Амнезия

За окном моросил противный ноябрьский дождь, превращая Москву в серое, размытое пятно из огней и теней. В операционной номер четыре Склифосовского было стерильно и холодно. Белый свет безжалостно выхватывал каждую морщинку на лицах, каждую каплю пота, каждое движение. Ирина Алексеевна Павлова стояла у операционного стола. В свои сорок три она сохранила ту особенную, породистую красоту, которая с годами становится только острее. Высокие скулы, строгая линия губ, светлые волосы, убранные в каре с небрежной чёлкой. Зелёные глаза смотрели цепко, холодно. Пальцы в перчатках двигались с отточенной точностью — она была богом в этой операционной, и каждый здесь это знал. На столе лежал мужчина пятидесяти лет с аневризмой брюшной аорты. Случай сложный, но для Павловой — рабочий. — Зажим, — её голос звучал сухо, без эмоций. Операционная сестра мгновенно подала инструмент. Ирина склонилась ниже, продолжая препарировать ткани. Аорта пульсировала под её пальцами — тонкая, готовая в любой момент разорваться стенка. Она чувствовала этот ритм, этот пульс жизни, который мог оборваться от одного неверного движения. — Красиво идёте, Ирина Алексеевна, — раздался голос за её спиной. Она не обернулась. Она знала этот голос. Слишком хорошо знала. Лазарев Константин Германович. Ведущий хирург экстренной хирургии. Двадцать пять лет, выпускник Сеченовки с красным дипломом, золотые руки и самомнение размером с эту самую операционную. Брюнет с вечно взъерошенными тёмными волосами и голубыми глазами. Он стоял у неё за спиной, скрестив руки на груди, и наблюдал за её работой с той снисходительной полуулыбкой, которая выводила её из себя с первого дня их знакомства. — Лазарев, вы здесь зачем? — спросила она, не поднимая головы. — У вас своя операционная и свои пациенты. — Моя операционная освободилась, — он сделал шаг ближе, заглядывая в операционное поле. — А у вас тут интересный случай. Решил поучиться у мэтра. В его голосе не было ни капли искреннего уважения. Только насмешка, замаскированная под почтительность. — Учитесь молча, — отрезала Павлова. — Или покиньте помещение. — Аневризма брюшной аорты, — продолжал Лазарев, словно не слыша её. — Резекция с протезированием. Классика. А вы не думали попробовать эндоваскулярный метод? Меньше травматичности, быстрее реабилитация... — Лазарев! — она на мгновение подняла голову, и её зелёные глаза — холодные, как ноябрьское небо — встретились с его голубыми, в которых плясали смешинки. — Я практикую сосудистую хирургию с тех пор, как вы в школу ходили. Когда мне понадобится ваш совет, я сообщу вам повесткой. В операционной повисла тишина. Анестезиолог сделал вид, что увлечённо изучает показатели монитора. Операционная сестра старательно смотрела на инструменты. Лазарев усмехнулся. Та самая усмешка — наглая, мальчишеская, от которой ей хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Как скажете, Ирина Алексеевна, — он отступил на шаг, подняв руки в притворной капитуляции. — Просто хотел помочь. Дружеский жест, так сказать. — Мы не друзья, Лазарев. — О чём я бесконечно сожалею. Он развернулся и вышел из операционной, оставив после себя шлейф раздражения и запах дорогого парфюма — что-то с нотками древесины и цитрусов, совершенно неуместный в стерильной атмосфере. Ирина сделала глубокий вдох и заставила себя сосредоточиться. Руки не дрожали — профессиональная выдержка, выработанная десятилетиями. Но внутри всё кипело. Лазарев. Этот мальчишка появился в Склифе два года назад. Два года непрекращающейся головной боли. Молодой, талантливый, амбициозный — он ворвался в их размеренный коллектив как ураган. Хамил старшим, спорил с начальством, лез со своим мнением, когда его не спрашивали. И при этом оперировал так, что даже Салам Гафурович, старый циник и ветеран Склифа, качал головой: «Дар божий, Ирина Алексеевна. Дар божий с дурным характером». Она знала, что он талантлив. Именно поэтому она не выгнала его в первые же месяцы, хотя желание было почти непреодолимым. Талант — единственное, что она уважала безоговорочно. Но его манера держаться... Боже, дай ей сил. Лазарев смотрел на неё так, словно она была музейным экспонатом. Редким, ценным, но безнадёжно устаревшим. Он не говорил этого прямо — он был слишком умён для прямой конфронтации, — но каждая его улыбка, каждый взгляд кричали: «Твоё время прошло, бабушка. Дорогу молодым». — Ирина Алексеевна? — голос операционной сестры вернул её к реальности. — Протез, — скомандовала она. — Продолжаем. Она закончила операцию через два часа. Идеально. Как всегда. Аневризма иссечена, протез установлен, кровоток восстановлен. Мужчина будет жить. Сняв перчатки и маску, она вышла в предоперационную. Усталость навалилась свинцовой тяжестью — двенадцать часов на ногах, три операции подряд. В зеркале отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Она выглядела на все свои сорок три и ещё немного сверху. В ординаторской было шумно. Молодые врачи что-то обсуждали, смеялись. Лазарев сидел на подоконнике с чашкой кофе и что-то рассказывал, активно жестикулируя. При её появлении смех стих, но недостаточно быстро. — Ирина Алексеевна! — он соскочил с подоконника. — Как пациент? — Стабильно, — сухо ответила она, проходя к своему столу. — Лазарев, почему вы до сих пор здесь? Ваша смена закончилась три часа назад. — Ждал вас, — он улыбнулся той самой улыбкой. — Хотел пригласить на кофе. В неформальной обстановке. Поговорить о новых протоколах лечения аневризм... — Лазарев, — она села за стол и начала заполнять историю болезни, не глядя на него. — Я устала. У меня был тяжёлый день. Если у вас есть предложения по протоколам, оформите их письменно и оставьте в моей приёмной. Я рассмотрю. В рабочее время. — Вы всегда так заняты? — он подошёл ближе, опираясь руками о её стол. — Ирина Алексеевна, жизнь проходит. А вы всё в бумажках и в операционных. Когда вы последний раз ужинали не в одиночестве? Она подняла голову. Их взгляды встретились. Его — тёплые, с искоркой вызова. Её — ледяные. — Это не ваше дело, Лазарев. Идите домой. — Может, проводить вас? Поздно уже. Неспокойно в городе. — Я способна дойти до машины самостоятельно. Я делаю это последние двадцать лет, пока вы ещё учились завязывать шнурки. Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. На мгновение. Потом снова — привычная маска насмешника. — Как скажете, шеф, — он выпрямился и направился к выходу. У двери обернулся. — Знаете, однажды вы согласитесь. И удивитесь, что мир не рухнет. — Мир рухнет, Лазарев, — ответила она, не поднимая головы. — Идите уже. Он ушёл. Она слышала его удаляющиеся шаги, а потом — тишину ординаторской. Все остальные как-то незаметно испарились, не желая попадать под горячую руку. Ирина откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Господи, как же он её выматывал. Даже не столько его слова, сколько эта его манера — будто он знает что-то, чего не знает она. Будто она — загадка, которую ему интересно разгадать. Будто она — очередной вызов. Она ненавидела, когда к ней относились как к вызову. --- Константин Лазарев вышел из Склифа, глубоко вдохнув холодный ноябрьский воздух. Дождь прекратился, но асфальт блестел в свете фонарей, а в лужах отражались жёлтые квадраты окон. Он достал телефон. Три пропущенных звонка от девушки, с которой он недавно познакомился в баре. Марина? Маша? Он не помнил. Да и не хотел вспоминать. Вместо того чтобы перезвонить, он сунул телефон в карман куртки и направился в сторону Садового кольца. Хотелось пройтись. Проветрить голову. Чёртова Павлова. Она бесила его. Бесила своей неприступностью, своим ледяным спокойствием, своей манерой смотреть на него как на неразумного щенка. Он привык нравиться женщинам — молодым и не очень, пациенткам и коллегам. Его обаяние действовало безотказно. Но Ирина Алексеевна смотрела на него так, словно он был пустым местом. Или хуже — надоедливым насекомым. А ему до дрожи хотелось, чтобы она заметила его. По-настоящему заметила. Он сам не до конца понимал природу этого желания. Может, дело в том, что она была блестящим хирургом, и его профессиональное самолюбие требовало признания от лучших? Может, его привлекала её зрелая, строгая красота — так не похожая на кукольные лица девушек из его окружения? Может, ему просто нравилось дразнить её, выводить из себя, видеть, как в этих зелёных глазах появляется огонь? Он и сам не знал. Но когда он смотрел на Павлову, у него внутри что-то переворачивалось. И это «что-то» требовало действий. А она смотрела на него как на мальчишку. Ему было двадцать пять. Он окончил ординатуру лучшим на курсе, провёл больше сотни успешных операций, спас десятки жизней. У него были золотые руки — так говорили все, даже Салам Гафурович. Но для Павловой он оставался «этим Лазаревым», самоуверенным выскочкой, которого нужно ставить на место. Он помнил их первую встречу. Два года назад. Он только пришёл в Склиф, полный энтузиазма и желания доказать всему миру, что он лучший. Павлова тогда только стала главврачом — молодая для такой должности, но уже с железной репутацией. Он вошёл в её кабинет, представился, улыбнулся своей лучшей улыбкой. — Лазарев Константин Германович. Выпускник Сеченовки. Рад присоединиться к вашей команде. Она подняла глаза от бумаг, окинула его взглядом — быстрым, оценивающим, холодным — и сказала: — Очень приятно, доктор Лазарев. Расписание операций у старшей медсестры. Рекомендую ознакомиться с правилами внутреннего распорядка. Особое внимание обратите на пункт о субординации. И всё. Ни улыбки в ответ. Ни доброжелательного слова. Только сухой инструктаж. Он тогда вышел из кабинета с ощущением, что его окатили ледяной водой. Это было... непривычно. Он всегда нравился людям. Особенно женщинам. А эта женщина посмотрела на него как на строчку в штатном расписании. Не более. С тех пор он делал всё, чтобы привлечь её внимание. Спорил на конференциях. Предлагал новые методы. Шутил в её присутствии. Флиртовал — осторожно, на грани дозволенного. А она... она оставалась холодна как айсберг. Он помнил, как однажды случайно коснулся её руки, передавая историю болезни. Она отдёрнула пальцы так быстро, словно он был прокажённым. И посмотрела с таким отвращением, что у него внутри что-то оборвалось. Почему? Что он ей сделал? Чем заслужил эту холодность? Он не был наглым. Он был... настойчивым. Он видел в ней интересную женщину и не считал нужным это скрывать. Разве это преступление? Лазарев свернул в переулок, сокращая путь к метро. В этот час здесь было безлюдно — только редкие прохожие, спешащие домой, да припаркованные вдоль дороги машины. Он думал о Павловой. О том, как она стояла сегодня в операционной — прямая, сосредоточенная, с этими своими точными, выверенными движениями. О том, как свет операционных ламп падал на её лицо, делая его почти красивым. О том, как она прикусила губу, когда аорта начала кровить, и как быстро — молниеносно! — наложила зажим. Она была великолепна. И она его ненавидела. Из подворотни вышли трое. Лазарев заметил их периферийным зрением за секунду до того, как один из них преградил ему дорогу. — Слышь, братан, закурить есть? Он остановился. Сердце пропустило удар. Инстинкты, обострённые годами работы в экстренной хирургии, мгновенно оценили ситуацию. Трое. Молодые. Нетрезвые или обкуренные. Агрессивные. У одного в руке что-то блеснуло — нож или бутылка. — Не курю, — спокойно ответил он, пытаясь обойти их. Второй заступил путь. — А если поискать? — Денег нет, — Лазарев поднял руки, показывая пустые ладони. — Парни, я просто иду домой. У меня нет ничего ценного. — Часы неплохие, — заметил третий, подходя ближе. — И телефон. Давай сюда. — Телефон могу отдать, — он медленно полез в карман куртки. — Часы — память об отце. Не стоят ничего. Первый хохотнул: — Слышь, какой вежливый! Память об отце... А если мы тебя по башке стукнем — тоже память будет? Лазарев вытащил телефон и протянул его тому, что был ближе. Тот схватил его, сунул в карман. — Часы, — напомнил он. — Часы не отдам. Это была ошибка. Он знал это. Но в нём вдруг проснулось то самое упрямство, которое Павлова называла «мальчишеской гордостью». Часы действительно были отцовскими. Единственное, что осталось от отца, погибшего десять лет назад. — Ах ты гондон... Удар. Он не заметил, откуда он прилетел. Что-то твёрдое — кастет? рукоять ножа? — обрушилось на его голову сбоку. Перед глазами вспыхнул белый свет, мир покачнулся, и он рухнул на мокрый асфальт. — Часы снимай! Да быстрее! — Слышь, он вообще дышит? — Да плевать! Ты че, ментам нас сдашь, сука?.. Он слышал голоса как сквозь вату. Боль пульсировала в виске, растекалась по всей голове. Асфальт был холодным и мокрым. Он попытался подняться, но тело не слушалось. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — размытый свет фар и чей-то крик: «Эй! Вы что творите?! Полиция!» А потом — ничего. --- В приёмный покой Склифа его привезли через сорок минут. Ирина Алексеевна уже собиралась домой, когда ей позвонил дежурный врач. — Ирина Алексеевна, у нас ЧП. Лазарева привезли. Внутри у неё что-то оборвалось. Она сама не поняла, почему сердце вдруг забилось быстрее. Лазарев — не её пациент. У неё нет причин волноваться за него. Он просто коллега. Надоедливый, раздражающий коллега, который час назад вывел её из себя. — Что с ним? — спросила она, стараясь сохранить ровный голос. — Черепно-мозговая травма. Напали в переулке. Состояние тяжёлое. Черепно-мозговая травма. Тяжёлое состояние. Она закрыла глаза. Перед мысленным взором встало его лицо — молодое, дерзкое, с этой невыносимой улыбкой. «Ждал вас. Хотел пригласить на кофе». — Я сейчас спущусь, — сказала она. --- В реанимации было тихо. Пикали мониторы, шипели аппараты ИВЛ. На койке, подключённый к капельнице и датчикам, лежал Лазарев. Она вошла и остановилась у порога, не в силах сделать шаг вперёд. Он был бледен как простыня. Голова забинтована — белая повязка уже пропиталась кровью. Глаза закрыты. Лицо беззащитное, почти детское. В этом состоянии — без своей обычной маски насмешника — он выглядел младше своих двадцати пяти. Почти мальчик. — Ирина Алексеевна, — к ней подошёл дежурный невролог, Роман Борисович, пожилой, опытный врач. — Состояние стабилизировали. Ушиб головного мозга тяжёлой степени. Сделали КТ. Очаговое поражение височной и лобной долей. Гематома небольшая, решили не оперировать — есть шанс, что рассосётся. Но... — Но? — она повернулась к нему. — Высок риск амнезии. Ретроградной или антероградной. Мы не узнаем, пока он не придёт в себя. Амнезия. Слово повисло в воздухе. — Когда он придёт в себя? — Должен в ближайшие часы. Жизненные показатели стабильные, организм молодой. Шансы хорошие. — Хорошо, — она кивнула, не сводя глаз с Лазарева. — Я останусь. — Ирина Алексеевна, вы же с утра на ногах... — Я сказала — я останусь. Роман Борисович знал этот тон. Он кивнул и вышел, оставив её одну. Она села на стул рядом с койкой. Сумка с вещами осталась висеть на плече, пальто она так и не сняла. В реанимации было прохладно, но она не чувствовала холода. Лазарев лежал неподвижно. Его дыхание было ровным, но слабым. Ресницы чуть подрагивали — то ли от боли, то ли от сновидений. Она смотрела на него и чувствовала странное, непривычное ощущение в груди. Что-то среднее между тревогой и виной. Если бы она не отшила его так резко... Если бы согласилась на этот дурацкий кофе... Он бы не пошёл один через переулок? Или всё равно пошёл бы? Она не знала. И это незнание мучило. Прошёл час. Потом ещё один. Ирина задремала в кресле, но сон был чутким, прерывистым. Ей снилась операционная, Лазарев с инструментом в руке, его голос: «Вы всегда так заняты? Жизнь проходит...» — И... рин... Она проснулась мгновенно, словно от толчка. На койке что-то изменилось. Лазарев открыл глаза. Они были мутными, расфокусированными — он смотрел в потолок, не узнавая окружающего. Его пальцы слабо шевелились, сжимая край простыни. — Константин Германович? — она встала, наклонилась к нему. — Вы меня слышите? Он моргнул. Перевёл взгляд на неё. Долго всматривался, словно пытался сфокусироваться. — Вы... — голос был хриплым, едва слышным. — Где я? — Вы в Склифосовском. В реанимации. На вас напали. У вас травма головы. — В Склифе... — он облизал пересохшие губы. — Я... я хирург. Я здесь работаю. — Да, — она кивнула. — Вы хирург. Вы Константин Германович Лазарев. — Я знаю, — он слабо улыбнулся. — Я помню своё имя. Она выдохнула с облегчением, которое удивило её саму. Помнит имя — уже хорошо. — Как вы себя чувствуете? — спросила она профессиональным тоном. — Голова болит? Тошнота? Головокружение? — Голова... — он поморщился. — Как будто по ней кувалдой прошлись. Но терпимо. А вы... Он смотрел на неё. Всматривался. В его глазах появилось что-то новое — не привычная насмешка, не дерзкий вызов, а что-то другое. Тёплое. Почти нежное. — Вы Ирина, — сказал он. Это был не вопрос — утверждение. И прозвучало это странно. Без отчества. Без сухого «Ирина Алексеевна». Просто «Ирина» — так, словно они были давно и близко знакомы. — Ирина Алексеевна, — поправила она автоматически. — Ира, — повторил он, и его губы растянулись в улыбке. Слабой, но искренней. — Моя Ира. Она замерла. — Что? — Я рад, что ты здесь, — он попытался приподнять руку, словно хотел дотронуться до неё, но сил не хватило. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда рядом, когда я нуждаюсь в тебе. — Лазарев, — её голос стал холоднее. — Вы ударились головой. У вас может быть спутанность сознания. Я вызову невролога. Она повернулась, чтобы нажать кнопку вызова, но его голос остановил её: — Подожди. Не уходи. В его голосе было столько мольбы, что она замерла. — Что вы помните? — спросила она, поворачиваясь. — Последнее, что вы помните перед тем, как очнуться здесь? Он нахмурился — очевидно, попытка вспомнить причиняла боль. — Я... я вышел из больницы. Было темно. Дождь. Потом... не помню. Какие-то обрывки. А до этого... — он снова посмотрел на неё, и его взгляд стал мягким. — До этого мы поссорились. В операционной. Ты была на меня сердита. Я приглашал тебя на кофе, а ты отказала. Как всегда. Она вздрогнула. — Вы помните наш разговор в ординаторской? — Конечно, — он попытался кивнуть, но тут же сморщился от боли. — Я помню всё. Ты сидела за столом, заполняла бумажки, злилась на меня. Я сказал, что однажды ты согласишься на кофе, и мир не рухнет. А ты сказала: «Мир рухнет, Лазарев». И я ушёл. Это было точное описание их сегодняшнего разговора. Абсолютно точное. Он помнил детали — это исключало антероградную амнезию. Но ретроградная... — Какое сегодня число? — спросила она. Он задумался. — Ноябрь. Одиннадцатое? Двенадцатое? Не помню точно. Я вообще плохо слежу за датами. — Год? — Две тысячи... — он замолчал. Нахмурился. В его глазах появилась растерянность. — Две тысячи... Я не помню. В палату вошёл Роман Борисович. — Очнулся? Отлично! — он подошёл к койке, взял Лазарева за запястье, проверяя пульс. — Как самочувствие, Константин Германович? — Паршиво, — честно ответил тот. — Голова болит. И... я не помню, какой сейчас год. — Это ожидаемо, — кивнул невролог. — Ретроградная амнезия. Временная потеря памяти на события, предшествовавшие травме. В вашем случае, похоже, выпали последние два года или около того. Это обратимо. Память может вернуться через несколько дней или недель. Иногда — спонтанно, иногда — постепенно. — Два года? — Лазарев перевёл взгляд на Ирину. — Но я помню вас. Я помню нашу ссору. Я помню, что работаю в Склифе. — События, связанные с сильными эмоциями, иногда сохраняются, — пояснил Роман Борисович. — Или могут сохраниться частично. То, что вы помните Павлову, — хороший знак. Значит, глубокие структуры памяти не пострадали. — Я помню Павлову, — повторил Лазарев, и в его голосе прозвучала странная интонация. Не насмешка. Не вызов. Что-то совсем другое. — Я помню её очень хорошо. Ирина почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Константин Германович, — осторожно сказал Роман Борисович. — Вы помните, какие отношения связывали вас с Ириной Алексеевной до травмы? Лазарев перевёл взгляд с невролога на Павлову. Его голубые глаза встретились с её зелёными. И он улыбнулся. Той самой улыбкой. Но теперь в ней не было насмешки. Только тепло и какая-то удивительная, невозможная нежность. — Конечно, — сказал он. — Как я могу забыть любимую женщину? Которая к тому же моя начальница. В палате повисла тишина. Ирина стояла, замерев на месте. Её сердце — то самое сердце, которое она считала заледеневшим и неуязвимым, — пропустило удар. Потом ещё один. Любимую женщину. Любимую. Женщину. Боже. — Ирина Алексеевна, — голос Романа Борисовича звучал осторожно. — Мне нужно обсудить с вами тактику ведения пациента. — Да, — она заставила себя отвести взгляд от Лазарева. — Да, конечно. Она вышла в коридор. Ноги были ватными, но она держалась прямо — профессиональная привычка, не подводившая даже в самые абсурдные моменты. Роман Борисович закрыл за собой дверь. — Это ретроградная амнезия с конфабуляциями, — сказал он вполголоса. — Утрата памяти на определённый период и замещение пробелов ложными воспоминаниями. Довольно редкая форма, но при травмах височной доли — возможная. — Ложными воспоминаниями, — повторила она. — То есть он... придумал, что мы с ним... — Похоже на то. В его мозгу образовались ложные связи. Он помнит вас, помнит какие-то эмоции, связанные с вами, но интерпретирует их неверно. Возможно, его реальное отношение к вам — каким бы оно ни было — трансформировалось в романтическое чувство. Реальное отношение. Ненависть. Соперничество. Раздражение. И это трансформировалось в... — Как долго это продлится? — Не могу сказать точно. Недели. Месяцы. Возможно, память вернётся спонтанно, и ложные воспоминания исчезнут. А возможно... — он замялся. — Что? — Возможно, ему потребуется помощь, чтобы восстановить реальную картину. Но резкое разрушение ложных воспоминаний может привести к психологической травме и ухудшению состояния. В таких случаях мы рекомендуем пациенту не противоречить. Не спорить с его версией реальности. Постепенно, по мере восстановления памяти, ложные воспоминания вытеснятся истинными. — Не противоречить, — она невесело усмехнулась. — То есть я должна... подыгрывать? Делать вид, что мы с ним... — На какое-то время — да. Ради его психического здоровья. Стресс от разрушения ложных воспоминаний может быть сопоставим с травмой от реальной потери. Если вы сейчас скажете ему правду — что между вами ничего нет, что он заблуждается, — это может вызвать острый психоз, депрессию, откат в восстановлении. Я понимаю, это сложно, Ирина Алексеевна. Особенно учитывая ваши... настоящие отношения. Но я прошу вас как врач врача — потерпите. Хотя бы до первых признаков восстановления памяти. Она молчала. Мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Подыгрывать. Притворяться его возлюбленной. Терпеть его прикосновения, его улыбки, его «любимая женщина». Того самого Лазарева, который ещё вчера выводил её из себя одним своим видом. Это невозможно. Это просто невозможно. Но она была врачом. И она знала — то, что говорит Роман Борисович, правда. Резкое вмешательство в психику пациента с конфабуляциями чревато тяжёлыми последствиями. — Я поняла, — сказала она наконец. — Я сделаю то, что нужно. — Спасибо, Ирина Алексеевна. Я знаю, как вам непросто. Она почти рассмеялась. Непросто. Он даже не представлял, насколько. Когда она вернулась в палату, Лазарев уже сидел на койке — бледный, осунувшийся, но с живым блеском в глазах. При виде неё он просиял. — Ира! Я уже начал волноваться. О чём вы там шептались? — Обсуждали ваше состояние, — она подошла ближе, но остановилась на безопасном расстоянии. — Вам нужен покой. Никаких волнений. — Мне нужна ты, — он протянул к ней руку. — Иди сюда. Она колебалась. Секунда. Две. Потом сделала шаг и взяла его за руку — осторожно, словно прикасалась к раскалённому металлу. Его пальцы сжали её ладонь. Горячие. Сильные. Совсем не слабые, как можно было ожидать от пациента с травмой головы. — Я так испугался, когда очнулся, — тихо сказал он. — Не понимал, где я. Но потом увидел тебя — и всё встало на свои места. Ты мой якорь, Ир. Мой ориентир. Всегда была им. Она не знала, что ответить. К счастью, он не ждал ответа. Он просто держал её за руку и смотрел на неё с таким обожанием, что ей становилось дурно. Это неправильно. Это всё неправильно. Но она должна. — Вам... тебе нужно отдыхать, — выдавила она. — Закрывай глаза. Спи. — Останешься со мной? — Да. Я буду рядом. Он улыбнулся — блаженно, по-детски — и закрыл глаза. Его дыхание постепенно выровнялось, пальцы расслабились, но он так и не выпустил её руку. Ирина сидела у его постели и думала о том, в какой абсурд превратилась её жизнь. Человек, которого она терпеть не могла, держал её за руку как величайшую драгоценность. И она не могла — не имела права — её вырвать.