые за сегодня Хао казался действительно заинтересованным. Он оживился, вскочил с кресла, стал мерить кабинет шагами. На его щеках алел румянец, а взгляд горел, как у человека, искренне верящего в свою гениальность.       — Главная газета обязана стать самым востребованным изданием в городе! В палатке с прессой она должна бросаться в глаза покупателям. Пусть на фоне однотипных ретушированных обложек, она ощущается чем-то трушным, понимаешь? Настоящим и аутентичным, вызывающим интерес и доверие.       Джинни снизу вверх смотрел на замершего рядом с ним Хао. Тот сбито дышал, улыбался почти безумно, выглядел немного потешно. Сейчас он был самим собой, настоящим, именно таким, каким жил в памяти Джинни все эти годы — одержимым очередной идеей.       — Поэтому мы откажемся от фотографий! Заменим все на отрисованные карикатуры. И я хочу, чтобы ты помог нам рассказывать и показывать правду людям. Сделай то, что умеешь лучше всего — преврати смыслы в картины.       — Ты забыл, что я больше не пишу картин, — зубы неприятно скрипнули от внезапно возникшего внутри напряжения. Оно замерло сжатой пружиной, только и ждущей неосторожного касания.       — Окей, пускай не картины, — Хао поднял руки в примирительном жесте. — Мне нужны карикатуры и иллюстрации. Не свободное искусство, но выверенное аналитиками и маркетологами техническое задание. А как именно ты будешь творить — кистью на мольберте или промптами в ИИшке — это твое дело. Наша аудитория потребляет результат, ей все равно, как он был получен. Главное, чтобы цепляло глаз и вызывало правильную реакцию.       — И для этого нужен я? Неужели у тебя в редакции нет зумеров, освоивших нейросети?       — Есть, но это не то, что мне нужно. Их картины красивые, но пустые, — Хао раздраженно взмахнул руками. — Я видел твои работы с нью-йоркской выставки. Ажиотаж более чем оправдан: они необычны, эмоциональны, остроумны. В них есть идея, и они говорят о ней со своим зрителем. Вот чего я хочу! Мне нужен тот, кто визуализирует нужные мысли и донесет их до людей.       Эмоции, смыслы, смелый диалог через искусство — все это было так близко Джинни и так далеко от него сейчас. В груди заскреблась тоска, обновляя почти зажившие ссадины.       — Я выгорел, Хао. Я пуст настолько, — он откинул голову на спинку дивана и потер руками лицо, — что не чувствую ни радости, ни злости — ничего. Всю жизнь питался эмоциями от рисования, а теперь оказался в идеальном штиле. На чувственной диете. А ты пытаешься повесить перед моим носом морковку, до которой мне не дотянуться. И манишь идти за ней по нужному тебе пути.       — А лучше просто сдохнуть от голода? Слушай, я знаю тебя много лет. Без творчества ты умрешь. Но не сразу, это будет медленная смерть, мучительная. Разве не стоит хотя бы попытаться себя спасти?       — О, ты думаешь я не пытался?! — Джинни раздраженно фыркнул. — Сто раз пытался. Менял обстановку, покупал красивые кисти, пробовал новые краски, искал свежие идеи. Бесполезно. Итог один — чертов белый холст.       — Послушай, я не предлагаю тебе заниматься настоящим искусством. Я предлагаю тебе, мм, суррогат — чужие мысли и техническое задание. Тебе не нужно искать идею или вкладывать частичку себя. Ты просто исполнитель, не творец, — Хао сел на подлокотник дивана и по-дружески сжал плечо Джинни. — Ты же хочешь снова рисовать?       — Больше всего на свете.       — Тогда возьми себя в руки и сделай хоть что-нибудь. Прошло уже больше года, бро, пора уже прийти в себя.       Джинни слушал Хао и думал, что надо бы на того хорошенько разозлиться, высказать пару ласковых, подраться, как в старые добрые. Но вместо злости он чувствовал от этого разговора невыносимую усталость. Ему надоело распинаться и объяснять близким, что с ним не так. Надоело извиняться перед поклонниками за прокрастинацию. Надоело обещать, что скоро все будет хорошо, как раньше. За прошедший год он делал это несчетное количество раз: подбирал правильные слова, менял интонации, старался разложить свое состояние по полочкам и продемонстрировать другим. Но так и не нашел понимания. Поэтому бросил попытки описать пустоту, у которой нет формы, содержания, логики. Раньше бы он ее нарисовал. Перевел язык отчаяния в образы и цвета. Но искусство отказалось говорить за него. И Джинни остался нем наедине со своей пустотой.       — Если не будет получаться, — сказал он после томительной паузы, — я просто уйду.       В этот момент, как друг, Хао мог бы сказать Джинни правду о том, что еще ни один герой Города Н не покидал его сюжет самовольно. Но вместо этого он улыбнулся как главный редактор Главной газеты, покинул дружеское пространство и вернулся на свое рабочее место.       — Конечно, — уверенно кивнул он. — Свобода — самая важная иллюзия в жизни человека. Кто я такой, чтобы ее ограничивать?       Джинни обреченно вздохнул и пропустил остроту мимо ушей. Дискутировать не хотелось. Благо умением фильтровать и не вестись на речи Хао он овладел еще в университете. Это стало залогом их долгой дружбы и крепкого сна — Джинни знал, что стоит только вдуматься в услышанное, и история может заиграть совсем иными красками.       — Окей, тогда по рукам, — он распрямил плечи, вытаскивая себя из размышлений и возвращаясь к деловому разговору. ­­– Что дальше?       — Иди оформляйся. Сначала к кадровикам, потом к службе безопасности, потом в бухгалтерию. Постарайся успеть до пяти. Там у меня запланирована важная встреча, хочу тебя кое с кем познакомить.       До пяти Джинни успел, хоть и с трудом. Как сказали в отделе кадров: «Мы уважающая себя, серьезная организация — у нас без бюрократии никуда». Поэтому отведенного времени едва хватило на документы, обеденный сэндвич — без мяса, глютена, вкуса — и невольно подслушанный в коридоре разговор о натальных картах.       — Так и что за важная встреча, на которой я так тебе нужен? — спросил Джинни, спешно шагая мимо выстроившихся в ряд кабинетов.       — Это не совсем встреча, скорее разговор, — Хао гордо улыбнулся, ступая рядом. — Я веду подкаст на городском радио.       — Ну естественно, каждый уважающий себя человек должен иметь авторский подкаст. Может, ты там интервью у звезд берешь?       — А вот и нет, — Хао недовольно зашелестел пакетиком арахиса. — Я зову в эфир тех, с кем есть о чем поговорить. Айдолы — это скучно, они от шаблона «спасибо за поддержку, я приложу еще больше усилий» обычно не отходят. Зато бармены, хирурги или вот даже парень, которого я встретил в очереди в МФЦ, могут рассказать много занимательного. Они мои герои Города Н.       Джинни понимающе кивнул. Подкаст вне каст, где герои — обычные люди, соседи по лестничной клетке. Если Хао решился на заигрывание с правдой и народной лояльностью, то выбрал отличную стратегию. Ведь кто не мечтал оказаться героем любимого шоу? Кто не включал на кухне эфир, ожидая угадать в госте одноклассника? И кто не верил сказанному, если оно звучало знакомым голосом? Простодушная форма и продуманное содержание — узнаваемый почерк.       — Кого будешь препарировать сегодня?       — Пожарного, — с этими словами Хао распахнул ближайшую дверь, приглашая войти.       В студии записи Джинни оказался впервые. Она вызвала у него смешанные чувства. С одной стороны, все здесь вторило обаянию ее хозяина: расслабленные кресла, турецкий ковер под ногами, теплый свет, постеры с сюжетами аниме. С другой, покоя не давали серые стены, покрытые мягким слоем звукоизоляции. Они навевали мысли о палате в дорогой психушке, где не истязали физически, но каверзными вопросами выворачивали нутро. В таких обычно развязывали языки, заверяя: «мы слушаем, но не осуждаем». А тем, кому действительно было что сказать, давали понять: стены здесь способны поглотить любые крики души.       И именно сюда Хао приглашал героев Города Н на исповедь.       Впрочем, во всей этой выверенной гармонии было нечто одинаково чуждое и пинтерестовскому интерьеру, и тревожно-серым стенам. Точнее, некто. Он сидел на небольшой кушетке с подчеркнуто ровной спиной. Почти не шевелился и неотрывно глядел на освещенную софитами зону с креслами. Подтянутый и крепкий, он казался Джинни великаном на сцене игрушечного театра. И даже отглаженный костюм был ему не по роли — сковывал широкие плечи и душил воротничком. Мужчина едва ли чувствовал себя комфортно в этом парадно-выходном, но покорно принимал правила дресс-кода для появления на людях.       — Знакомься, Джинни, — Хао хлопнул гостя эфира по плечу, от чего тот вздрогнул, застигнутый врасплох. — Наш сегодняшний герой и мой лучший друг, Крис.       — Рад знакомству, — мозолистая ладонь пожарного сжала мягкую ладонь художника.       — Крис, это Джинни, мой приятель со студенческой скамьи. В прошлом модный художник из Нью-Йорка, ныне — удачное приобретение нашей редакторской кунсткамеры.       Пожарный тепло улыбнулся, ломая неловкий официоз своего образа. От него исходило приятное спокойствие, которое свойственно людям, познавшим хаос и отринувшим суету. Его движения были экономными, а сам он не утруждал себя лишними словами.       — Джинни, — тем временем продолжал Хао, — располагайся на этой кушетке. Постарайся вести себя тихо. Микрофоны у нас очень чувствительные, услышат, даже если громко думать. А ты, дорогой гость, присаживайся вот в это кресло. Кстати, что это за костюм? Со школьного выпускного?       Студия ожила, готовясь к эфиру: менялся свет, проверялся звук, выдавались технические инструкции, а Джинни, сидя в тени кулис, настраивался изучать Город Н. Он мало что понимал в политической хронике и цифирной статистике, зато хорошо умел слушать людей. То, как они говорят, что умалчивают, где смеются не к месту — все это могло сказать о местной жизни гораздо больше, чем сводки новостей.       Из динамика над дверью раздался предупредительный сигнал, и женский голос начал обратный отсчет:       — Три, два, один. Вы в эфире.       — Добрый вечер, Город Н, — голос Хао прозвучал на полтона ниже обычного. — В эфире Mate’s Radio! Прибавьте громкость, если слушаете нас на радиоволне. А лучше заходите на сайт Главной газеты, чтобы увидеть человека, которого в лицо должен знать каждый! Пишите свои вопросы в комментариях к трансляции, и я обязательно задам их моему сегодняшнему гостю, командиру отделения пожарных Города Н! Крис, привет! Рад, что в твоем огненном графике нашлось для нас местечко.       Крис слегка наклонился к микрофону:       — Привет. Спасибо за приглашение, — он говорил ровно и уверенно, забыв о неловкости и смущении пятиминутной давности. — Честно говоря, приятно быть здесь. У нас же обычно одних политиков да айдолов по телевизору крутят. Обычные люди редко кому интересны.       — А ты считаешь себя обычным человеком? Думаю, слушатели подкаста согласятся, что в наших глазах ты и твоя команда — настоящие герои.       — Мы обычные люди, — Крис поморщился, будто само слово «герои» вызвало в нем сопротивление, — которые хотят просто хорошо делать свою работу. Мы не геройствуем и не думаем о высоком. Живем одним днем: тушим пожары и надеемся, что сегодня все вернутся домой.       — Хмм, а ты не боишься, что однажды можешь сам не вернуться?       Хао произнёс это дружелюбно, совсем без нажима, но Джинни уловил в голосе ехидную ноту. Она сорвалась с языка и проникла в безобидную фразу, проверяя, насколько далеко ей позволят зайти.       — Конечно, боюсь, ­– уловка разбилась о честность. — Человек, который не боится смерти, не осознает ценность жизни. Ни своей, ни чужой. Поэтому мы учимся жить с этим страхом.       — А что еще помогает? Есть мысль, за которую цепляешься, когда все идет не по плану?       Ответ последовал без промедления:       — Оно того стоит.       Джинни ощутил, как что-то внутри него отозвалось на эту фразу. Она не была пафосным лозунгом, но поражала простотой и громадным смыслом. Ее суть резонировала с философией, что двигала Джинни, сколько он себя помнил: жить ради самой жизни, тратить ее лишь на то, что действительно имеет значение.       — Мудрая мысль, — Хао серьезно кивнул и опустил взгляд на планшет. — Чтобы она стала девизом сегодняшнего эфира, давай ответим на вопросы слушателей. Вот, например: «Недавно ваша бригада участвовала в национальных соревнованиях спасателей. Как тебе жизнь в другом регионе?» Что скажешь? Ты ведь, насколько я знаю, впервые покидал Город Н.       Крис метнул на сидящего напротив друга недовольный взгляд. Вопрос вынуждал ступить на тонкий лед, и он медлил, решая: пойти дальше или отступить.       — Если честно, то сильно хуже, чем у нас, — наконец выдал он. — Последствия кризиса видны во всем: инфраструктура, дороги, продукты в магазинах. Экономия на каждом шагу.       Еще буквально несколько мгновений Крис внимательно всматривался в Хао, сжимая челюсть. Джинни даже показалось, что на этом моменте подкаст может завершиться, толком не начавшись. Но, к его удивлению, Крис внезапно расслабился. Откинулся на спинку кресла и достал из кармана пиджака металлическую зажигалку с откидной крышкой. Он выглядел спокойным, невозмутимым, почти непробиваемым.       Почти.       — Но люди там дышат свободнее, — зажигалка нервно щелкнула в мозолистых пальцах. — Без ощущения, что они должны кому-то свое тело и время. Их не пытаются превратить в живых кукол и выжать все соки.       — Свобода, — Хао растягивал гласные, смакуя слово на вкус, — звучит красиво. Ты упомянул, что у нас лучше, чем в других регионах. Разве это не результат особой экономической системы? Компания обеспечивает город рабочими местами, айдолы привлекают деньги на строительство школ, обновление больниц и, кстати, пожарных частей.       Хао произносил все это играючи, маскировал формулировки легкостью тона. На блюдце он преподносил собеседнику общеизвестную истину, спорить с которой было не принято.       — А какова цена этого благополучия? Мы отдаем детей в интернаты, где они годами убиваются на тренировках и диетах без права общения с близкими, — Крис звучал как человек, знающий, о чем говорит не понаслышке. — Их пересобирают на операционном столе, хотя они не больны, просто недостаточно красивы для индустрии развлечений. Мы даже называем их «айдолами», будто создаем идеального человека, идола для масс.        — Для многих это единственный социальный лифт. Мальчишка из гетто может стать мировой звездой и обеспечить себя и близких. Разве это не справедливый обмен?       Крис невесело усмехнулся. Он снова щелкнул зажигалкой, высекая искры, но не разжигая пламени.       — Обмен — это процесс добровольный и взаимовыгодный. А когда голодающему мальчишке из гетто с самого детства вдалбливают, что шанс прославиться взамен на нормальную жизнь — лучший из возможных сценариев жизни… это не выбор. И не путь к мечте. Это эксплуатация в блестящий обертке.       И вновь слова Криса задели за живое. Они возвращали к событиям и людям, которых Джинни отчаянно пытался вытравить из своей головы. Сердце от этого сжалось, а во рту пересохло. Задетый триггер вызвал легкий приступ тревоги: недостаточный для показательной драмы, но сбивающий с толку.       Диалог на фоне продолжался. Он звучал смазанно, но даже так проникал в глубину сознания, не оставляя шанса на побег.       — Еще один вопрос от слушателей эфира: «Спортсмены, хирурги, военные — жесткая дисциплина, тренировки, ограничения есть и у них. Это цена профессии. Почему претензии всегда только к айдолам?»       — Потому что им ломают не только тела, — голос Криса впервые прозвучал резко, настойчиво, словно он пытался объяснить простую истину, а его упорно отказывались понимать. — Им переписывают личности, заставляют угождать фанатам, запрещают любить. А если что-то вдруг идет не так, то просто списывают. Выбрасывают на улицу с долгом за обучение, который им выплачивать до конца жизни.       — Хм, а интересная дилемма у нас вырисовывается: стоит ли благо большинства страданий меньшинства? Дорогие слушатели, пишите в комментариях, что думаете об этом.       На крошечной сцене, освещенной теплыми софитами, Хао улыбнулся, как человек, который наконец получил желаемое.       — Твоя, позиция, Крис, мне понятна. И судя по комментариям к эфиру тебя многие поддерживают! Смотри-ка, тут есть интересный тезис…       Больше Джинни их не слушал. Он вытянул ноги в проход и устало прикрыл глаза. Воображение почему-то подкинуло ему образ зажигалки Криса. Ее прохладную металлическую поверхность, кремень, что высекает искры.       «Пожарный, разжигающий огонь, забавно».       Странное, тревожное напряжение внутри никак не отпускало. Личная драма из его прошлого удивительно совпала с той, что развернулась на улицах Города Н. Она отпечаталась на билбордах с идеальными улыбками кумиров, в неоне, разъедающем фасады исторических зданий, в газетных статьях и манифестах обычных жителей. Об этом разломе никто не говорил вслух. Но даже Джинни чувствовал, как тот тянется сквозь Проспект Непрожитых жизней и людей, обитающих на нем.       — Кажется, я был настолько душным, — голос Криса вернул обратно в реальность, — что Джинни вырубился.       Софиты над импровизированной сценой больше не горели, микрофоны были выключены, а Хао и Крис стояли рядом — расслабленные и беззаботно улыбающиеся, будто напряжение и острота фраз привиделась задремавшему Джинни.       — Здесь правда душно, голова разболелась.       — Тогда нам нужно проветриться. Поехали выпьем? — Хао потер руки и вытащил из кармана джинсов полупустой пакетик арахиса. — Тем более, сегодня у нас есть уникальная возможность попасть в сааааамый закрытый бар этого города.       — Посторонним, и тем более журналюгам, — ответил Крис с сомнением, — туда вход заказан.       — Пришлось оказать услугу хозяйке в обмен на разовое приглашение. Ты даже не представляешь, каких трудов мне это стоило!       — Мало верится, что все это ради нашей приятной компании, — Крис прислонился плечом к стене в ожидании объяснений.       — Ходят слухи, что по понедельникам туда заглядывает мой краш.       — Краш? — Джинни скептично вскинул брови.       Хао же просиял.       — Слышал про Ашера?