Амнезия

Ноябрь подходил к концу, и Москва готовилась к зиме. За окнами квартиры Павловой кружились редкие снежинки — первые в этом году. Они падали на тёмный асфальт и тут же таяли, оставляя мокрые следы. Ирина стояла у окна в гостиной с чашкой кофе в руках и смотрела на это белое кружение. За её спиной, на диване, лежал Лазарев — он читал какую-то книгу по сосудистой хирургии из её библиотеки, время от времени делая пометки на полях. Его тёмные волосы были взъерошены, голубые глаза прищурены — он погрузился в чтение с головой. Прошло почти две недели с тех пор, как он поселился у неё. Две недели вынужденной близости, которая странным образом становилась всё менее вынужденной. Ирина замечала за собой пугающие перемены. Она привыкла к его присутствию. К его голосу, доносящемуся из соседней комнаты. К его запаху на подушках. К его манере петь в душе — фальшиво, но с энтузиазмом. К его постоянным прикосновениям — она уже не вздрагивала от них, а иногда даже льнула в ответ. Это пугало её больше всего. — Ир, — позвал он, не отрываясь от книги. — Тут в главе про аневризмы аорты описан метод, который мы не используем. Эндоваскулярное протезирование. Почему? Она обернулась. Он сидел на диване, поджав одну ногу под себя, и хмурился, глядя в книгу. Совершенно домашний. Совершенно... родной. — Потому что у нас нет необходимого оборудования, — ответила она. — И специалистов, обученных этому методу. — А ты бы хотела его внедрить? — Да. Я писала заявки в департамент. Пока без ответа. — Странно, — он отложил книгу. — Я почему-то думал, что мы это уже обсуждали. У меня такое чувство, что я помню этот разговор. Ирина напряглась. Это было плохим знаком. Или хорошим? Она не знала. — Может быть, обсуждали, — осторожно сказала она. — Ты не помнишь? — Нет, — он потёр висок. — Какие-то обрывки. Иногда перед глазами всплывают картинки. Разговоры. Но я не могу их ухватить. Как будто смотришь сон и просыпаешься в самом интересном месте. — Это нормально, — она подошла и села рядом с ним. — Роман Борисович говорил, что память будет возвращаться постепенно. Обрывками. — А если она не вернётся? — он посмотрел на неё, и в его голубых глазах промелькнул страх. — Если я никогда не вспомню нас? — Вспомнишь, — она накрыла его ладонь своей. — Потерпи ещё немного. Он перевернул руку и переплёл их пальцы. — Знаешь, что странно? — сказал он тихо. — Я помню, как мы ссорились. Помню, как ты злилась на меня. Помню твоё лицо, когда я что-то не то сказал на конференции. Помню твои глаза — они становились такими ледяными, что у меня мурашки бежали по коже. А вот хорошее... хорошее помню хуже. Потому что хорошего не было, мысленно ответила Ирина. Мы только и делали, что ссорились. — Это особенность памяти, — сказала она вслух. — Негативные эмоции запоминаются лучше. Они ярче. — Но я помню, что любил тебя, — он сжал её пальцы. — Это я помню очень хорошо. Это не эмоция. Это факт. Как то, что солнце встаёт на востоке. У Иры перехватило дыхание. Она смотрела в его голубые глаза и видела в них такую искренность, такую чистую, незамутнённую уверенность, что ей становилось больно. Потому что это было неправдой. Он не любил её. Он её ненавидел. Или, в лучшем случае, она его раздражала. Но эти слова — «я помню, что любил тебя» — звучали как истина. Как его личная истина, рождённая травмированным мозгом. А она не могла его разубедить. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я тоже это знаю. Это была полуправда. Она знала, что он так думает. И этого было достаточно. В этот вечер Ирина вернулась с работы позже обычного. День был тяжёлым: две экстренные операции, совещание с департаментом, проверка документации. Она еле держалась на ногах. Светлые волосы выбились из причёски, чёлка прилипла ко лбу, зелёные глаза покраснели от усталости. В квартире было тихо. Лазарев не вышел встречать её в прихожую, как обычно. Она нахмурилась и прошла в гостиную. Он спал на диване. Книга выпала из его рук и лежала на полу. Сам он свернулся калачиком, поджав колени к груди — поза, которая у взрослых людей бывает только во сне, когда они беззащитны. Его тёмные волосы разметались по подушке. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он тяжело дышал во сне, иногда вздрагивая. Ирина замерла. Она впервые видела его спящим после больницы — обычно он просыпался раньше неё. Она подошла ближе, наклонилась, поправила плед, который сполз на пол. Её рука случайно коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. — Костя, — тихо позвала она, присаживаясь рядом. — Костя, проснись. Он застонал во сне. Его веки дрогнули. Губы зашевелились, произнося что-то неразборчивое. — Нет... — прошептал он. — Не надо... пожалуйста... Ирина напряглась. Ночной кошмар. Это могло быть последствием травмы — Роман Борисович предупреждал о таком. — Костя, — она легонько потрясла его за плечо. — Проснись. Это сон. Он вскрикнул и резко сел. Его голубые глаза были дикими, непонимающими. Он озирался по сторонам, словно не узнавая комнату. — Тихо, тихо, — она взяла его за руку. — Ты дома. Ты в безопасности. Это был сон. — Ира? — его голос был хриплым. — Ира... — Да, это я. Я здесь. Он посмотрел на неё — и вдруг притянул к себе, сжал в объятиях так сильно, что она охнула. — Господи, — прошептал он ей в плечо. — Мне приснилось... приснилось, что ты уходишь. Что ты говоришь, что никогда меня не любила. Что всё это была игра. Ирина замерла в его объятиях. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Это был просто сон, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаю, — он отстранился, заглянул ей в лицо. — Но это было так реально. Ты стояла в дверях и говорила: «Я никогда тебя не любила, Лазарев. Ты был для меня просто коллегой. Надоедливым коллегой». А потом ты ушла. Ирина побледнела. Это было слишком близко к правде. Почти дословно то, что она могла бы сказать ему до травмы. — Сны — это просто сны, — она погладила его по щеке, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. — Они ничего не значат. Я здесь. Я никуда не ухожу. Он выдохнул, прижался лбом к её лбу. — Прости, — прошептал он. — Я как маленький. Кошмары, страхи... это всё травма. Я знаю. Просто... — Просто что? — Просто я боюсь тебя потерять, — он закрыл глаза. — Ты — единственное, что держит меня на плаву. Если ты уйдёшь... я не знаю, что буду делать. Ирина почувствовала, как к горлу подступает комок. Она гладила его по волосам, по спине, успокаивая, как ребёнка. И думала о том, что однажды — когда память вернётся — он узнает правду. И тогда этот страх станет реальностью. — Я не уйду, — прошептала она. — Спи. Я рядом. Он снова лёг, но не отпустил её руку. Так и заснул, держась за неё, словно за якорь. Ирина сидела рядом, смотрела на его лицо — умиротворённое теперь, спокойное — и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное. Что-то, чему она боялась дать название. Следующее утро началось с больницы. Лазареву предстояло первое появление на работе — пока только в качестве консультанта, без операций. Он нервничал, хотя и пытался это скрыть. — Я выгляжу нормально? — спросил он, поправляя воротник рубашки перед зеркалом в прихожей. Ирина окинула его взглядом. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, никакого галстука — он терпеть не мог галстуки. Тёмные волосы уложены, но всё равно немного взъерошены. Голубые глаза блестят от предвкушения. — Нормально, — сказала она. — Веди себя прилично. — Когда это я вёл себя неприлично? — он улыбнулся той самой мальчишеской улыбкой. — Постоянно, — отрезала она, но в её голосе не было прежней резкости. Они спустились в лифте, сели в машину — сегодня Ирина была за рулём. Лазарев смотрел в окно на проплывающие улицы и молчал. Она чувствовала его напряжение. — Боишься? — спросила она. — Нет, — он покачал головой. — Просто... странно. Я работаю в Склифе уже два с лишним года. Но я не помню этого. Я помню больницу другой. Помню других людей на некоторых должностях. Это как прийти в знакомое место и обнаружить, что оно изменилось. — Ты быстро адаптируешься. — С тобой — да. В Склифе их встретили по-разному. Кто-то искренне радовался возвращению Лазарева — медсёстры, молодые ординаторы, несколько коллег-хирургов. Кто-то смотрел настороженно — те, кто знал о его амнезии и ложных воспоминаниях. Ирина ловила на себе шепотки и взгляды, но игнорировала их. Салам Гафурович лично встретил их в отделении. — Лазарев! — он хлопнул его по плечу. — Живой, чертяка! А я уж думал, ты на больничном решил до пенсии сидеть. — Не дождётесь, Салам Гафурович, — улыбнулся Костя. — Помнишь меня, значит? — Вас — да. Вы были завотделением, когда я пришёл. — И сейчас завотделением, — хмыкнул Салам. — Только седины прибавилось. Ладно, иди в ординаторскую, там тебя уже ждут. Лазарев кивнул и пошёл по коридору — уверенно, словно знал каждый поворот. Ирина смотрела ему вслед и молилась про себя, чтобы всё прошло гладко. Первая половина дня прошла спокойно. Костя сидел в ординаторской, консультировал молодых врачей по историям болезней, просматривал снимки. Он делал это с той же уверенностью, что и раньше, и Ирина с облегчением заметила, что профессиональные навыки не пострадали. Но ближе к обеду случилось то, чего она боялась. В экстренную приёмную поступил пациент — мужчина сорока лет с ножевым ранением брюшной полости. Задета печень, селезёнка, началось внутреннее кровотечение. Счёт шёл на минуты. Ирина была в операционной, когда ей сообщили. Она как раз заканчивала плановую резекцию аневризмы — операция прошла успешно, пациент был стабилен. — Ирина Алексеевна! — в операционную вбежала медсестра. — Нужна ваша консультация в экстренной. Ножевое в живот. Задеты печень и селезёнка. Лазарев уже там. — Лазарев? — она нахмурилась. — Ему нельзя оперировать. — Он не оперирует. Он консультирует. Ирина быстро закончила операцию, сняла перчатки и поспешила в экстренную операционную. Там уже кипела работа: анестезиолог вводил наркоз, хирурги готовили инструменты. И над всем этим возвышался Лазарев — он стоял у стола, указывая на что-то на снимке КТ. — Разрез нужно делать здесь, — говорил он уверенно. — Расширенный доступ. Если начнём с лапароскопии, потеряем время. Ему нужно открытое вмешательство. — Лазарев, — позвала Ирина, входя. Он обернулся. Его голубые глаза горели тем самым огнём, который она так хорошо знала — огнём хирурга, готового к бою. — Ирина Алексеевна, — официально произнёс он. — У пациента разрыв печени, повреждение селезёнки, внутреннее кровотечение. Я рекомендую расширенную лапаротомию. — Это не ваша операция, — напомнила она. — Я знаю. Но пока вы шли, мы теряли время. Она стиснула зубы. Это был тот самый Лазарев — самоуверенный, дерзкий, лезущий поперёк батьки в пекло. Тот, которого она терпеть не могла. Но он был прав. — Готовьте лапаротомию, — скомандовала она. — Лазарев, отойдите от стола. — Я могу ассистировать... — Вы не допущены к операциям! — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Это приказ. В операционной повисла тишина. Все замерли. Лазарев смотрел на неё — и в его глазах она увидела что-то новое. Не обиду. Не гнев. А что-то похожее на... понимание? — Как скажете, Ирина Алексеевна, — сказал он спокойно и отошёл от стола. Она заняла его место. Операция началась. Следующие два часа она работала на автомате. Разрез, зажимы, ушивание. Печень — восстановить кровоток, остановить кровь. Селезёнка — удалить, слишком сильно повреждена. Внутреннее кровотечение остановлено, дренажи установлены. Пациент будет жить. Когда она вышла из операционной, уставшая и взмокшая, Лазарев стоял в коридоре. Он ждал её. — Красивая работа, — сказал он. — Особенно с печенью. Я бы не справился лучше. — Спасибо, — сухо ответила она. — Я хотел извиниться, — он шагнул ближе. — За то, что вмешался. Я понимаю, что не должен был. Но я увидел снимки и... не мог стоять в стороне. — Это ваша обычная проблема, Лазарев, — она стянула шапочку с головы, распуская светлые волосы. — Вы не умеете стоять в стороне. Вы лезете, куда вас не просят. — Знаю, — он усмехнулся. — Ты мне это уже говорила. Сто раз. До травмы. Она замерла. — Ты помнишь? — Какие-то обрывки, — он пожал плечами. — Помню, что мы часто ссорились. Из-за этого. Из-за моего характера. — Мы не просто ссорились, — сказала она тихо. — Мы... Она осеклась. Чуть не сказала лишнего. — Мы? — он смотрел на неё внимательно. — Мы спорили о методах лечения, — закончила она уклончиво. — Профессиональные дискуссии. — Профессиональные дискуссии, — повторил он с иронией. — Во время которых ты готова была меня убить. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть, — он подошёл ближе, огляделся — коридор был пуст — и взял её за руку. — Я помню твой взгляд. Вот такой, как сейчас в операционной. Ледяной. Сверкающий. «Лазарев, отойдите от стола!» — он спародировал её интонацию, но беззлобно, с теплотой. — Мне тогда казалось, что ты меня ненавидишь. Ирина молчала. Её сердце билось быстро-быстро. — Но ты не ненавидела, — продолжил он тихо. — Правда? Потому что иначе мы бы не были вместе. — Не ненавидела, — прошептала она, и это была самая большая ложь в её жизни. Он улыбнулся, поднёс её руку к губам и поцеловал. Прямо в больничном коридоре. Прямо на глазах у проходящей мимо медсестры, которая сделала вид, что ничего не заметила. — Я пойду, — сказал он. — У меня ещё консультации. А ты отдохни. Ты устала. И ушёл. Ирина прислонилась к стене и закрыла глаза. «Ты не ненавидела». Нет. Она ненавидела. Ещё как ненавидела. Но теперь... Теперь она уже ни в чём не была уверена. Вечером они вернулись домой вместе. Лазарев был оживлён — первый день на работе прошёл успешно, он чувствовал себя нужным, полезным. Ирина была молчалива, переваривая события дня. — О чём думаешь? — спросил он, когда они ужинали на кухне. — О работе. — Врёшь, — он улыбнулся. — Ты думаешь о том, что случилось в операционной. — Ничего особенного не случилось. — Случилось, — он отложил вилку, посмотрел на неё серьёзно. — Ты поставила меня на место. Жёстко. Как раньше. — Ты заслужил. — Возможно, — он вздохнул. — Я действительно не должен был вмешиваться. Но понимаешь... я чувствую себя бесполезным. Все вокруг работают, спасают жизни, а я сижу на скамейке запасных. Это тяжело. Ирина посмотрела на него. Он сидел напротив — молодой, сильный, полный энергии, которая не находила выхода. Его тёмные волосы были взъерошены, голубые глаза смотрели с плохо скрываемой фрустрацией. Она понимала его. Слишком хорошо понимала. — Ещё неделя, — сказала она мягче. — И Роман Борисович допустит тебя к операциям. Потерпи. — Терплю, — он криво усмехнулся. — Из последних сил. Знаешь, я думал, что за время больничного отдохну, высплюсь. А на самом деле я устаю больше, чем от операций. От безделья устаю. — Тогда помоги мне с документацией, — предложила она. — Хочешь? — Документация? — он скривился. — Ненавижу бумажки. — Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Поэтому и предлагаю. Будешь знать, как лезть в мою операционную. Он рассмеялся — искренне, открыто. — Вот это ты называешь наказанием? Документация? Ты страшная женщина, Ирина Алексеевна. — Я в курсе, — она позволила себе улыбнуться шире. После ужина они расположились в гостиной. Лазарев сидел на полу, разложив вокруг себя папки с историями болезней — Ирина всерьёз поручила ему проверить отчётность за последний квартал. Сам он смотрел на бумаги с отвращением, но работал. Она сидела в кресле, читая медицинский журнал, и время от времени поглядывала на него. — У тебя ужасный почерк, — заметил он, вчитываясь в её записи. — Зато разборчивый. — Ничего подобного. Вот это что за слово? — «Аневризма». — А я думал, «арбуз», — он фыркнул. Она не выдержала и рассмеялась. Он поднял голову и уставился на неё. — Ты смеёшься, — сказал он удивлённо. — Я впервые слышу, как ты смеёшься. — Неправда. Я смеюсь. — Раньше — может быть. Но после травмы — нет, — он отложил бумаги и подошёл к ней, сел на подлокотник кресла. — У тебя красивый смех. Тебе нужно смеяться чаще. Ирина смутилась. Она действительно редко смеялась — жизнь не располагала. Но сейчас, в этот момент, в компании этого невозможного человека, что-то внутри неё отпустило. — Я постараюсь, — сказала она. Он наклонился и поцеловал её — легко, в уголок губ. — Вот так, — прошептал он. — А теперь давай заканчивать с этой чёртовой документацией, и я сделаю нам чай. В этот вечер Ирина впервые за долгое время чувствовала себя... счастливой. Это было странно. Неправильно. Опасно. Но она ничего не могла с собой поделать. Ночью он снова кричал во сне. Ирина проснулась от звука, донёсшегося из спальни. Глухой стон. Потом — крик, полный ужаса. Она вскочила с кровати в гостевой и бросилась в спальню. Лазарев метался по постели. Простыни скомкались, подушка упала на пол. Его лицо было искажено, на лбу выступил пот. Он что-то бормотал — неразборчиво, но с такой мукой в голосе, что у Ирины сжалось сердце. — Костя! — она села на край кровати, взяла его за плечи. — Костя, проснись! Он резко распахнул глаза. В лунном свете, падающем из окна, его голубые глаза казались почти чёрными — расширенные, дикие, полные ужаса. — Ира? — прошептал он. — Ира... — Я здесь. Это был сон. — Там была ты, — он сел, тяжело дыша. — Ты уходила. Я бежал за тобой, но не мог догнать. А потом ты обернулась и сказала... — Что я сказала? — «Ты мне никогда не был нужен. Ты был ошибкой». Ирина почувствовала, как холодеет внутри. Эти слова — почти те самые, что она сказала ему два года назад во время их самой страшной ссоры. Тогда она была в ярости — он опять влез в её операцию, опять спорил, опять ставил под сомнение её профессионализм. И она сорвалась: «Вы были ошибкой, Лазарев! Ошибкой в моём отделении, ошибкой в моей больнице, ошибкой в моей жизни!» Он тогда побледнел. Ничего не ответил. Просто вышел. А на следующий день вёл себя так, словно ничего не случилось. Но она помнила его глаза — в них что-то погасло. И вот теперь, два года спустя, это возвращалось к ней. К ним. — Это был сон, — повторила она, обнимая его. — Просто сон. Он прижался к ней, уткнулся лицом в изгиб её шеи. Она чувствовала, как колотится его сердце — быстро, испуганно. — Почему мне это снится? — спросил он глухо. — Почему мне снится, что ты уходишь? — Может быть, ты боишься, что я уйду. — Я боюсь, — признался он. — Каждый день боюсь. Ты такая... сильная. Независимая. Я иногда смотрю на тебя и думаю: что она во мне нашла? Я же просто мальчишка. — Костя... — Нет, дай сказать, — он отстранился, заглянул ей в глаза. — Я знаю, что я моложе. Знаю, что у меня характер не сахар. Знаю, что я тебя бешу. Я это всё знаю. Но я люблю тебя. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела, что выбрала меня. Ирина смотрела в его голубые глаза, полные такой искренности, такой беззащитной любви, и чувствовала, как разбивается её сердце. — Я не жалею, — прошептала она. И в этот момент это была правда. Он замер на секунду — всего на секунду, — вглядываясь в её зелёные глаза, в которых лунный свет рисовал серебряные искры. А потом его губы накрыли её рот.