Амнезия

Утро началось с солнца. Оно ворвалось в палату реанимации сквозь незашторенное окно, разбудив Ирину резким, неприятным светом. Она заморгала, пытаясь сориентироваться. Шея затекла от неудобной позы — она проспала остаток ночи, положив голову на край койки Лазарева. Лазарев. Она резко выпрямилась. Его рука всё ещё держала её ладонь — пальцы переплелись во сне, словно это было самым естественным жестом в мире. Он спал. Лицо было спокойным, почти умиротворённым. Тёмные волосы — он был брюнетом, с густой, чуть вьющейся шевелюрой — разметались по подушке. Повязка на голове сменилась — видимо, ночью приходила медсестра. Дыхание ровное, глубокое. Монитор показывал стабильные показатели. Ирина осторожно, стараясь не разбудить, высвободила руку. Он пошевелился, что-то пробормотал, но не проснулся. Его ресницы — длинные, тёмные — чуть дрогнули. Она встала. Поясница ныла, в висках стучало. Сорок три года — не лучший возраст для ночёвок в больничных креслах. Но выбора не было. Она обещала остаться. В зеркальной панели над умывальником она поймала своё отражение. Боже, ну и вид. Светлые волосы — её фирменное каре с небрежной чёлкой — растрепались, потеряли форму. Зелёные глаза покраснели от недосыпа. Кожа бледная, под глазами залегли тени. Она поправила волосы, зачесала чёлку набок — жест, ставший привычным за годы. Она прошла в ординаторскую реанимации. Роман Борисович уже был там — пил чай, просматривал какие-то снимки. — Как пациент? — спросила она. — Стабильно, — он оторвался от снимков. — Ночь прошла спокойно. Утром проведём повторное КТ, посмотрим динамику гематомы. Но предварительно — прогноз благоприятный. Молодой организм, хорошая регенерация. — А амнезия? — Пока сохраняется. Я беседовал с ним рано утром, когда вы ещё спали. Он ориентируется в собственной биографии до определённого момента — примерно два с половиной года назад. Помнит, что работает в Склифе, помнит коллег, пациентов, помнит вас. Но на вопрос о ваших отношениях отвечает одинаково — вы его женщина. — Я не его женщина, — машинально сказала Ирина. — Я знаю, — Роман Борисович смотрел на неё с сочувствием. — Но для него сейчас это правда. И я повторю свою рекомендацию: не пытайтесь его переубеждать. Ложные воспоминания обладают удивительной стойкостью — они защищают психику от травмы. Дайте ему время. — Сколько времени? — Не могу сказать. Может быть, несколько дней. Может быть, несколько недель. В редких случаях — месяцев. Всё зависит от того, как быстро рассосётся гематома и восстановятся нейронные связи. Несколько месяцев. Притворяться его возлюбленной несколько месяцев. — Я поняла, — сказала она. — Мне нужно идти. Утренняя планёрка через час. — Ирина Алексеевна... — Что? — Выглядите уставшей. Может, возьмёте отгул на сегодня? — Я в порядке, — отрезала она. — Сообщите мне, когда будут готовы результаты КТ. И вышла. В своём кабинете она первым делом посмотрелась в зеркало. Вид был получше, чем утром, но всё равно — краше в гроб кладут. Она заперла дверь, достала из шкафа запасной костюм — тёмно-синий, строгий, идеально выглаженный — и переоделась. Потом умылась холодной водой, поправила причёску. Её светлые волосы послушно легли в привычное каре, чёлка обрамила лоб, смягчая резкие черты. Она нанесла лёгкий макияж — совсем чуть-чуть, чтобы подчеркнуть зелёные глаза, которые Салам как-то назвал «кошачьими». Из зеркала на неё смотрела привычная Ирина Алексеевна Павлова — главврач Склифа, ведущий сосудистый хирург, женщина, которая никогда не показывает слабости. Только внутри всё дрожало. На утренней планёрке она была рассеянна. Салам Гафурович Барсуков, заведующий экстренной хирургией, старый друг и соратник, заметил это сразу. — Ира, ты сегодня витаешь в облаках, — сказал он после совещания, когда все разошлись. — Что-то случилось? — Ничего, — она начала собирать бумаги. — Просто устала. — Я слышал про Лазарева. Как он? — Стабильно. Амнезия. Думает, что мы с ним... Она осеклась. Салам смотрел на неё внимательно, и она поняла, что он уже знает. — Думает, что вы с ним любовники, — закончил он за неё. — Мне Роман Борисович рассказал. Конфиденциально, — добавил он, увидев её взгляд. — Это просто ложные воспоминания, — отчеканила она. — Последствие травмы. Пройдёт. — А до тех пор? — До тех пор я должна подыгрывать. Рекомендация невролога. Салам хмыкнул. В свои шестьдесят с лишним он многое повидал, и удивить его было сложно. — Интересный поворот, — заметил он. — Мальчишка два года бегал за тобой, а теперь получил тебя на блюдечке. Почти. — Он за мной не бегал, — отрезала Ирина, и её зелёные глаза сверкнули. — Он меня изводил. Это разные вещи. — Да неужели? — Салам смотрел на неё с мудрой, понимающей улыбкой. — А ты не допускаешь, что это одно и то же? В его возрасте я тоже изводил женщин, которые мне нравились. Других способов привлечь внимание не знал. — Ему двадцать пять, а не пятнадцать. И он не мальчик, чтобы дёргать за косички. — Ох, Ира... — Салам покачал головой. — Ты умная женщина, но иногда поразительно слепа. Ладно, это не моё дело. Что планируешь делать? — Ничего. Ждать, пока память восстановится. Играть роль. Минимизировать контакты. — Минимизировать контакты? — он усмехнулся. — С пациентом, который считает тебя своей женщиной? Не получится. Он будет требовать твоего присутствия. А ты будешь вынуждена его обеспечивать, иначе ему станет хуже. — Я знаю, — она потёрла виски. — Я знаю, Салам. Я просто... не знаю, как это делать. Я не умею притворяться. — А ты не притворяйся, — сказал он тихо. — Просто будь рядом. Он сам всё додумает. У него богатая фантазия. Она хотела ответить, но в этот момент в дверь постучали. — Ирина Алексеевна! — запыхавшаяся медсестра из реанимации. — Там Лазарев... он проснулся и... он вас требует! — Уже? — Ирина переглянулась с Саламом. — Хорошо, иду. --- В реанимации было шумно. Точнее, шумно было только вокруг одной койки — койки Лазарева. Две медсестры пытались уговорить его оставаться в постели, но он — уже вполне бодрый и активный — сидел на краю, свесив ноги, и пытался встать. — Я здоров, — говорил он громко. — Мне нужно к Ирине. Где она? Вы ей позвонили? — Константин Германович, вам нельзя вставать! У вас сотрясение! — Сотрясение — это не перелом позвоночника. Я врач, я знаю, о чём говорю. — Лазарев! — голос Ирины прозвучал резче, чем она хотела. — Немедленно лечь в постель! Он замер. Повернул голову к ней. И расплылся в улыбке. Его голубые глаза — яркие, пронзительные, как летнее небо — вспыхнули радостью. — Ириша! Она вздрогнула. Ириша? Это что-то новенькое. — Ты пришла! — он послушно лёг обратно, но глаза его сияли. — Я уже начал волноваться. Проснулся — тебя нет. Думал, может, ты мне приснилась. — У меня была планёрка, — она подошла ближе, стараясь сохранять профессиональный тон. — Как самочувствие? — Лучше всех. Голова болит, но терпимо. Слушай, Ир, — он понизил голос, словно они были заговорщиками, — забери меня отсюда. Я не могу лежать в собственной больнице как пациент. Это унизительно. — Вас... тебя переведут в палату сегодня, — она поправилась, вспомнив наставления невролога. — Если КТ покажет положительную динамику. Но домой — только через несколько дней. — Домой... — он мечтательно улыбнулся. — К тебе домой? Ирина замерла. К ней домой? Она как-то не подумала об этом. Если он считает их любовниками, то логично предположил, что они живут вместе. И когда его выпишут... ему некуда будет идти, кроме как к ней. — Это... мы обсудим позже, — уклончиво сказала она. — Что тут обсуждать? — он взял её руку, погладил пальцы. — Я соскучился по нашему дому. По нашей кровати. По твоим завтракам. Нашим. Нашей. Твоим. Каждое слово било как молотом по стеклу её самообладания. — Лазарев... — Костя, — поправил он. — Ты всегда зовёшь меня Костей, когда мы одни. А когда сердишься — Константин Германович. Как вчера в операционной. Кстати, ты всё ещё сердишься? Она смотрела на него и не знала, что отвечать. Он конструировал целую вселенную их отношений, заполняя пробелы выдумками, которые казались ему логичными. — Я не сержусь, — выдавила она. — Вот и славно, — он поднёс её руку к губам и поцеловал. Легко, почти невесомо. Но Ирина почувствовала, как по коже побежали мурашки. — Потому что я терпеть не могу, когда ты сердишься. У тебя делается такое лицо... как у строгой учительницы. А эти твои зелёные глазищи — они такой ледяной становятся, что айсберги отдыхают. Но мне даже это нравится. — Ты должен отдыхать, — она осторожно высвободила руку. — Я зайду позже. — Уже уходишь? — в его голосе было столько детского разочарования, что она заколебалась. — У меня операции. Я не могу их отменить. — Понимаю. Иди, спасай жизни. Но обещай, что придёшь вечером. — Обещаю, — сказала она, надеясь, что к вечеру его память чудесным образом восстановится, и весь этот кошмар закончится. Она ошиблась. --- КТ показало положительную динамику. Гематома уменьшалась, отёк спадал. Лазарева перевели в отдельную палату — небольшую привилегию для своего сотрудника. Но память не возвращалась. Когда Ирина пришла вечером — уставшая после четырёх операций, вымотанная до предела, — он сидел на кровати и читал какой-то медицинский журнал. Его тёмные волосы были взъерошены, на лице — тень щетины, делавшая его старше и мужественнее. При виде неё он отбросил журнал и улыбнулся. — Ириша! Наконец-то! — Добрый вечер, Ла... Костя, — поправилась она, входя. — Как самочувствие? — Скучал по тебе, — он похлопал по краю кровати. — Иди сюда. Посиди со мной. Она помедлила, но села — на стул рядом с кроватью, а не на край. Он заметил это, и в его голубых глазах промелькнуло что-то — тень недоумения или обиды. Но он ничего не сказал. — Как прошёл день? — спросил он. — Много операций? — Четыре. — Ты, наверное, устала. Вон, даже чёлка твоя растрепалась. Она машинально поправила волосы. Он улыбнулся. — Я люблю, когда ты так делаешь, — сказал он тихо. — У тебя такой жест... беззащитный. Не соответствует твоему образу железной леди. — Бедная моя, — он протянул руку и погладил её по щеке, заправив выбившуюся прядь светлых волос за ухо. Жест был таким естественным, таким интимным, что она замерла. — Ты слишком много работаешь. Я тебе говорил это сто раз. Нужно отдыхать. Делегировать. У тебя отличная команда, ты же знаешь. — Я знаю, — она чувствовала тепло его ладони на своей коже. — Но некоторые операции могу сделать только я. — Перфекционистка, — он улыбнулся, убрал руку. — За это я тебя и люблю. Среди прочего. Она не нашлась что ответить. К счастью, в палату вошла медсестра с ужином, и разговор прервался. Но это было только начало. --- Следующие три дня превратились в испытание. Лазарев поправлялся быстро. Он уже ходил по палате, шутил с медсёстрами, читал, смотрел телевизор. Его тёмные волосы отрастали, и он постоянно ерошил их — привычка, которую Ирина замечала за ним и раньше, но теперь она казалась ей почти... милой. Его голубые глаза следили за ней повсюду — она чувствовала этот взгляд кожей, даже стоя к нему спиной. Единственное, что не возвращалось — память о последних двух годах. И иллюзия их романа с Павловой. Он требовал её присутствия постоянно. Если она не приходила утром — звонил. Если задерживалась на операциях — передавал через медсестёр записки. Она находила их на своём столе: «Ириша, я соскучился», «Приходи скорее», «Без тебя скучно». Коллеги начали перешёптываться. Слухи расползались по больнице быстро — ещё бы, главврач и молодой хирург. Кто-то знал правду, кто-то додумывал. Ирина ловила на себе любопытные взгляды и делала вид, что ничего не замечает. Самым трудным были не слухи. Самым трудным был он сам. Лазарев — вернее, тот Лазарев, каким он стал после травмы — был невыносимо, мучительно нежным. Он не упускал возможности прикоснуться к ней. Взять за руку. Поправить прядь светлых волос. Положить ладонь на талию — вроде бы случайно, но она чувствовала жар его пальцев даже через ткань халата. Она вздрагивала каждый раз. И каждый раз он это замечал. — Что с тобой? — спросил он на второй день, когда она особенно резко отодвинулась от его прикосновения. Его голубые глаза смотрели пристально, изучающе. — Ничего. Просто... ты меня напугал. Подкрался незаметно. — Я не крался, — он смотрел на неё внимательно. — Ты дёргаешься от меня, как от чужого. Что-то случилось? — Нет. Просто... — она лихорадочно искала объяснение, — просто на работе нужно соблюдать субординацию. — Субординацию? — он расхохотался. — Ира, мы живём вместе уже два года. Какая, к чёрту, субординация? Два года. Он считал, что они вместе два года. Ровно столько, сколько выпало из его памяти. — И тем не менее, — она старалась говорить ровно, — в стенах больницы я твоя начальница. И я прошу тебя... соблюдать приличия. — Ладно, — он поднял руки в шутливой капитуляции. — При людях — только официально. Но когда мы одни — никакой субординации. Договорились? — Договорились. Это было ложью. И он, и она знали это. Но он не понимал причин, а она не могла их объяснить. На третий день он впервые поцеловал её. Это произошло вечером. Она сидела у его кровати, проверяла какие-то документы, которые принесла с собой — работа не ждала, — а он вдруг наклонился и прижался губами к её виску. Легко, почти невесомо. Она замерла. Ручка выпала из пальцев. — Что ты делаешь? — её голос прозвучал глухо. — Целую тебя, — он смотрел на неё с недоумением. — Ира, ты странная в последнее время. Ты словно... боишься меня. Что происходит? — Ничего не происходит. Просто... — Просто что? — он взял её за подбородок, развернул к себе. Его голубые глаза смотрели пристально, изучающе. — У тебя кто-то появился? — Что? Нет! — Тогда почему ты меня отталкиваешь? Она молчала. Что она могла сказать? «Я тебя отталкиваю, потому что на самом деле ты меня ненавидишь, а я терпеть не могу тебя?» — Я не отталкиваю, — тихо сказала она. — Просто я устала. И переживаю за тебя. Это всё. — Поклянись, — потребовал он. — Что? — Поклянись, что у тебя никого нет. Господи. Это становилось нелепым. — Клянусь, — сказала она, надеясь, что голос звучит убедительно. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом улыбнулся — облегчённо, радостно — и поцеловал снова. На этот раз в уголок губ. Она ощутила тепло его дыхания, лёгкий запах больничного геля и чего-то ещё — его собственного, родного запаха, от которого у неё предательски закружилась голова. — Прости, — сказал он. — Я стал параноиком после этой травмы. Но понимаешь... я боюсь тебя потерять. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение. Единственное, что имеет значение. Она смотрела в его голубые глаза, полные обожания, и чувствовала, как в груди что-то сжимается. Вина. Жалость. Что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Ты меня не потеряешь, — сказала она. И это тоже было ложью. --- На четвёртый день его выписали. — Куда мы поедем? — спросил он, собирая вещи. — Домой? Ирина стояла у окна и смотрела на серое ноябрьское небо. Этого момента она боялась больше всего. До сих пор она могла ограничивать их контакты больничными стенами. Но теперь... — Да, — сказала она. — Домой. Она позвонила своей домработнице и попросила подготовить квартиру. Потом отменила все встречи на вечер. Потом вызвала служебную машину — везти Лазарева на метро или такси было нельзя. В машине он сидел рядом, держа её за руку, и смотрел в окно. Его большой палец рассеянно поглаживал её ладонь, и от этого простого жеста по её телу разливалось предательское тепло. — Странно, — сказал он задумчиво. — Я помню Москву. Улицы, дома, магазины. Но не помню... некоторые вещи. Например, я не помню, когда мы начали жить вместе. Я знаю, что мы живём вместе, но не помню, как это случилось. — Ты переехал ко мне после... — она запнулась. — После того, как мы решили быть вместе. — А как мы решили? Я сделал тебе предложение? Была романтика? Свечи, вино, кольцо? — Кольца не было, — она старалась отвечать уклончиво. — Почему? Я не сделал тебе предложения? — он нахмурился, и его голубые глаза потемнели. — Это неправильно. — Мы не... — она осеклась. — Мы просто живём вместе. Без формальностей. — Это надо исправить, — сказал он твёрдо. — Ты заслуживаешь кольцо. И свадьбу. И всё, что полагается. — Костя, у тебя травма головы. Давай не будем обсуждать это сейчас. — А когда? Когда мне станет лучше? Когда память вернётся? — он повернулся к ней, и в его глазах была решимость. — Я не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты знала: я настроен серьёзно. Она не ответила. К счастью, машина уже подъезжала к её дому — старому, сталинской постройки, с высокими потолками и огромными окнами. Квартира Павловой находилась на шестом этаже. Просторная, светлая, с идеальным ремонтом и минимумом мебели — Ирина не любила захламлённость. Все вещи лежали на своих местах, ни пылинки, ни соринки. Домработница постаралась. — Я скучал по этому месту, — сказал Лазарев, входя в прихожую. — Даже не знал, что успел соскучиться. Он снял куртку, повесил её на вешалку с такой уверенностью, словно делал это тысячу раз. Прошёл в гостиную, огляделся. Провёл рукой по своим тёмным волосам, взъерошивая их ещё больше. — Всё как обычно, — заметил он. — Только вот этот стул раньше стоял у окна, а не у стены. Ирина вздрогнула. Он помнил обстановку. Точнее, он додумывал обстановку — то, какой она была «при нём». И его додумки удивительным образом совпадали с реальностью. — Я переставила, пока тебя не было, — соврала она. — Понятно, — он кивнул и направился в спальню. — Я прилягу? Голова ещё кружится. — Конечно. Это твой дом. Он замер на пороге спальни и обернулся. Его губы изогнулись в улыбке. — Мне нравится, как это звучит, — сказал он. — Мой дом. Наш дом. И скрылся за дверью. Ирина осталась в гостиной. Она опустилась на диван и закрыла лицо руками. Светлые волосы рассыпались по пальцам. Что она делает? Во что превратилась её жизнь? --- Первая ночь в одной квартире прошла на удивление спокойно. Лазарев, вымотанный переездом и нагрузкой, уснул почти сразу. Ирина устроилась в гостевой спальне — благо, квартира была большой, и она могла сослаться на то, что не хочет его беспокоить. Но утром началось то, чего она боялась. Она проснулась от запаха кофе. Открыла глаза, села на постели. Солнце заливало комнату. Из кухни доносился шум — кто-то гремел посудой, что-то напевал. Лазарев. Она встала, накинула халат. Халат был строгим, закрытым — шёлковый, тёмно-синий, с поясом. Ничего провокационного. Она поправила светлые волосы, пригладила чёлку. Но когда она вошла на кухню, Лазарев, стоящий у плиты, обернулся — и замер. — Ого, — сказал он, окидывая её взглядом. Его голубые глаза потеплели. — А я уже забыл, как ты выглядишь по утрам. Такая домашняя. И чёлка эта... — он улыбнулся. — Иринка-апельсинка. — Что? — она замерла. — Иринка-апельсинка, — повторил он с удовольствием. — Ты похожа на апельсинку, когда сонная. Такая же... солнечная. Хотя нет, апельсин — он оранжевый. А ты блондинка. Значит, ты Иринка-мандаринка. — Глупости какие, — пробормотала она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Вовсе нет, — он шагнул к ней, взял за руку и подвёл к столу. — Садись. Омлет уже готов. Ирина бросила взгляд на сковороду. Омлет действительно выглядел съедобным. Даже аппетитным — пышный, золотистый, с зеленью. — Спасибо, — сказала она, наливая себе кофе. — Но тебе не стоило. Ты ещё не полностью восстановился. — Я в порядке, — он сел напротив. — И хочу заботиться о своей женщине. Своей женщине. Эти слова всё ещё резали слух. Но уже не так сильно, как в первый раз. Они завтракали молча. Ирина чувствовала на себе его взгляд — тёплый, изучающий. Он словно наслаждался ею. Её присутствием. Её обычными, утренними движениями. Тем, как она поправляет чёлку, как держит чашку, как хмурится, читая что-то в телефоне. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я тут подумал... — О чём? — О нашей первой встрече. Она замерла с вилкой в руке. Её зелёные глаза насторожились. — Ты помнишь нашу первую встречу? — спросила она осторожно. — Смутно, — признался он. — Я помню, что был поражён. Ты была такая... неприступная. Как скала. Я тогда подумал: «Эта женщина никогда не обратит на меня внимания». А потом ты посмотрела на меня своими зелёными глазами, и я пропал. Честное слово, пропал. Примерно так и было. Только он не знал, что она и правда не обратила. Вернее, обратила — но совсем не так, как он себе придумал. — А потом я влюбился, — продолжал он, не замечая её напряжения. — По уши. Ты меня игнорировала, ругала, ставила на место — а я влюблялся всё сильнее. Смешно, правда? — Смешно, — эхом отозвалась она. — А потом ты тоже влюбилась, — он улыбнулся. — Не сразу. Очень не сразу. Ты долго сопротивлялась. Но я был настойчив. — Очень настойчив, — пробормотала она, думая о том, как он изводил её эти два года. — И вот мы здесь, — он оглядел кухню. — Вместе. Завтракаем. Как в кино. — Как в кино, — повторила она. Он встал из-за стола, подошёл к ней. Положил руки на плечи, наклонился и поцеловал в макушку — легко, невесомо. Она зажмурилась. А потом его губы переместились ниже — на висок, на скулу, на шею. Он целовал её медленно, чувственно, оставляя влажные следы на коже. Одна его рука скользнула в её светлые волосы, зарываясь в них, перебирая пряди. — Костя... — она попыталась отстраниться. — Ммм? — он не остановился. Его губы нашли чувствительное место за ухом, и она вздрогнула — на этот раз не от неожиданности, а от острого, непрошенного удовольствия. Его зубы легонько прихватили мочку. — Нам... нам нужно на работу. — Работа подождёт, — пробормотал он, и его губы снова прижались к её шее, на этот раз с лёгким прикусыванием. Она ахнула. Он целовал её шею с какой-то собственнической нежностью, находил самые чувствительные точки, заставляя её дыхание сбиваться. Его руки лежали на её плечах, не давая встать. А губы творили что-то невообразимое. — Костя, правда... — она попыталась встать. — Шшш, — он на секунду оторвался от её шеи и заглянул в глаза. Его голубые глаза сияли. — Ты такая красивая сейчас. Раскраснелась. Глаза горят. Я хочу, чтобы ты помнила обо мне весь день. И прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, его губы снова прижались к её шее — на этот раз сильно, с оттяжкой. Она вскрикнула. — Всё, — он выпрямился, удовлетворённо разглядывая свою работу. — Теперь будешь помнить. — Что ты... — она вскинула руку к шее. — Ты что, поставил мне засос?! — Ага, — он улыбался совершенно по-мальчишески, без тени раскаяния. — Маленький. Аккуратный. Под ухом. Если волосы не убирать, почти не видно. — Лазарев! — она вскочила со стула, и её зелёные глаза метали молнии. — Ты с ума сошёл?! У меня планёрка через час! Я главврач! Как я появлюсь перед коллегами с... с этим?! Он смотрел на неё с откровенным удовольствием. — Вот такая ты мне нравишься, — сказал он. — Сердитая. Сверкаешь глазищами. Чёлка растрепалась. Красавица. — Я не красавица, я в ярости! — Ярость тебе идёт, — он шагнул к ней и, прежде чем она успела отступить, легонько шлёпнул её по попе. Эротично. С оттяжкой. — Остынь, Ируша. Это всего лишь засос. Все будут завидовать. Она задохнулась от возмущения. Шлёпнул! По попе! Как девчонку! — Ты... ты... — она не могла подобрать слов. — Я тебя люблю, — закончил он за неё. — Иди собирайся. А то опоздаешь. И он как ни в чём не бывало вернулся к плите — дожаривать вторую порцию омлета. Ирина вылетела из кухни. В ванной она включила холодную воду и долго смотрела на своё отражение. Щёки пылали. Зелёные глаза горели — но она не могла понять, от ярости или от чего-то ещё. Светлые волосы действительно растрепались, чёлка сбилась набок. А на шее, прямо под ухом, красовался яркий, отчётливый засос. — Чёрт, — прошептала она. Она пыталась замазать его тональным кремом, но он просвечивал. Пришлось надеть блузку с высоким воротником — благо, ноябрь, и это не выглядело странно. Волосы она оставила распущенными, чтобы прикрыть шею. Когда она вышла из ванной, Лазарев стоял в коридоре с её портфелем. Его голубые глаза сияли. Тёмные волосы были всё ещё влажными после душа. — Ты забыла, — он протянул ей портфель. — И это... прости, если я был слишком настойчив. Я просто соскучился. Очень. — Ничего, — она взяла портфель, избегая его взгляда. — Можно тебя поцеловать на прощание? Она заколебалась. Посмотрела в его голубые глаза, полные нежности. Потом кивнула. Он наклонился и поцеловал её в губы — легко, почти целомудренно. Но даже этот лёгкий поцелуй отозвался где-то в животе горячей волной. Она почувствовала вкус кофе на его губах. — Хорошего дня, Ириша моя, — прошептал он, отстраняясь. — Я буду ждать тебя. Она вышла из квартиры на ватных ногах. В лифте она прислонилась к стене и закрыла глаза. Её зелёные глаза, скрытые веками, жгли — то ли от усталости, то ли от непролитых слёз. Это было невозможно. Невозможно! Он целовал её. Он оставлял ей засосы. Он шлёпал её по попе. Он называл её Ириша, Ируша, Иринка-апельсинка — так, словно имел на это право. И он смотрел на неё своими голубыми глазами так, словно она была центром вселенной. А она... она реагировала. Её тело реагировало. Её сердце билось быстрее. Щёки краснели. И это было хуже всего. Потому что она не имела права на эти чувства. Это был не он. Это был продукт травмы, ложная версия Лазарева, фантом. Но когда он целовал её, фантом казался более реальным, чем всё остальное.